“Welcome to my world The Room Despair” (Глава 12)

На белой ткани распускались пепельно-розовые цветы, окутанные тонкими стеблями, жилистыми листьями. Платье едва-едва скрывало её худые колени. От бедра шло умиротворяющее тепло, и веки его прикрывались, медленно, лениво, как у наевшегося кота. В платиновые волосы осторожно скользили пальцы: их прикосновения, покручивания прядей, лёгкое поскрёбывание ногтями вызывали в юноше волны мурашек. Он хотел, чтобы эти минуты тянулись бесконечно, чтобы эта радость, живая, ворочающаяся в животе, не покидала его. Он хотел её близости — не сексуальной, а человеческой — её заботы, её любви. И как только пальцы на секунду замирали на голове, он чуть шевелился, напоминая о себе. Конечно же, Кирие промолчала, когда он сказал, нет, вывалил на неё тираду про семью, долг и справедливость. Конечно же, ни слова упрёка, ни жалостливого взгляда, ни беспокойного движения. Конечно же, всё та же покорная улыбка, будто обращённая не к нему, а внутрь. Из-за её молчания Неро не знал, осуждает ли его Кирие, считает ли последним подонком, что сбегает — в прямом смысле этого слова — от неё и их будущего ребёнка. Но верил, что она понимает вынужденность его поступка. И с благодарностью целовал ей руки, плечи, острые колени. Распрямившись, ладонь легла на макушку, и он нехотя открыл глаза. Пора было собираться. Но её уютная ласка, беспредельная, неизменная, удерживали юношу, сжимая сердце и горло. Молчанием, смирением, нежностью Кирие, быть может, не осознавала, но делала Неро больнее. В такие минуты он желал, чтобы она накричала на него, дала пощёчины, выпнула сумку с его вещами из квартиры, сравнила его с Кредо и никогда, чёрт подери, никогда не простила Неро. Реальность же отвечала горькой сладостью. Кирие сделалась ещё хрупче, чем была ранее. Теперь свет словно проникал сквозь неё, ярчил вены на запястьях, на сгибах локтей, вытягивал пальцы, удлинял шею, углублял впадинки над ключицами, высерял волосы. Кукольная, фарфоровая, она как никогда нуждалась в защите. И, глядя на любимую, он оправдывал своё решение счастливым будущим, необходимостью, справедливостью, местью и ещё чёрт знает чем. Когда она ложилась под боком, аккуратно, будто последнюю драгоценность, обнимал, дрожа дышал в затылок и закусывал губу. Чтобы не разрыдаться.

***

— Восемь. Ещё ребята из бара сказали, что смогут подменить, если время появится свободное, — передавая Леди бумаги с недодосье на всех членов боевой десятки, подытожил Данте. Он лично осмотрел и допросил каждого — с одним даже выпил, неплохой, кстати, оказался парень — составил удобное расписание для патрулирования дома и района, где оставалась Кирие. В скором времени можно будет заметить странных личностей, снующих туда-сюда по не менее странным причинам. Хотя не сказать, что они кому-то помешают: лето три недели назад закончилось, и отдохнувшие вернулись к своим старым делам, узнавали о грядущих переменах в округе, в целом мире, и вновь уезжали, на этот раз насовсем. Как в случае с тем зловещим заказом, на который его любезно пригласил Ви, Данте справился о бюрократических затычках, несомненно, оставив после себя долги за неуплату квитанций. Надежды на дамочек — даже перед угрозой апокалипсиса — не было, а многолетняя солидарность с Моррисоном никуда не девалась. Бумаги хранились у него и ещё намного лет вперёд имели юридическую силу. Хотя какие к чёрту бумаги в мире под властью Мундуса? Когда скрипнула дверь в офис, охотники обернулись, положив руки на пистолеты. Но не исчадия Ада ворвались, не курьер принёс доставку, не племянник объявился с очередной жалобой — на пороге стояла Люсия. Ухмыльнувшись, Леди бросила на напарника взгляд с хитринкой и, прижав к себе бумаги, ретировалась. Данте же, не ожидав увидеть среди вечной пыли и бардака рыжие локоны и сверкающий изумрудный глаз, потерял дар речи, мысли и дыхания. — Я слышала, здесь нанимают для опасного дела, — её промасленное французскими нотками произношение вливалось в его уши и, словно бальзам на душу, успокаивал. — Найдётся место? Она шагнула вглубь офиса, и, покачав головой, мужчина улыбнулся. — Как же тесен этот мир, если такие новости долетают прямо до Ви-де-Марли. — А нанимает, говорят, сам Легендарный охотник на демонов, — Люсия смерила его полуравнодушным взглядом, и уголок губы чуть приподнялся. — Что же такого могло случиться, что тебе требуется помощь? Уязвлённая гордость расправила когти и впилась под диафрагмой. Уж от кого он бы не хотел слышать такие слова, так это от Люсии — при прошлой встрече он старался не выдать, насколько трудной складывалась ситуация. Но молчание вышло же ему боком, и вот она тут, за порогом его обители, перед ним. — Знаешь, эти семейные проблемы так выматывают, — он пожал плечами и уселся за стол. — Хочешь — не хочешь, приходится обращаться к другим. А ты… готова помочь? Пройдя к мини-бару под горящей вывеской, Люсия взглянула на редкие закупоренные бутылки и груду пустой стеклотары под столешницей. Она обманом, сделкой с собой явилась сюда через полмира, чтобы увидеть, как тот, кто вечно храбрится и балагурит во время битв, дал слабину, позволил другим позаботиться о нём. Чтобы, возможно, разрешить и себе, и ему обладать несколькими минутами счастья. Она уловила надлом в его голосе. Она поняла — ещё тогда, когда он бросился к Минотавру, — серьёзность ситуации. Она видела, что он держится из последних сил. — Мой ответ на этот вопрос всегда будет: «Да», — не повернувшись, ответила Люсия. — Даже если это означает смерть? — Смешно пугать смертью того, кто давно умер сам для себя, — она склонила голову, и пальцы стянули резинку на косе. — Да. — Даже если весь мир обратится во тьму? — он тихо поднялся. — Даже так — да, — загорелая кожа мелькала меж огненных прядей, распуская причёску. — Даже… если мы никогда не увидимся больше? — его слова жарким дыханием отпечатались на её затылке. От этой близости она хотела убежать, но удержала себя. В горле сжало сухостью и резью. — Да, Данте. Он вдохнул запах дождя, уличной пыли и солнца. Люсия, сколько он её знал, всегда была быстра, как ветер, и дика, как огонь. Может быть, поэтому в его душе что-то звенело, когда она говорила, улыбалась, плакала. Может быть, потому что её волосы, красные, блестящие, напоминали окрашенные в алый светлые волосы матери, погибшей из-за него, ради него, он и не мог попросить девушку о помощи. Может быть, потому что её изумрудный глаз искрился при виде Данте так же, как флюоритовые очи Ви радостно сновали от строчки до строчки, он не позволял себе быть счастливым. Ладони легли на плечи — она не дёрнулась. Он повернул её к себе, но девушка потупилась, и было сложно сказать, о чём она думала. Пропустив сквозь пальцы кровавые пряди, охотник отодвинул их. Второе веко навечно закрыто бело-розовым шрамом с рваными краями — её маленький изъян в идеальном существе. Приподняв её лицо за подбородок, он склонился и прижался губами к спрятанному ото всех веку — Люсия вздрогнула. Но его прикосновение не губило её, а теплом и невыразимой нежностью склеивало черепки разбитой души. — Помоги мне, — шепнул Данте в ухо. И две чистые слезы покатились по её щекам.

***

На руинах города, некогда бывшего ему родным, не было ни следа жизни. Разрушившийся прахом Клипот оставил после себя голые камни, развороченный асфальт, сожженные машины, вырванные деревья, всё остальное — ямы, обрывы, пустота. Яркие пятна — это засохшая кровь. Единственный запах — смерть. Он зачем-то вернулся сюда: то ли чтобы попросить прощения, то ли чтобы осознать ужас содеянного, то ли чтобы перекрыть мерзость своего существа будущим благородством. Но ничто из этого не было правдой. Усевшись у тёмно-зелёной игрушки, краска которой почти слезла, оставив после себя ржавый металл, Вергилий взглянул в ясное небо. Нет, тот, кто должен был стать защитником человечества, а в результате чуть не стал его погибелью, не заслуживает прощения. Нет, словами невозможно описать, какая мука раздирает его кожу изнутри, как злорадствует совесть, как беспросветная пустота засасывает в себя. Ему казалось, что он примирился с прошлым, но Редгрейв-сити безмолвно говорил об обратном. Стая птиц вспорхнула с порушенной кирпичного цвета крыши. От некогда цветущего сада не осталось и следа, каменный забор не хранил воспоминаний о собственном былом величии, входная дверь щепками валялась по вестибюлю. Павшие стены — его боль, сгоревшее дерево — это слёзы, неизменно ласковая улыбка на портрете — его душа. Он стоял перед ними, такими счастливыми в своём неведении будущего, и горло сдавливало. Пальцы крепче обхватили ножны, но он не вынул Ямато, как в ту ночь. И губы его раскрылись не для того, чтобы вспомнить Блейка, а чтобы поприветствовать далёких призраков: — Здравствуй, мама, — зелёные глаза молчали. — Отец, — строгость выгорела. Не дожидаясь ответов, он ухмыльнулся своей надежде, глупости, ожиданиям. Будто маленький мальчик, крикнувший в зал, слушал, как растаявшее эхо принесло за собой тишину. Тишину густую, без единого намёка на приближение наказания. Серый шкаф, чудом уцелевший после столько происшествий, стоял в коридоре. Как только Вергилий открыл створку, она с треском отвалилась, явив внутри себя золу и пыль. Он представил заплаканное лицо Данте, тянущиеся к матери руки, трясущиеся губы — и раскрытый в беззвучном крике рот в последние мгновения её жизни. Он представил, что на месте брата оказался он: но удержать женщину, не дать ей уйти к оставшемуся за стенами поместья близнецу у него не получилось. Он представил и хотел бы поскорее забыть об этом. Когда-то давно любил это место, потом долгие и мучительные годы ненавидел его, сейчас же — жалеет. Жалеет, что не успел, не осознал, не попросил прощения, не сказал лишний раз, как дорожит. Жалеет, что теперь нет для этого никакой возможности. Поставив ногу на ступень в выжженном ковре, старший сын Спарды оглянул остатки поместья. Ладонь, обтянутая в коричневую потёртую перчатку, сжала пустоту — то, что осталось от его ненависти. Он вдруг ощутил бессмысленность своего возвращения. Неро был прав, когда говорил, что прошлое должно оставаться в прошлом, ведь повлиять на него не получится, но можно сделать так, чтобы старые ошибки не повторялись. Можно сделать так, чтобы новые ситуации, новые разговоры, новые чувства затёрли старые. И даже так, чтобы сгоревшее здание, оплот муки и раздирающей несправедливости, сменилось на безалаберный уют офиса или искреннее гостеприимство квартиры сына. Бросив прощальный взгляд на семейный портрет, Вергилий покинул имение и, не обернувшись более ни разу, оставил Редгрейв-сити законченной страницей в книге своей судьбы.

***

— Чувствую себя вором, — поёжился Данте и сложил руки на груди. — Почему здесь и сейчас? Над тремя белобрысыми головами синела небесная тьма и блестели далёкие следы звёзд. Вокруг было тихо и сумрачно, что казалось, будто во всём мире так же. Умиротворенно и спокойно-радостно. Они ехали чуть ли не несколько суток по объездам, бездорожью, по холмам и долам. Отпустив уставшую и жалующуюся на свою тяжёлую судьбу Нико, демоны оседлали мотоцикл, что любезно выделил дополнительное сидение. — Потому что сегодня последняя ночь убывающей луны, Данте. Завтра — ночь силы для Адмиралов, — повертев в руках перемещательный шар Минотавра, проговорил Вергилий и отдал его близнецу. — Нехорошо опаздывать на вечеринку, (the party) — перекинув шар, словно фокусник, ответил тот. Взглянув на сына, близнец кивнул. Неро, вобрав воздуху, сжал губы и протянул ладонь. Под черепом роились припоминания мелких дел, что он хотел закончить до отправления на ту сторону, тучи вопросов и обрывочных фраз, что должны были быть сказаны напоследок. — Я люблю тебя, — услышала Кирие до поцелуя, после него и во время объятия. — Я защищу вас, чего бы то ни стоило. Шоколадные глаза, полные слёз и бесконечной веры в него, выискивали в его зеленоватых тень сомнения и слабости. И не находили. Больше никогда и не найдут. Сжав руку, он с силой распрямил её, но ничего не произошло. Повертел, но шарика нигде не было. — Что-то надо сказать? Сделать? Вергилий перехватил его кисть и направил ладонь к звёздам. Он терпеливо смотрел на глубокие линии, синеватые вены, бледные шрамы, на старые побледневшие мозоли. Взялся за Ямато. — Надеюсь, это будет не жертвоприношение, — фыркнул Данте, шагнув к брату. — Только если твоё, — холодно-ядовитая улыбка скользнула на его лице. Лезвие чиркнуло по руке: из тонкой раны засочилась алая кровь, сначала медленно, неуверенно, будто сомневаясь, после — скорее, наглее. Когда вся ладонь окрасилась в карминный, Неро ощутил особую пульсацию под кожей, словно в его теле жил кто-то ещё. Толчки усилились, и сквозь рану просочился бордовый шарик, всё с теми же рытвинами и холмиками. Серый туман внутри сферы свернулся в точку, как только шарик от двойника Неро показался наружу. Возможно, два инфернальных творения узнавали друг друга. Вергилий переглянулся с сыном: тот, капая кровью на землю, поднёс ладонь к артефакту, и мгновенное острие проткнуло голосовое послание. Тёмная, почти угольная жидкость брызнула на гладкую поверхность сферы — последняя светлая точка исчезла. Казалось, что отдалённо рычал сам голод: землю потряхивало, по ногам шла несильная вибрация. Но над головами было всё так же спокойно, ведь проблемы, грядущий апокалипсис и утрата не существовали для умерших. — Вместе? — голос Данте предательски дрогнул. Будто им с братом по 5 лет и они собрались своровать конфеты из буфета. Вовсе нет: они планировали спуститься в Ад, накостылять Принцу Тьмы и вернуться обратно. — Вместе, — кивнул Вергилий, положив ладонь на сферу. Горячая тьма сквозь перчатку жгла руку, но старший и не планировал отступать. Не перед порогом у цели. Когда прозрачные глаза обратились на Неро, тот, запутавшись в дырках для пальцев, схватился за шар. Сфера ударилась об землю. Ослепляющий свет брызнул в ночь, под ногами тряхнуло, за спинами грохнуло с такой силой, что думалось, будто мир раскрошился на куски. Свежесть ночи сменилась удушливой гарью и гниением. Незащищённую кожу стянуло сухостью, а горло перехватило жаждой. За треском осталось лишь гудение: то ли уши привыкали к тишине, то ли это был единственный звук в преисподней. Как только морок от телепортации прошёл, Данте обнаружил себя сидящим среди адских деревьев, высоких, голых, высохших. Вокруг приветствовал однообразный ландшафт, что успел надоесть, пока они на пару с братом торчали по эту сторону. Отряхнувшись от пыли, он поднялся и осмотрелся: Вергилий с Неро также раскидало, и они приглядывались к окружению, серые травы плавно качались на несуществующем ветру, вдали мрачнели ровные холмы. Шар Минотавра, развалившись на части, сиротливо лежал на земле. — Ну, вот мы и вернулись, забери Бальдер это место, — подбоченившись, сказал охотник. — Осталось только понять, куда идти и что делать. — Хорошо бы ещё знать, заметили ли нас, — Неро перевязал шнурки на берце и поправил за спиной Королеву. — Это дело времени, — проговорил Вергилий. — Но нам не стоит его терять. Он уверенно двинулся вперёд — если у бесконечных равнодушных плоскостей есть направление — и брат с сыном последовали за ним. Неро считал себя проклятым. Глаза словно засыпали песком — так сухо было в них, и он жмурился, но едва появляющиеся слёзы тут же испарялись. Стенки горла склеились, и глотать несуществующую слюну стало чересчур сложно — юноша пытался прочистить пути кашлем, но дыхание и вовсе перехватило. Осознание, что жить в Аду он бы не смог, пришло стремительно. Неро считал себя проклятым. Ведь Данте и Вергилий, во всяком случае внешне, не показывали, что им плохо, дискомфортно, тяжело. Только он один среди них мучался и страдал. Неро считал себя проклятым. За то, что оставил любимую, за то, что, возможно, обрёк их ребёнка на тягостную судьбу. Не говоря уже о других невинных душах, что не имеют ни отношения к длящейся войне, ни понятия о ней. И здесь, в этой истязующей его пустоте, он нашёл своё наказание. Неро считал себя проклятым. Задыхаясь, он останавливался, смотрел в широкие спины мутным взглядом, раскрывал рот, но не мог попросить оглянуться, помочь. Он падал на колени, едва видел свои пальцы на склизкой поверхности. В висках долбилась кровь мыслью о страдании за грехи, за смерть Кредо, за вынужденное одиночество Кирие — за то, чего он мог не допустить. Ад сгущался вокруг него: гулкий шум то ли миллионов голосов, то ли подземного ветра, жар острыми иглами колол во все клетки, грудь сдавливало и разрывало изнутри. Они только начали. Но он больше не мог. Даже не мог попросить убить его. Когда он свалился на бок, и Королева звякнула о землю, братья обернулись. Первым подбежал к парню Вергилий, усевшийся перед ним на колени и перевернувший сына на спину. Глаза закатились, ресницы едва дрожали, дыхание на ладони почти не ощущалось. Он не подёргал его за плечи, не нажал на подбородок, чтобы сделать искусственное дыхание, не цокнул в разочарованности — отец положил на грудь Неро своё оружие и прикрыл ладонью лоб. Будто тот был болен обычной простудой, а не свалился посреди преисподенных пейзажей. — Активируй демона, — сказал Вергилий. Гримаса боли была ему ответом. Пальцы юноши сжались в кулак. Дыхание стало частым и поверхностным. На коже выступил пот, но он чуть ли не мгновенно испарился. — Тебе будет проще, если ты используешь демона, — мягко уговаривал его отец. — Эй, пацан, (Hey, kid) слушайся своего старика, — поддакнул Данте, беззаботно глядя на мучения племянника. С минуту или две не происходило никаких изменений: Неро тяжко дышал, не шевелился, не реагировал на слова. И не мог войти в форму демона. Вергилий, с опаской взглянув в бесконечную даль, проговорил сумрачно: — Тебе придётся прикрыть нас. — Ладно, (Alright…) — покачал головой брат. — Ты уверен, что это поможет? — Выбора нет: мальчишка может умереть. Хлопнув близнеца по плечу, Данте отошёл, готовый встречать гостей. Поскольку когда сработает Крик души, ближайшие демоны могут броситься к ним, чтобы узнать, что случилось, и отведать их предательской крови. Он обернулся на родственников: казалось, что Вергилий более не двигался, а Неро замер. В чёрном тумане сознания, кроме боли и разрушения, было нечто чуждое — далёкий голос, призрачное прикосновение. В груди потяжелело, правая рука чуть расслабилась, но тут же сжалась. Сил не осталось. Хотелось сдаться. Но, отбросив это глупое желание, он бродил среди неизвестности, выкраивал себе фальшиво-свежие глотки воздуха и на короткую секунду избавлялся от мучительного жара. Усиленно пробирающийся сквозь тьму и агонию голос слышался, как в вакууме, глухо и нечётко. Он знал — чувствовал душой — что этот голос не может навредить ему. И тянулся к нему телом, болью, всем существом. — Неро, — расслышал он. — Неро, вспомни, зачем мы здесь. Вспомни, сколько ты преодолел, чтобы добраться сюда. Неро, вспомни, что ты должен сделать. Губы дрогнули. Сухие, они лопнули, и кровь тут же запеклась на коже. — Чего требует твоя душа? Улыбка Кирие, ласковая, солнечная, её домашний запах и поцелуй в щёку. Суровый, но тёплый взгляд Кредо. Пышная беспорядочная шевелюра Нико и безумные бесконтрольные веснушки на лице. Сине-зелёные, с усмешкой глаза Данте и уверенный жест-прощание. Едва заметный кивок головы и протянутая в благодарном движении книга от Вергилия. — Чего требует твоя душа? Кровь. Море крови. Чтобы она текла из уничтоженных тел Адмиралов Смерти. Чтобы она фонтанировала из Мундуса-тирана. Чтобы никогда больше не было страдания, учинённого Повелителем Ада. Чтобы последняя боль досталась тому, кто во всём повинен. Зубы сжались, и в уголках губ засочилась кровь. Ногти вдавливали перчатки в ладони, стянутая кожа на костяшках трещала и краснела. — Чего требует твоя душа? Вопрос, прозвучавший громко среди гула, шума и гомона, перекрыл звуки, и наступила тишина. Тело пронзила энергия, чистая, древняя, могущественная. Она лечила трещины, залатывала раны, давала дышать и жить. Неро держался за неё, напитывался ею, бесконечной, дарующей ему мощь и возможности, принимал её целиком и без остатка. Он обладал ею, как того жаждала душа. Он растворялся в ней, словно в любви. Он был единым целым с этой энергией. — Сила. Мне нужно больше силы! (Power… I need more power) Наконец войдя в демоническую форму, Неро схватился за отцовское плечо, рывком уселся и с ужасом посмотрел тому в лицо. Ему казалось, что он перестал существовать, что он умер, что всё кончено, но вот он, Вергилий, с лёгкой улыбкой, чуть нахмуренными бровями, с блеском в голубоватых глазах, находится перед ним на коленях. И грудь свободно раскрывается для инфернального воздуха, не такого удушливого, как раньше, не такого горячего. И слёзы в глазах не исчезают, и движения не сковываются по неведомым причинам, и уши отделяют тихие и громкие звуки. Демон сошёл с него, но мучения не вернулись. Осмотрев себя, оглянувшись вокруг, юноша ощущал себя, как в человеческом мире: просто, легко и необременительно. Даже улыбнулся. На плечо легла сильная рука, и Неро обернулся, всё ещё не веря, что кошмар погибели остался позади. — Добро пожаловать в Ад, — ухмыльнулся отец.