III. Контракт

Кажется, я умираю второй раз. Кажется, мой мозг умирает, раскладывается на молекулы, аннигилирует к хуям. А, может, это душа? Напротив меня существо, напоминающее мотылька с масштабами Девонского периода (когда всё было большое), несёт какую-то херню про бесов, адских гончих, грешников, оверлордов, Люцифера. И вроде всё знакомо выглядит, канонично в каком-то смысле, но это… Это пиздец, товарищи. Не то, чтобы я была такой уж верующей. Скорее, надеющейся. Ну нравилось мне христианство, хочется, чтобы на свете был Бог-Троица, такой многогранный и парадоксальный, включающий в Себя жестокость и требовательность Ветхого Завета, милосердие и деликатность Нового. Хочется, чтобы великое Существо, носившее имена Эль-Шаддай, Саваоф, Яхве, Сущий, Огонь, Иммануил, Иисус… Чтобы Он был и действительно включил в состав Божества человеческую природу через воплощение. В этом ведь вся суть. В том, что Бог, ставший человеком, умер и воскрес. А, значит, человек, если будет причастен к этому через вкушение Его Плоти и Крови (церковное Причастие), тоже умрёт и воскреснет. И станет через это богом. Я читала об этом, любовалась этим и, глядя в тексты Достоевского, все пропитанные не верой, а отчаянной, больной, переломанной надеждой, видела себя. Такую же больную и переломанную в компании убуханной в стельку маман и её двух любовников… Такую же больную и такую же надеющуюся. И даже, выпиливаясь из бренной жизни путём лишения матери возможности сдать бутылку, я была готова к аду. Но не к этому. Не к вечному Лас-Вегасу. Не к волкам с Уолл-стрит. Не к тому, что ебучий ад окажется всего лишь чуть ухудшенным вариантом Земли. А то и не ухудшенным. В таких обстоятельствах легко поверить, что рай не менее ущербный. Молочные реки, кисейные берега, может, чуток вечных девственниц. И абсолютно никакого совершенства. Никакого радикального изменения человеческой природы. Никакой свободы. И ноль спасения. Существо, напоминающее мотылька, ослепляет очками-сердечками, золотым зубом, широченным оскалом. Алый, кровавый, откровенно и очевидно злой. Он пытался казаться любезным, но нужно быть идиотом, чтобы не заметить мефистофельскую натуру. Впрочем, а не похер ли? Если спасения нет, свободы нет, то… Какая разница. Сука. Стопарик, ещё стопарик. Выпьем же, товарищи, за то, чтобы весь мир сгорел, самоликвидировался нахер. И ещё выпьем за то, чтобы небо и ад сплелись в кучу и свалили куда-нить в тартарары. И ещё — за то, чтобы я разрушилась вместе с ними или даже раньше. Если надежда тщетна, то остаётся только отчаяние. Только Иван Карамазов . И ещё немного Дмитрий . Мир вращается перед глазами адской каруселью, ориентация в пространстве летит к хуям вместе со всей моей пропащей жизнью, а в голове и в груди становится поразительно легко. «Мотылёк» тычет мне в морду контрактом. Мозгов хватает ровно на то, чтобы понять — это контракт на душу. У Мефистофелей по-другому и не бывает, так что удивляет не это. Удивляет, что, помимо контракта, в поле моего зрения попадает ещё одно создание. Чувак, напоминающий паука из белой сахарной ваты. Он стоит за спиной «мотылька», так что тот его не видит, и машет мне всеми шестью руками, мотает пушистой головой, словно хочет крикнуть «не подписывай». Ха, родной, да мне насрать! Мне так феерически похуй, что тебе и не вообразить, а поэтому… Вчитываюсь в контракт. Скорее, пытаюсь вчитаться, потому что перед глазами всё плывёт. — Ха, не так уж тебе и всё равно, раз ещё интересуют условия, — замечает «мотылёк». Условия… Я читаю, но смысл слов не доходит, единственное, что получается осознать, это… Ничего. «Мотылёк» покупает мою душу буквально за «ничего», и это прописано без обиняков, прямым текстом! Почему-то это забавно, вызывает смешок-другой. «Мотылёк» тоже усмехается, блеснув красными глазами без зрачков. — Бабочка-однодневка, — выдыхает он внезапно, — маленькая, одинокая. Твоего Бога нет, и ты осиротела, некому поклониться. И смысла ни в чём нет. Чёрные когтистые пальцы касаются вуали, обрамляющей моё тело… Касаются моих… Крыльев. Раньше это не приходило в голову, но теперь осознаётся так отчётливо. Это мои крылья, и они тонкие, нежные. По ним проводят острыми когтями, это вызывает укол страха. — Смысла нет, но я есть. Я дам тебе имя. И смысл. И новую надежду. Едрить, он думает, я — клиническая идиотка. — Какая брехня! Думаете, я не понимаю, что ничего вы не дадите? Вы — зло. Не знаю, насколько это типично для местного ада, но и ваш вид, и поведение буквально кричат об ужасных вещах, которые вы делаете с людьми. Контракт это только подтверждает. Обворожительная улыбка «мотылька» чуть меркнет, усик раздражённо дёргается. За красными глазами без зрачков разгорается адское пожарище, оно готово взорваться атомной бомбой, но мне есть чем крыть. — Я подпишу. Дайте мне что-нибудь. Ручку там… — И сердечко в придачу, — усмехается «мотылёк». Взрыв ставится на паузу. — Подпишешь, потому что всё равно? — Подпишу, потому что вы — зло. В этом сраном мире полутонов и полутеней, в этой бочке лицемерия и бесконечных оттенков серого… В этой грязи белого нет. А, значит, я лучше выберу чёрное. Знаете ту самую цитату из Апокалипсиса? «Знаю твои дела: ты не холоден, не горяч. О, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тёпл, то извергну тебя из уст Моих». Так вот, горячего нет и никогда не было, а вы холоднее, чем льды Арктики. Я выбираю холодное и чёрное! Я выбираю вас! Дайте мне ручку! Он раскрывает глаза широко-широко, почти на пол лица, протягивает мне ручку. Я улыбаюсь. На её древке действительно выбито сердечко. Имя в начале контракта тоже всё обрамлено сердечками, и вообще от них уже в глазах рябит. А, может, это от алкоголя. Неважно. «Валентино» — гласит имя в начале пергамента. — Валентино, — пробую имя на вкус. Оно сладкое настолько, что аж горькое и, думаю, это свойственно так же и его носителю. Меня зовут Александра. Сашка, Санька, Санёк, Сан Саныч — как меня только не называли, но здесь и сейчас уместна только одна форма моего имени. «Алекс», — вывожу я в самом конце. Едва ручка отрывается от листа, как Валентино взмахивает рукой, контракт исчезает в алом дыму. — Ты называешь меня холодным, детка, но скоро ты поймёшь, насколько я могу быть горяч. Вокруг моей шеи образовывается красный ошейник.