Пролог: После затмения

Станция опустела. Лишь редкие патрульные ходили из стороны в сторону, и время от времени курили; затем вновь шли к месту основного пребывания. Были закрыты все общественные каюты, работали только те, что имели техническое или стратегическое значение — реакторы, комнаты с кабельными коробками, механические и иные отсеки. Все остальное, что создавало нагрузку на сети, и не было так важно, отключалось. В ночные смены трудились те, кому не хватало денег, либо те, кто особо провинился перед администрацией. Однако были и те, кто любил подолгу засиживаться в публичных домах, или в барах, коих было достаточно. В одном из таких сидел он — ветеран, желавший умереть, человек, чье предназначение, чья жизнь была понятна и чиста до того, как в неё вмешалось нечто более могущественное, чем он; нечто, что способно перечеркивать чужие жизни длинной, черной линией. Троицкий был человеком средних лет, но уже седым, не имел правого глаза и носил на левой ноге тяжёлый, хромокобальтовый протез, которым раздражал владельца бара. — Найди работу, — сказал он ему один раз, протирая стаканы, и уже готовый закрыть бар. — Это гораздо лучше, чем пропивать остатки жизни здесь, под моим боком. Мой тебе совет… — Заткнись, — отрезал Троицкий, не желая больше слушать этого местного торгаша отравой. — Мне не нужны твои советы, товарищ. — Военно-морской флот все никак не выйдет из твоей дурной, седой башки, — говорил надменно бармен, — но жизнь продолжается, жизнь — течение той реки, в которой мы все оказались. Всегда, даже более того, нужно — идти дальше. Знаешь, чем человек отличается от собаки? Собаке позволительно собою быть, грязной, возможно бездомной, но человеку, что рядом с нею сядет, что будет на неё похож — нет. Когда я смотрю на тебя, кроме жалости я больше ничего не испытываю. Во всяком случае, это твой выбор быть тем, кто ты сейчас. Ты сам выбрал такое положение. — Я ничего не выбирал. Бармен не стал отвечать своему постояльцу, и, высказав все, что давно хотел, удалился прочь, оставив его одного. Троицкий же сидел за стойкой и смотрел в пустоту. Руки его были скрещены на груди, а идти никуда не хотелось. Нет у него ни дома, ни друзей, ни врагов. Он достаточно пьян, чтобы уснуть прям здесь. И было ему дурно, душой и телом он болел, страдал. Иван опустился в дрему, как вдруг ему почудилось, что рядом с ним сидят его сослуживцы, все одеты, как на парад. Ни единой складки на их форме, а лица такие безмятежные, спокойные. Словно, все были счастливы. Вдруг неизвестный человек стал пробираться через толпу военных. Он был в расстегнутом военном кителе, без опознавательных знаков и сел напротив Троицкого. Он положил свою фуражку офицера на стол, а рукой провёл по гладко выбритой голове. Незнакомец закурил. Затем, жестом подозвал официанта, и заказал лапки ползуна в томатном соусе, а к ним – две стопки водки. — Ты и впрямь ешь эту дрянь? — спросил Троицкий, все также безучастно пялясь в никуда, не поднимая взгляда на незнакомца. — Да, отлично подходит к водке, — и он покрутил свои рыжие усы. — Имеешь что-то против? — Нет, мне абсолютно плевать, приятель. Вернее сказать, товарищ… — Я не военный, — опешил тот. — Во всяком случае теперь — нет. — Тогда какого черта ты одет в китель? Такие носят офицеры Коалиции. Я бы даже сказал кто ты, и какое место занимаешь, чем ты прославился, будь на тебе медали и шевроны. — Я... уволился после одного скандала. Мне больше нет дела до военно-морского флота Коалиции. Как и флоту до меня. — И кем ты был там? — Легатом. Посылал разным станционным руководителям уведомления, что теперь они – сателлиты Коалиции, и при оказании сопротивления будут уничтожены, — тут Легат принялся за свои ползуновьи лапки, опрокинув перед этим стопку водки. После, он оглядел сидящего Троицкого с ног до головы, откинувшись на стуле. — Ты выглядишь довольно потрепанным. И протез у тебя здоровенный... — Я был солдатом на передовой. Правда, об этом лучше никому не знать. Пока такие, как ты, сидите и командуете, брать Крикалев штурмом или нет, пускать ядовитые газы, или активировать ядерные боеголовки, парни, вроде меня, которые никому не нужны, идут и умирают под дулом револьвера коалиционного комиссара. Скажу тебе честно: если б я не был так пьян, то я бы тебя задушил, — тут Троицкий посмотрел на Легата все таким же пустым взглядом. — Но ты мне, черт возьми, пока что нравишься. Если ты ушел из флота, значит, ты ещё не до конца сгнил. Легат молча ел, и слушал Троицкого не перебивая. Потом добавил: — Почему ты меня ненавидишь? Многим известно, что ветеранов с той бойни не оставляют в живых. Я слышал, что выживших добивают, чтобы некому было рассказать о зверствах человека по отношению к себе подобным. Ты тоже зверь? — Я пацифист! — Троицкий вдруг разозлился, и ударил кулаком по столу. — Я никого не хотел убивать! Это были просто приказы, мне ничего не оставалось делать, кроме как бесконечно стрелять во все живое. Видит Юпитер, я просто заложник ситуации. Как и все остальные! Ты верно сказал – бойня! Это было братоубийство! Свои мешались с чужими, кровь, рвота, шприцы от морфина и другой дряни, которую вкалывали солдаты в свои распухшие, бледные вены. Ампулы стимуляторов, гиперцина, анаболических стероидов – попробуй разбери, что из этого растянет твою смерть. Я себя ненавижу. Невозможно спать спокойно после всего, что я там увидел. Мне до сих пор больно. — Довольно интересно, — Легат сидел непринужденно, будто его не тронули слова Троицкого. Он закинул ноги на стол и достал вторую сигарету, после чего закурил. — И как ты там оказался? — Нас заставили. Это было двенадцатого февраля две тысячи четыреста пятьдесят второго года.