Часть 2

      Стрельбище встречает Вольфер гнетущей тишиной. Странно. Обычно тут не протолкнуться от новобранцев. Обычно шум автоматной очереди и одиночные выстрелы пистолета слышны за километр. Но не сегодня. Интересно почему... Вольфер не долго об этом думает, берет любимую снайперскую винтовку, любовно поглаживая по дулу. — Привет, красавица, давай потренируемся.       L96A1 удобно ложится в руки не смотря на то, что рост девушки совершенно не соответствует размеру оружия. Вольфер любовно и почти нежно ставит винтовку на подставку, укладываясь животом на землю. Стрельба из положения лёжа это то, что ей нравится больше всего. Удобное положение, гораздо удобнее, чем неустойчивое положение на ветке дерева, хотя и такое практиковалось. Штейн медленно вдыхает, снимает оружие с предохранителя, смотрит в оптический прицел, целится и на выдохе нажимает на спусковой крючок. Пуля пробивает цель точно там, где ей необходимо. Ни единой погрешности.       Как участник ОТГ-141 она обязана уметь стрелять, владеть ножом и рукопашным боем, помимо своей основной задачи. За два года Анхель научилась мастерски владеть снайперской винтовкой, предпочитая именно ее чему-либо иному, но в отсутствии выбора подойдет и что-то другое. Курсы от лейтенанта Гоуста по метанию ножей каждый раз заканчиваются тем, что Вольфер получает по затылку. Впрочем, по затылку получают многие, кто один на один тренируется с Райли. Это не удивительно. Разве что только Соуп не получает... Потому что быстро бегает. "Кто быстро бегает — пизды не получает". Но у Штейн есть подозрение, что там скрыто что-то иное, хотя копать глубже она не собирается. Это не её дело. — Стреляем, сержант? А я наивно полагал, что у нас сейчас должно быть занятие по метанию ножей.       Вот и всё. Представление окончено. Пострелять в тишине и спокойствии не удастся. Анхель тяжело вздыхает и поворачивает голову на звук голоса. Гоуст. Конечно Гоуст. — Прошу простить, лейтенант. Выдалась свободная минута, решила потренироваться в стрельбе из положения лёжа.       Девушка поднимается с земли, любовно поднимая с земли свою любимую красавицу винтовку. Взглянув на мужчину, девушка бегает взглядом по пугающей маске. Он ее хоть когда-нибудь снимает? Серый взгляд останавливается на холодных карих глазах в обрамлении светлых ресниц. Его как обычно не прочитать. Это вам не МакТавиш, у которого в глазах можно роман-эпопею читать. — Сворачивайся, сержант. Стреляешь ты хорошо, чего не скажешь о метании ножей. Жду на тренировочном поле, не задерживайся.       Штейн тяжело вздыхает, провожая взглядом Гоуста. Его громадная фигура выглядит угрожающе, даже когда он расслаблен. За всё время в ОТГ она так и не привыкла к нему, каждый раз при виде мужчины ощущая, как страх струится под кожей девушки и сворачивается змеиными кольцами. Но ничего не поделаешь, со всем приходится мириться, может ещё года через два она к нему всё-таки прикипит? Кто знает...       Бережно уложив винтовку на стенд, Анхель поправляет выбившиеся волосы, разворачивается на пятках и идёт в сторону тренировочной площадки. Предстоит целый час мучений с ножами. Ну, никак они ей не даются. Драка на ножах это полбеды, но вот их метание... Даже звучит, как геморрой. Подходя к тренировочной площадке, Вольфер ощущает что что-то не так, но не может понять что именно. Как будто кто-то смотрит, прожигает затылок, оставляя в нём зияющую дыру. Анхель миллиард раз ощущала на себе чужие взгляды, но этот какой-то странный. И он подозрительно знакомый. Нервно осматриваясь, Штейн поджимает губы. Никого поблизости нет... Тогда откуда это ощущение? — Ты чего мечешься, сержант? — голос Гоуста заставляет вздрогнуть. — Ощущение дурацкое... как будто кто-то пялится. — В первый раз, что ли? Хватит вертеться, как хомяк в колесе, иди сюда и бери ножи. У нас ограниченный ресурс времени, если ты не забыла.       Девушка поджимает губы и подходит ближе, беря в руки ножи. Ножи тяжелые, значит и дистанция должна быть большая. Подкинув в руке один из ножей, Вольфер вздыхает. Около 350 грамм. — С 9 метров? Лейтенант, может мы... — Сержант.       И этим всё сказано. С 9 метров, так с 9. Штейн вздыхает, подходя к черте, отмеченной какой-то лентой. Подняв взгляд, девушка встаёт в стойку и снова ощущает озноб. Волосы на затылке встают дыбом, заставляя вздрогнуть. Опять этот взгляд. Аж мурашки по коже. Но это лишь секундная заминка, потому что уже в следующую секунду Анхель сосредоточилась на мишени, чуть щурясь. Замах, выдох, бросок. Нож не то что не попал в цель, он ещё и мимо пролетел. — Соберись, тряпка! — рявкнул Гоуст. — Когда ты уже вес научишься переносить?       Легче сказать, чем выполнить! Однако Вольфер ничего не говорит, стискивает зубы, берёт в руку следующий нож, который удобно ложится в ладони. Гоуст подходит незаметно и тихо, подтверждая его прозвище. Действительно как призрак. Схватив девушку за руку лейтенант поправляет её хватку на ноже. — Анхель... Ты не на кухне. Хватка на метательном ноже за кончик рукояти, большой палец сверху. Ну, сколько можно уже, а?! А стойка? Что это за палка? — Райли ногой поправляет ступню девушки, ставя её в правильное положение, бьёт тыльной стороной ладони по задней поверхности бедра. — Расслабься. Соберись. — Лейтенант, при всём уважении, мне... — Рот закрой и работай руками, сержант.              Вольфер стискивает зубы. Некомфортно. Когда он так близко очень некомфортно. Но увы, приходится терпеть, исправляя свое неправильное положение. Боже! Какая глупость! Разве в пылу битвы человек следит за тем как он стоит и как держит нож? В пылу битвы всё происходит на автомате. Схватил, замахнулся, кинул. И ни разу в голове не мелькает мысль о том как правильно, а как не правильно. Мысль всегда одна единственная: убей первым, чтобы не убили тебя. Штейн почти рычит от злости, скрипя зубами, когда в очередной раз получает тычок под лопатку, намекающий на то, что спину нужно держать прямо. Выпрямляет спину, медленно вдыхая. Делает замах, слегка отводя корпус назад, а затем швыряет нож, подгоняя его всем телом, а не только одной рукой. — Ну. Можешь ведь, когда хочешь, — почти довольный, и от этого "почти" довольного тона у Вольфер холодеет в области груди. Вроде и похвалил, а ощущение такое, словно опустил головой в ледяную прорубь. — Ещё раз, Анхель.       Она берёт ещё один нож в руку. Кладёт в ладонь правильно, как показали. Встаёт правильно. Как показали. Замахивается правильно. Как показали. Сержант делает всё в точности, как говорят. Подчиняется и не возмущается. Хотя очень хочется. Хочется потыкать метательным ножом в эту рожу, обтянутую жуткой маской, хочется оскалить зубы и зарычать, как дикое животное. Она почти выпускает нож из руки, когда ощущает, как короткие волосы на затылке встают дыбом и вдоль спины тянется ряд крупных мурашек. Взгляд. Чужой взгляд. Ледяной, залезающий под кожу. Анхель звучно сглатывает. — Чего стоишь, как статуя? Всё. Убита. Лишнее промедление карается смертью, сержант Штейн. — Прошу простить, сэр.       Девушка судорожно выдыхает, сжимает нож покрепче, чтобы избавиться от ощущения, которое дарит назойливый зритель. Холодный метал врезается в кожу ладони, приятно холодит разгорячённую руку, а заодно и мысли. Мысли, которые снова зажужжали, заглушая всё на своём пути своим шумом. Вдох, хватка, стойка, замах, выдох. Точно в цель. Абстрагируйся, детка. Никакого взгляда нет. Никто не смотрит. Всё, что тебе нужно это метать ножи до тех пор, пока не закончатся ножи и выделенное время. Ну же. Давай. Соберись. — Scheiße! — не замечает, как ругается на родном, облизывая пересохшие губы. — По-английски, сержант. — Дерьмо... — повторяет, но уже по-английски, сглатывая густую слюну. — Не могу сосредоточиться нормально. Дебильное ощущение взгляда не отпускает. — А на поле боя ты тоже будешь стопориться, если на тебя кто-то посмотрит? На поле боя вообще снайперы орудуют. Уж тебе ли не знать, сержант.       И как объяснить, что этот взгляд иного характера? Как объяснить, что этот взгляд не хочет убить? Как объяснить, что этот взгляд... раздевает... Вольфер судорожно выдыхает, вздрагивает. Хочет закрыться, спрятаться. Давно такого не было. Это неприятное ощущение. Этот взгляд... почему он такой знакомый? Анхель хватает ткань формы на своей груди и стискивает до побеления в костяшках, с губ слетает хриплый выдох. Хватит... Хватит! Прекрати смотреть. Прекрати пялиться кто бы ты ни был! Лейтенант кладёт руку на плечо, стискивает, почти до боли. Карие глаза Гоуста обеспокоены, что совсем не вяжется с ледяным образом. — Вольфер, успокойся... Всё в порядке, никого нет. Только ты и я. Никто на тебя не смотрит.       Никто? Тогда откуда это ощущение? Почему явственно чувствуется, как огненный взгляд скользит по телу? Вольфер поджимает губы, судорожно и тяжело дышит, сжимая в одной руке метательный нож, в другой руке собственную униформу. Хочется орать. Так громко, как вообще возможно. Срывая голос, раня собственное горло. "Я знаю этот взгляд" — крутится в голове на повторе. Анхель уже ощущала этот взгляд на себе, но не помнит, кому он принадлежит. Кто ты? КТО ТЫ?! Вольфер почти не видит ничего перед собой, глаза заволокло плёнкой, которая ничего через себя не пропускает, закрывает обзор. Всё вокруг померкло, Штейн уже не слышит голос Райли, не ощущает, как он трясёт её за плечи. Остался только чёртов взгляд, прожигающий насквозь.       Всё темнеет и исчезает. В ушах отстукивает пульс, всё заглушает. Не смотри! Вольфер слышит голоса. Чьи это голоса? Один такой знакомый... Ах, ну конечно. Джонни. Этот голос ни с чем не спутаешь. Он будет во снах сниться однажды. Что-то бормочет. Вольфер прислушивается. Пытается. — Я... Я не хотел, Гоуст. Я не знал!       Чего ты не хотел, Джонни? — Не время извиняться, Соуп. Открой ей рот. Нажми на челюсть.       Рот? Зачем открывать рот?       Сухие мозолистые пальцы обхватывают щеки, давят на напряжённую челюсть. До боли, до неприятной боли. Наверное, останутся синяки потом. Не поддаётся. Давят сильнее. Вольфер почти соглашается открыть рот. Почти. Но челюсть напрягается снова. Перед глазами всё расплывается. Видно только три фигуры. О. Могавк. Дурацкая прическа, но МакТавишу идёт. Она слышит голос. До боли знакомый и взволнованный. Не Гоуст, не Соуп. А кто это? — Давай, девочка... Ещё немного, ну же... ¡Abre la boca!       Испанский? Какой знакомый акцент. Вольфер ничего не видит, почти не слышит, не воспринимает окружение. Взгляд на ней не исчезает, но притупляется. Снова давят на челюсть, на этот раз сильнее, через щёки разжимая сцепленные в мертвой хватке зубы. Проталкивают в рот что-то. Маленькое. Круглое. Сухих губ касается холодный металл, в рот попадает жидкость. Вода. Кто-то давит под подбородком пальцами, поднимает голову выше. Неприятно. Хочется сглотнуть. Вольфер глотает. Теплая рука похлопывает по спине, отчётливо слышно "так держать, сержант, успокойся". Через время шум в ушах перестает заглушать, пульс успокаивается. Ах, ну конечно. Успокоительные. Силуэты принимают более чёткие очертания, голоса становятся слышными. Гоуст, Алехандро... А где третий? Где Соуп? Под бедрами что-то перекатывается, над ухом слышен тяжёлый вздох. Она что сидит прямо на нём? — Прости меня, девочка. Это моя вина... — голос как у побитого щенка.       Вольфер молчит. Не понимает при чём тут вообще МакТавиш. Она пытается прийти в себя. Взгляда на себе она уже не ощущает, от этого становится спокойнее. Где-то над ухом виновато бормочет Джонни, что-то о том, что он очень виноват и о том, что не смог кого-то удержать. Стоп... Что? Штейн поворачивается и недоуменно смотрит на Джона. — Что ты имеешь в виду, Джонни? Ты о чём?       Только шотландец не отвечает, не успевает. Потому что слышится тяжелая поступь солдатских ботинок по земле. Девушка сглатывает, медленно оборачивается на звук и замирает. В груди больно сжимается. Взгляд... Вот чей это был взгляд. Как она сразу этого не поняла?! — К слову. Кёниг возвращается. От Прайса слышал.       Страшно. Невероятно страшно. Тёмный верх, светлый низ. Всё та же устрашающая тряпка на лице. Всё такая же чёрная, всё с теми же отметинами под вырезами для глаз. На плече австрийская нашивка. В груди больно колет. Стискивает. Дыхание срывается на хрип. Беспомощность. Вот, что она ощущает под взглядом васильковых глаз из-под снайперского капюшона. Он когда-нибудь снимает его вообще? Страшно. Очень страшно. Страшнее, чем лейтенант Райли раз в двадцать. Страшнее, чем война. Страшнее, чем один против целого батальона. — Говорят, без своего капюшона он ещё страшнее.       Вольфер замерла. Кёниг остановился. Смотрит, пристально. Прожигает. Взгляд блуждает по форме, останавливается на предплечьях, и только сейчас Вольфер замечает, что рукава задрались, открывая уродливые шрамы. Хочет поправить, но никак не двинуться. Она словно заледенела. Сердце глухо ухает в ушах. Кёниг молчит, смотрит. Изучает с интересом. Анхель смотрит в ответ. С ужасом. — Schon geheilt?— от его голоса мурашки по коже, волосы встают дыбом. Вольфер вздрагивает. — Mmm, großartig.       И вроде бы не говорит ничего особенного. Но этот взгляд... Ощущение, как будто дулом в висок упираются. Вольфер моргает, медленно кивает. У Вольфер ощущение, что всё тело искололи тонкими иголками, застрявшими под кожей. У Вольфер ощущение чего-то неизбежного.