(Интерлюдия II)

В светло-жёлтом конусе луча плавали крохотные пылинки: медленные, чуть светящиеся, бесконечные в своём появлении, они опускались на деревянный пол. Где-то тихо-тихо потрескивали от тяжести исписанных многовековой мудростью томов полки. За поблёкшими корочками, кожаными, тканевыми, покрашенными, хранились бесконечные тайны человечества, догадки и мечтания. От книг пахло сыроватой древностью, пыльной правдой и сладковатыми чернилами. Плотными рядами они заполняли шкафы, линиями и секциями уходящими вдаль. И жизни не хватит, чтобы прочитать. И вечности не хватит, чтобы найти то, что волнует. Он устал. Он так устал вглядываться в строчки, брызжущие патетизмом, выгадывать за пышными словами пустую невежественность, разыскивать в океане мыслей хоть каплю стоящей. Веки утомлённо закрывались, и летнее тепло расслабляло его. Секунда передышки — и снова, и опять стеклянные глаза опускались в текст, в кремовые, песочные, соломенные страницы. Стопка толстых книг, с запахом забытости, с подогнутыми уголками, с новыми переплётами, прячущими старые. Слабая улыбка и скромно опущенные глаза после краткого контакта. Она хотела было уйти, дабы не отвлекать собственным присутствием, но длинные пальцы воина перехватили тонкое запястье. — Останься, — шепнул он будто не ей, а в пустоту, эфемерному духу. Розовость смущения бросилась к щекам. С мгновение, ощущая, как шершавая кожа трётся об её, девушка смотрела на читаную книгу и задержавшийся на строке палец. Почти незаметный кивок — слева шаркнули ножки стула, полы красного платья задели его голень, чуть ощутимая близость и лёгкий запах ванили исходили от неё. Вновь погрузившись в книгу, он провёл за ней часы и совершенно забыл, что девушка всё ещё сидела рядом, ни звуком, ни вздохом, ни лишним движением не выдав себя. Она упоённо читала, беззвучно переворачивая страницы, вытаскивая крупицы того, что можно было вытащить. Рыжеватые волосы золотились под ярким взором светила, напоминая лепестки подсолнуха. Крохотные веснушки, словно семечки — дары бога, проявлялись с долгими лучистыми поцелуями. И девушка даже не заметила, как льдистые глаза, с потемневшей кожей вокруг, измождённо прикрытые веками, смотрели на неё. Смотрели и искали ответы. Как можно жить среди лжи и несвободы? Как можно верить в то, что противоречит самому себе? Возможно ли, абсолютно доверяя написанному и сказанному, найти в тёмном уголке души противление и отторжение? Или не думать — это единственная защитная плёнка, что ещё позволяет сохранять самого себя? Глаза цвета весенней земли поднялись на него, и робкая, едва оформившаяся улыбка скользнула на лице. Ресницы опустились, и голова легла на хрупкое плечо. От прикосновения девушка вздрогнула, словно испуганная лань, но не убежала, не вскрикнула. Многочасовое чтение сковало его мышцы, и стоило бы пройтись между бесконечных полок, но тепло, исходящее от неё, прилепило его намертво. Тепло и нечто умиротворяющее, что заставило утихомирить роящиеся под коркой вопросы, сложить меч и преклонить колено. Он устало вздохнул и понял, что больше не хочет видеть эти одинаковые страницы, полные единообразных сюжетов и слов, что поиск, с самого начала обречённый на провал, зашёл в тупик, что силы кончились. И мысль остаться на этом уютном плече не казалась абсурдной или неправильной. Желтящиеся в потоке солнца пылинки. Поднимающиеся к высокому потолку заполненные шкафы. Люстры с незажжёнными свечами. Стопки книг, толстых и широких, старых и обветшалых. Спокойные дыхание и стук сердца. Крохотные пальцы осторожно коснулись платиновых волос. Глаза открылись, но, не обнаружив угрозы, тут же закрылись. Подушечки, получив молчаливое согласие, потянулись от лба к затылку, убрали за ухо выбившуюся прядь. Мягкие, почти шёлковые на ощупь волосы необычного, инфернального происхождения впитали в себя запах пожухлых страниц. Послушные, они проскальзывали между пальцев, оставаясь в том положении, как их уложили. Это неуверенное прикосновение напоминало о чём-то очень давнем, будто случившемся не в этой жизни, не с ним. Как будто та, что казалась счастьем и бесконечной заботой в мире, вновь решила подарить своё внимание восьмилетнему ребёнку, напуганному, брошенному всеми, измотанному борьбой и ужасом выживания. И пусть вместе с бестревожной гармонией из отзвука далёкой боли появлялась грусть. И пусть воспоминания, как безумные волны, схлёстывались между собой в желании подавить одно другое. Он любил её руки, нежные до дрожи, помогающие и растапливающие лёд в больной душе. Он любил её зелёно-карие глаза, в кромке чёрных ресниц и бровей, глаза, что с ожиданием и преданностью смотрели на него, что блестели от мимолётной встречи с его взглядом. Он любил её волосы, прямые и длинные, убранные на людях, но свободно спадающие к пояснице в интимном одиночестве. В сумраке комнаты белела нога, неловко прикрытая одеялом в ступне. Плавная линия бедра перетекала в узкую талию, холмики грудей, выступающую ключицу. Как нагая богиня, принимающая свою естественную красоту, она лежала, заложив руку под голову и сверкая глазами. Слишком священная, чтобы дотрагиваться до неё, слишком чистая, чтобы находиться рядом. Притом до покалывания под кожей, до задержанного дыхания реальная и живая. Лунное сияние сквозь полупрозрачные занавески отпечатывалось на нежной коже, мягкой под пальцами, горячей под губами, сладко-солёной под языком. В смешивающемся дыхании сквозили чувства, никогда и ни за что не высказанные. Ни в этой, ни в другой жизни. В медлительном прикосновении — желание, объединившее их, прилепившее друг к другу. Стучало в голове остановиться и уйти, забыть зелёно-карие глаза, заставляющие замереть, податливость пьющих его губ, преступно манящих и приторно горьких. Кричало в груди забыться и остаться навсегда, утонуть в ласке маленьких рук, во влажной открытости и звучной чувственности. Он не мог выбрать и выбрал всё. Когда об висок разбивалась вина, а под пальцами тянулось одеяло, словно снежное покрывало, он целовал её длинные волосы, пахнущие бумагой, воском и ванилью. Когда челюсти сжимались от инея, сковывающего сердце, а ноги упирались в ледяной пол, он запечатлевал в памяти скрытые тканью бёдра, выглядывающую темноту соска, россыпь веснушек на плече, почти не видную под лунным светом. Когда сквозь сон она произнесла его имя, жгучей пощёчиной лёгшей на всё его существо, а пальцы дрогнули от прикосновения не к изгибу тела, а к равнодушности двери, он исчез из её жизни. Чувство, для которого когда-то у него было слово, но забытое в пепле, стёртое дождём, выщербленное кровью умерло, вспыхнуло в нём и тлеющей звездой кануло в вглубь души. Серебряная дорога вела прочь из города, прочь от поклоняющихся, прочь от любви.

***

— Сын Спарды… — сковывающий ужасом громогласный голос пробежал по ледяному залу. Принц Тьмы — исполинская фигура с размашистыми крыльями падшего ангела — заполняла собою едва ли не всё пространство: высокий трон, блестящие стены, куполообразный потолок. На поверхности инеистого озера алели капли; сочащиеся из многочисленных ран, они неторопливо падали с разорванного в клочья плаща, потерявшего свой цвет. В подрагивающей руке — верная, но разломанная Ямато, осколки которой бессмысленными зеркалами были разбросаны вкруг озера. Подвешенный кровавыми путами над равнодушным Коцитом, Вергилий сплюнул солёные слюни и усмехнулся собственным мыслям. Проигрывать было неприятно, больно, жалко. Но ощущать себя побеждённым он не ощущал: в груди колотилось сердце, горящее жадностью, местью, свободой, значит, не всё потеряно. Пальцы сжали рукоять меча, как единственное, что осталось от прошлой жизни и не предало в настоящей. Под веками так же красно, как адские воды. Смех превосходства, бесчувственный, бездушный, осколком врезался в грудь, и лениво поднятый палец крепче, до оглушительного крика, стянул карминные верёвки. — Слабый, ничтожный, отвратительный, — плевался Мундус, и плоть вспарывалась под напором сетей, сухожилия рвались, словно нити, разломанные кости трещали. — Но я помогу тебе стать сильнее. Широкая ладонь потянулась к крохотному телу. Он хотел ударить, в последний раз разрезать Ямато это омерзительное существо, уничтожившее его жизнь, но скользкая от крови оплётка выскользнула из руки. И бесконечно идеальное оружие плюхнулось в бордовые воды. Блеснув на прощание золотом гарды, оно исчезло. — Сердце — твоя слабость, и я спасу тебя от неё, — пальцы обернулись вкруг него, перекрывая воздух, сдавливая рёбра. Шипяще Повелитель добавил: — сын Спарды. Обжигающая морозная кровь объяла его тело: она, будто раздвигая края ран и разрезов, проникала в них, стягивала кожу, раскаляя и уничтожая любые чувства, просачивалась в рот, ноздри, глаза. В мутной тёмно-красной пелене он различал три горящих ока, величественных, ненавидящих и ненавистных. Конечности не слушались его, и, пока лежал на ладони Принца Тьмы, ни один мускул не дрогнул. Но внутри него испепелялись пустыни, кипела лава, взрывались астероиды, и он не мог ничего с этим поделать. Среди глухого шума крови, не его, а той вселенской, инфернальной, он едва различал басовитый голос: — Тебе не нужны ни личность, ни воспоминания. Я дарую тебе новое имя, слуга повелителя Ада. Кровь поглотила его, и ни бледного света блестящего купола, ни мерной капели по ледяному озеру, ни запаха горелой плоти, ни пронизывающего до костей ветра — ничего не было. Он блуждал в темноте так долго, так беспредельно много, что, казалось, будто сам стал темнотой. Здесь ничто не беспокоило его, потому что, как и обещал Мундус, воспоминания умолкли, совесть стёрлась, сердце остановилось. Ничто не было с ним, и он сам не был с собой. Он не жил, не существовал, а служил. Служил, отдав волю и веру. Служил, поскольку иного выбора у Вергилия не было. Служил и не знал, что по ту сторону в его руках было прошлое, было счастье, было имя. Под тяжёлыми серебристо-эбеновыми доспехами, под длинным плащом с адским символом, под переливающимся рогатым шлемом, под бледным равнодушием плачущего лица — Нело Анджело.