Глава первая: Там, где не бывает рассвета. 12 февраля 2452 года.

Рождение и смерть — это два берега той реки, в которой мы оказались, — жизнь.

***

— Я бегу по золотой пшенице вперед, и высокое солнце слепит меня, нестерпимо слепит, как если бы я забыл надеть солнцезащитные очки, заседая вечность в темном подвале, и тотчас случайно вырвавшийся на свободу. Огромные пустые пространства пьянят мой разум, мне страшно, что они существуют. Поле было незримым до самого горизонта, словно оно огромный океан, не знающий границ. И я — бегущий корабль, сорвавшийся прочь отовсюду, уходящий невредимым, целым, постоянным. Но позади я слышу его Зов, валюсь на землю, и исчезаю в Его тени. Я вскочил с кровати и, от неожиданности, широко раскрыл глаза. Динамик, висевший на обшарпанной стальной стене, томным голосом проговорил сегодняшнюю дату: двенадцатое февраля две тысячи четыреста пятьдесят второго года. Я сел на угол кровати и положил голову между коленей, трясясь от своего сна. Щека была в ссадинах, и кровоподтеки за ночь никуда не делись. — Что с тобой, — спросил меня мой сосед Кельвин, протерев свои сонные глаза, — снова кошмары? Он часто становился свидетелем моих внезапных подъемов, и не сказать, чтобы тот был обеспокоен мною. — Нет, — еле слышно ответил я. — Грезы… Кельвин не ответил. Он молча ушел в санузел, плотно закрыв дверь переборки, оставив меня одного. Я лег на кровать и закрыл лицо в согнутом локте. Позже я достал из открытой вентиляции потертую книжку. Это был мой дневник. Я его практически не вел — не умел. Но время от времени я записывал туда свои сны, и сегодняшний не стал исключением. Я описал пшеницу, страх перед открытыми пространствами и нечто, что звало меня из-за спины. В голову мне пришла мысль, что я снова скучаю по отцу. Вдруг я услышал, как Кельвин заорал и что-то пытался сломать. Я быстро спрятал дневник и насторожился. — Опять эта дрянь из крана лезет, — и Кельвин крепко выругался, по-европейски. Он смешал ругательства разных языков, в частности, что-то на русском и английском, и от недовольства ударил кулаком по переборке. — Чуть в шею мне не вцепилась! Кельвин еще около минуты проклинал Коалицию и местную службу безопасности за ужасную работу по сектору. Он вспыльчивый человек, и мне не всегда хотелось находиться рядом с ним. Но в одном он был прав: про существование моей родной станции коалиционные патрульные давно забыли и, видимо, в связи с ужасной активностью местной агрессивной фауны, им сейчас не до наших проблем. Мы давно были сателлитом с ограниченной свободой. От полного присоединения и, хотя бы гарантии присутствия одного боевого корабля в наших территориальных водах, нас отделял тот факт, что мы находимся очень близко к поверхности. Ресурсов тут было немного, и тратить на нас линии снабжения было неразумно. — Я не понимаю администратора станции, — и он обратился ко мне, чуть остыв. — Что он, не человек, а? Всего одно боевое судно на неделю, чтобы популяция выродков уменьшилась на пару сотен голов. — Не знаю. Мы не разговаривали после вчерашнего. Кельвин пришел со смены не в добром настроении, и, выпив, стал провоцировать меня. Ему нравилось злить людей, и смотреть, как они беспомощны перед ним. Он был крупным парнем, почти вдвое больше меня. При том, сам я не был тюфяком, и работа заряжающим пошла мне на пользу. Все началось с его возмущения местными властями. Де факто я был на стороне администратора, и носил форму стража нашего аванпоста. В случае чего я должен был вмешиваться в любые беспорядки и пресекать их на корню, но блокада длилась слишком долго. Нам отрезали связь с другими поселениями спутника, и мы были словно паук, закрытый в стеклянную банку: мы видели, что происходит вокруг, но никак не могли на это повлиять и спасти собственную шкуру. Мы задыхались. — Ты просто пес, — сказал мне Кельвин, тыча в меня своим крупным пальцем. — Ты псина, и ничего с этим не сделаешь! Ты на привязи, понял?! Я знал его нрав, и общее настроение вне стен нашей двухместной каюты, поэтому не отвечал ему, уткнувшись лбом в стенку. Выдержки мне хватило на любые оскорбления, но Кельвин в один момент перегнул палку. Я не мог не ответить. Это была последняя капля. — И где же твой папаша гнида, — Кельвин стоял ко мне спиной, роясь в моем шкафу. — Вот же, вот же! Он достал единственную фотографию моего отца, стоящего в строю первой службы безопасности нашего поселения. Тот был серьезен, и смотрел прямо в объектив. — Посмотри, какие вы разные, — он поднял потертую от времени фотокарточку над своим широким лбом и оскалился, словно голодное животное. — Все знают, что тебя нашли в мусорном ведре у шлюза Новой Москвы. Ты никому не нужен. Я сжал шею Кельвина и припер его к стене. Я знал, что пьяный он был куда сильнее обычного, но мне было все равно. Он без проблем выбрался из моего захвата, повалил меня на пол и, наверно, желая меня убить, схватился своими огромными руками за мой череп. Своими большими пальцами он давил мне на глаза. Сердце мое колотилось, и здоровяк только усиливал напор, пока я не всадил в него дротик от электрошокера. Он всегда был со мною, где бы я не находился, и я себе поклялся приобрести укороченный револьвер на смену после этого случая. Кельвин был оглушен на несколько часов. Впрочем, меня ждала работа. Самая обычная, и такая была у многих: монотонная, тяжелая и скучная. На наших складах хватало боеприпасов отстреливаться из башенных магнитных орудий, и уже месяц я только и делал, что заряжал и заряжал цинк за цинком, цинк за цинком, цинк за цинком… Затем перетаскивал пустые коробки обратно на склад, на перезарядку, и ночами складывал обойму за обоймой, и так бесконечно. Казалось, что это один очень длинный день в осаде, и ему никогда не будет конца. Англоговорящие европейцы звали их краулерами, но на русский манер все было проще – ползуны. Мерзкие создания, на черепе которых было очень много глаз. Скользкие, темно-коричневого цвета, они с легкостью проникали в любую щель, селились всюду, где был человек. Кельвин ушел из каюты первым, и у меня был час побыть в одиночестве. Эти шестьдесят минут были первыми свободными минутами за месяц, и я не знал, куда мне их деть. Местные ребятишки, лет одиннадцати или двенадцати, напросились помощниками в заряжающие, и им никто не отказал. Наш аванпост всегда был против детского труда, даже несмотря на то, что солдаты Коалиции в прошлом часто навещали нас как свою подконтрольную и лояльную территорию. Коалицией был введен закон на детский труд, и каждая станция обязывалась детям с девяти до семнадцати лет найти работу. Мы всеми силами противились, потому что работа была ужасной. Не каждый взрослый человек справлялся с невзгодами Европы, и детей мы берегли. Мы старались дать им любое образование, и научить хорошему, по крайней мере, что сами считали за хорошее. Здесь, на ледяном спутнике Юпитера, размылись все моральные принципы рода человеческого. Гуманизмом перестало пахнуть лет пятьдесят назад, когда Земля перестала держать с нами связь по неизвестной до сих пор причине. Я лежал на койке и размышлял о событиях минувшей ночи. Окинул взглядом каюту. Все было повалено, разбито, и потерто сильнее обычного. Я поднял разбившееся зеркало, и, вставив осколки, которые нашел, посмотрел на себя: мне не хватало моей черной повязки, которую приходилось носить, чтобы скрыть шрам, где раньше у меня был глаз. Я был коротко стрижен, и молод. Мне девятнадцать. Сирота без никого. Найдя под грудой мусора фотокарточку отца, который и вправду не был мне кровным, но оставался родным, я положил её во внутренний карман своей безрукавки. Беспорядок угнетал меня, и я поднял свой шкафчик на прежнее место. Я зашел в санузел умыться. В душе валялась мертвая тварь, раздавленная Кельвином. Это был крохотный детеныш ползуна. Его мертвые, недавно открывшиеся глазки смотрели на меня пустым взглядом. Скорее всего, матка добралась до нашей канализации, и отложила там яйца. Беда в том, что мы не можем открыть пробитые нижние отсеки, ввиду их разгерметизации. Скафандров не хватало, а большая часть хранилась на случай катастрофы. Для общих случаев мы их почти не использовали. Да и пробоина была где-то снаружи, а не внутри. Заставить кого-то выйти в воду было задачей не из легких. На такое были способны только моряки или дайверы. О их жизни я почти ничего не знал. Наше поселение заложили на глубине в две тысячи с лишним метров, и давление здесь было феноменальное. Я не знаю, есть ли поселения ниже нас. Любая пробоина выстреливала мощной струей воды, и каждый подводник и житель Европы берег пару стальных листов как свою собственную кожу. Я открыл кран, и оттуда полилась красная жидкость. Умываться передумал тут же. Решил постучаться в каюту напротив. Заодно, думал я, извинюсь за беспорядок, устроенный нами с Кельвином. Напротив нас жила семья, и она на редкость была полной: мама, папа, дочка… На Европе была традиция — либо родители теряют дитя, либо дитя теряет родителей. Поэтому, смотря на эту семью, я чувствовал за них личную ответственность. Искренне мне хотелось, чтобы хоть несколько людей на этом чертовом спутнике чувствовали себя крепкой семьей, ибо у меня самого семьи не было. Ни отца, ни мать я не знаю. Как говорил мне отчим, он нашел меня в распорядительном отсеке Новой Москвы, плотно завернутого в газету. Их взвод как раз перебрасывали на этот аванпост, который только-только заложили, чтобы создать плацдарм для поселения в полости льда. Насколько мне было тогда известно, там развивался небольшой город — Крикалев. Но это единственное, что я знаю. Блокада, которой нет конца, лишила нас связи с внешним миром.

***

Закончив со своими делами, я двинулся к расположению зарядников башенных орудий. Идти было недалеко, но трудно. Постоянно приходилось спускаться по лестнице, и смотреть, нет ли кого-нибудь в вертикальном проеме. Устройство нашего аванпоста было таково, что мы передвигались чаще всего наверх или вниз, чем влево или вправо. Сегодня я был снова заряжающим, а завтра, если расписание было составлено заранее, обычным патрульным. Мне выдавался комплект службы безопасности и предстояло прогуливаться туда-сюда, высматривая, нет ли явных нарушителей правопорядка. Лениво передвигая ногами к месту службы, мне думалось про тот город, что заложили в полости льда. О его размерах я не знал, да и, прожив всю жизнь тут, на крохотном аванпосте, я плохо представлял, что такое полость и лед в целом. Мои знания были ограничены стальной обшивкой моего родного поселения. Добравшись до огромных зарядников, я поздоровался со сослуживцами. Многие кашляли, и нашего станционного медика это настораживало. Ведь болезни тут были дикие и очень опасные, потому как иммунитет у европейцев был куда слабее, чем у землян. Хотя, о последних принято судить, что те просто вымерли. Мы не знаем, что с ними. Не знаем, как там Земля… Лично мне всегда казалось, что мы стали просто обузой для их сообщества. Семь миллионов километров – внушительное расстояние, убедительное, чтобы бросить свою колонию на произвол судьбы. Хотя, если бы я сказал об этом публично, назвал бы Европу колонией, меня бы расстреляли. Ни один европеец не позволит так низко себя опустить. Гордость европейского народа была такова, что не позволяла себя связывать с потомками. Пожалуй, пропаганда сыграла в этом решающую роль. Я был аполитичен, меня волновала только судьба моего маленького государства, моей крошечной родины на отшибе Коалиции. Все остальное – к черту. Я надел перчатки заряжающего и принялся таскать тяжелые коробки с боеприпасами. Когда я вышел из оружейной, на меня налетел мой товарищ Данила Липский. Он был чем-то взволнован, и выглядел очень больным. Не сказав ни слова, он быстро надел шлемофон и помчался наверх, к перископу. Меня поражала его ловкость, он был словно акробат и на зачетах по физической подготовке был одним из самых лучших. Взбираясь, он остановился, поглядел на меня, и снова продолжил свой путь наверх. — Эй, — я его окликнул, смотря, как он взбирается на магнитную башню, — что происходит? Липский был настолько взволнован, что не отвечал мне. Поэтому я положил боеприпасы на пол, и сам залез на соседнее башенное орудие. Я навел орудие в темноту, и ничего не увидел. После, по рации от Липского я услышал: — Включай прожектор! В Крикалеве высадился юпитерианский десант при поддержке своих каперов и захватил добрую часть территории. Коалиция тут же объявила мобилизацию и нас, как самых близких к городу, без нашего согласия отправляют на бойню. Сколько бы там марок не платили, — он вздохнул, — я не горю желанием проливать кровь за автократию. Я вообще ничего не хочу. И только посмотри на этого огромного, стального урода — «Легат-М». Кажется, друг, если мы с тобою не пустим в верхний шлюз пару тройку коалиционеров, нас просто разнесут из того длинноствольного орудия. Или пустят торпеду нам в реакторный отсек. Я не знаю, что хуже. Тут я и впрямь увидел то, что описывал Липский: начиненное броней огромное подводное судно, что скорее походило на линкор, чем на подлодку. Через перископ я видел, как оно подавало нам сигналы при помощи ламп, некая замена старым морским флагам. Перевести это можно было так:

“подчиняйтесь, или умрите”.

— Слушай, — начал я, — у нас не было приказа о блокировке шлюза, как и приказа о активации башенных орудий аванпоста. Я отключаю боевой сонар и деактивирую систему наведения. — Хорошо, — вздохнул Липский по рации, — давай просто смотреть за ними. Мы видели, как к нам выдвигается чуть ли не армия на челноках типа «Хемуль». Они быстро приближались и через мгновение оказались у нашего шлюза. Я услышал звук стыковки.