II. Если Бога нет

      Валентино редко зависает в таких заведениях, не по статусу это ему, не по нутру, но сегодня один из таких дней — когда нужно делать непривычное, необычное. Поиск новых кадров, творческий, ебать его через колено, кризис. Вокруг витают волны кровавого дыма, на коленях сидит любимая булочка, сладкий кексик. Белый и пушистый, как Венера в пене, несчастный и фальшивый, как копии этой картины, нарисованные криворукими нищими художниками из-под Коллоди. Любимая муза Валентино, его лучшее творение, искусно слепленная Галатея, всегда приносившая дохуя зелёненьких. Она и до сих пор приносит. Ещё бы нет. Энджел сидит на коленях папочки с выгнутой спиной и профессиональной улыбкой на губах, но больше всего Вал любит в нём не это.       — На колени.       Валентино спихивает его одним движением руки, и не ожидавший этого Энджел валится, резко превращаясь из первой шлюхи Ада в то, чем он и является на самом деле. В просто шлюху. Пыль у ног Валентино. Прозвище «Даст» приобретает новый смысл, ха.       Валентино чуть разводит колени и приподнимает бровь. Они с кексиком знакомы так давно, что большего для понимания и не нужно. Энджел печально усмехается, ползёт к папочке на всех четырёх, проводит всеми руками по внутренней стороне чужих бёдер, прежде чем склониться. Валентино откидывает назад голову. Послать бы всё нахуй.       Вокс долго не мог понять, что произошло, но Вал объяснил ему самым доходчивым путём — ударом прямым и честным. Откровенным и искренним.       — Я занимаюсь этим больше сотни ёбанных лет! Практически одним и тем же! Да, бизнес процветает, да, бабки сыпятся, но как же мне всё остопиздело! Сотня лет!!! Какая у тебя новая идея? Ну-ка повтори! Четыре члена в рот Даста одновременно? И ты говоришь, что это нечто новое?! Блять, да ты издеваешься!       Вокс долго терпел, но таким злым даже он ни разу не видел Вала. В конце концов, пришлось оказать сопротивление, и Вал в самой глубине чёрной души не возражал. Если бы Вокс не защитился, он бы стёр его в такой мелкий порошок, что воскресать было бы нечему.       Засранный вонючий клоповник на окраине Пентаграмм-сити стал пристанищем его уставшей душе. Если бы это ещё помогало.       Краем сознания отмечая качество работы своей лучшей шлюхи, Валентино осматривает зал. Именно в таких местах стоит искать новые кадры, души несчастные и бедовые, растерянные, зависимые, брошенные всеми. Готовые продаться на любых условиях лишь бы больше не быть одним. Валентино остопиздело это так же, как и всё, но делать-то что-то нужно. Он уже практически отчаивается увидеть что-то интересное, пока не натыкается взглядом на бледную фигурку под драной тряпкой в углу.       Она смотрит расфокусированно — явно уже надралась чего-то. Бледная и тощая, как сама смерть, тем и привлекла внимание Валентино в калейдоскопе кислотных огней. Похожая на ангела-экзорциста чем-то, но будто его месяц в концлагере содержали. Однако...       — Милая, вы, кажется, нуждаетесь в помощи?       Сценарий в таких случаях отработан до запятой, всё равно скучно, но что поделаешь. Девица тут же приходит в себя (всё-таки не бухая и не упоротая), прижимает колени к груди, плотно смыкает пятки.       — Я-я-я... Вы-вы-вы... Нуждаюсь.       Валентино улыбается своей самой очаровательной улыбкой, протягивает руку. У девицы отвисает челюсть, широко открываются глаза (как же заебала вся эта предсказуемость), она тянет в ответ свою дрожащую лапку, позволяет поднять себя на две ходульные, отвести к бару.       — Вы первый день в аду, я угадал? О, не удивляйтесь, все новоприбывшие похожи друг на друга, и я таким был когда-то.       — А вы... Человек? В смысле, вы были когда-то человеком или всегда были... Таким.       Валентино слегка усмехается. Человек ли он.       — Человек. Был когда-то. Теперь, полагаю, я — демон, как и вы.       Девица хмурится, упирает руки в бока, забыв о тряпке.       — Но люди не могут быть демонами, это вообще разные Божьи создания! У людей тела, в которые они после Страшного суда вернутся, а у демонов... И люди, даже в аду, ещё имеют шанс на Спасение.       Валентино приподнимает брови. Эта пигалица будет учить его расположению сил в Аду? А, она, вероятно, была при жизни религиозна. Ну что ж...       — Милая, дайте-ка я вас введу в курс дела.       Валентино рассказывает о Люцифере, Грехах, адорождённых и грешниках. На пятой минуте девица требует выпить. Потом ещё. Валентино охотно заказывает, это как раз входило в его планы. Под конец повествования у девицы точно плывёт горизонт и течёт крыша.       — Так получается, Бога нет, — изрекает девица в пространство, — или Он совсем не такой, о каком говорит христианство. Получается, нет Бога-Троицы и нет Иисуса Христа, и Воскресения мёртвых нет...       В этот момент она на целую минуту присасывается к бутылке, а после Валентино видит в её глазах слёзы.       — Христос не умирал и не воскресал. Моя надежда, что мы, будучи его телом, воскреснем в Последний день... Моя надежда...       Она роняет лицо на барную стойку и разражается рыданиями, которые оказываются смехом. Или же рыданиями? Валентино закатывает глаза. Если сейчас она ёбнется в медицинском смысле этого слова, он свалит.       Продолжая безумно хихикать, девушка хватает его за запястье, клубные огни отражаются в дорожках её слёз.       — Если Бога нет, то.. то... То я — Бог. — изрекает она сентенцию, от которой Валентино хочется сложиться пополам от смеха, но он лишь чуть-чуть улыбается.       — Вот этого вы, конечно, не изволите понимать. — продолжает, пьяно хихикнув, — Что же остаётся, если Бога нет, а? Что остаётся?! Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. И теперь никакого выхода из этого нет, никогда не было, а я и не знала... Есть только Земля и два другие её варианта. Типа ад и типа рай, и то и другое — ложь, потому что просто Земля.       Она начинает царапать ногтями лицо, а Валентино вдруг отвешивает ей такую затрещину, что она падает с барного стула. Сам себе удивляется. Не в его правилах бить шлюх до подписания контракта.       — Бога нет! — рявкает Вал, обнажив зубы, — Прими это или ёбнись, мне однохуйственно!       Она лежит недолго. Поднимается с трудом, заползает на стул на всех четырёх, едва не падает снова к ногам Валентино.       — Возьмите самый страшный ужас, который может пережить человек, и самое великое удовольствие. Первое будет сильнее второго. Всегда сильнее. Боль от четвёртой стадии рака сильнее, чем удовольствие от славы и богатства или что там ещё можно выдумать... Сильнее, чем влюблённость и любовь. Сильнее любой реализации. Теперь всё боль и страх. Что же остаётся? Свобода...       Она разражается смехом. Теперь уже более откровенным.       — Я самовыпилилась, я... Не знала, что как Кириллов... АХАХАХА! Проявила свободу! А ведь настоящая свобода — когда всё равно жить или не жить. Мне было всё равно, я победила боль и страх, значит, я — Бог! Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы. Тут всё, а дальше ничего.       Ебанутая. Полностью и наглухо. Сломленная. Валентино давно пора давать по съёбам, но он сидит и наблюдает за агонией. За смехом и слезами, за такой истинной болью, какой не видел никогда за всю сотню лет в Аду.       — Меня всю жизнь Бог мучил, я будто всегда об одном была и никогда о другом, а теперь выяснилось, что некому мучить-то было. Некому. Даже мучить было некому!       — Некому, говоришь? — усмехается Валентино, — А хочешь, чтобы было кому?       — Всё равно, теперь всё равно... Кому всё равно, тот и Бог, и мне всё равно...       Валентино всё сильнее скалится.       — Раз Бог — тот, кому всё равно, и в этом истинная свобода, то ведь всё равно — подписывать контракт или нет.       — Какой контракт?       — А вот этот самый, — Валентино жестом фокусника вытаскивает из пространства пергамент, — Раз всё равно, то подпиши.       Валентино приближает своё лицо к лицу девицы, хочет выдохнуть алый дым, но внезапно передумывает.       — Подпиши, ведь так хочу я. Я — тот, кто есть, в отличие от Бога. Тот, кто был и будет. Подпиши и отдайся. Стань истинно свободной, потому что всё равно, теперь всё равно...