“I must not forget that I have bled…” (Глава 14)

Если у ничего могло быть определение, то именно это испытывал Данте. Ни звука, ни света, ни запаха; даже ощущения, казалось, завернуты в целлофановый пакет — такими неполноценными они были. Он вглядывался в темноту, полагаясь на демоническое зрение, но чем дольше смотрел, тем гуще становилась тьма. Будто на сетчатку наложили наичернейший квадрат. Он ждал, когда сможет уловить хоть что-нибудь — малейший вздох, блеснувшее лезвие или едва заметный дух гниения — однако ничего не происходило. Вытянувшаяся рука упёрлась в каменную кладку, вкруговую оградившую его. Камень, вроде бы, холодный, без особенностей: трещин, вмятин, выщербленных пустот — заканчивался в ногах и над головой тем же камнем. Удар кулаком, и в костяшки отдало эхообразной болью. Вот только стене это было безразлично. Удар в перчатке, и, если судить по вибрации на плечах, Балрог ворчал на хозяина. Ведь камню всё было нипочём. Проведя пальцами по ровным краям кирпичей, Данте искал изъян, но слева и справа, сверху и снизу — кругом были одинаковые камни, с единообразными швами, со скучными скруглёнными углами, за которые невозможно было зацепиться, с идеально ровной поверхностью. Он лишь ощущал призрачную отдачу от удара — стука и треска не было, ни оглушающего, ни замаскированного пустотой. Он лишь чувствовал далёкий жар, разгоняемый по перчаткам, — а яркости пламени, затухающих язычков на тыльной стороне ладони не наблюдалось. В кистях появилось мышечное напряжение на тысячный или трёхтысячный удар, камень же оставался в своём девственном виде. Вдохнув и выдохнув, Данте не нашёл в воздухе ничего особенного, ведь не пахло даже пылью или плесенью. Он крикнул — в горле запершило — но собственного голоса не услышал. Он шепнул — язык вяло повернулся — но ухо осталось глухим. Эта бесконечность из ничего надоедала ему, и он понятия не имел, как избавиться от неё. Последнее, что он помнил, — Неро, потянув за собой отца, закрыл того крыльями от распухшего демона. Взрыв — и их затащило в яму. Интересно, остальные чувствовали то же самое, что и он сейчас? Переведя дыхание, он вошёл в форму демона греха, упёрся макушкой в каменный потолок, крылья скрючились от тесноты, а когти на ногах скребли по полу. Он бился в стенки, в землю и крышу, он пытался разворотить всё мечом, но лезвие будто проходило сквозь, деформировалось, исчезало — что угодно, но следов не оставляло и не давало хозяину выбраться. Обессиленный, истративший демоническую энергию и идеи, Данте уселся на пол. Ожидать спасения было, конечно, глупо, ещё глупее было ничего не делать, вот только он испробовал всё, что мог, но чёртов колодец тьмы не поддавался. Изредка он что-то говорил в пустоту, всё так же не слыша ни голоса, ни приглушённого эха через полвечности. Изредка он поднимался и принимался заново ощупывать стены, продавливать, наглаживать равнодушный камень, биться в него и отковыривать. Изредка он плевал под ноги, разрезал ладони, чтобы ощутить хотя бы движение тела, его способность жить. Выбраться, казалось, было жизненно необходимо: не потому что Вергилий и Неро могли заграбастать себе всё веселье от встреч с Адмиралами, не потому что он опять мог остаться не у дел, а потому что гадливыми лапами разочарование травило его. Сидеть в запертой клетке, без чувств, без возможностей, становилось невыносимо. Поначалу он считал секунды, отмерял шагами ширину колодца, постигал тайну одинаковых каменных рядов, как можно больнее хрустел пальцами — почти до вывихов, почти до переломов — бубнел сам себе под нос и дёргал за волосы. Хоть что-нибудь, что помогало не теряться в беспросветной темноте. Что держало его в себе. А потом руки повисли на коленях, голова затерялась меж ними, веки прикрылись. И в мысли ринулась боль. Оттого, что не защитил мать. Оттого, что не спас Грю, товарища-наёмника, и его хрупкую милую дочь. Оттого, что пренебрёг минутами воссоединения с Вергилием. Оттого, что позволил его фигуре в лазурном плаще броситься в бездушную бездну. Оттого, что оттолкнул ту единственную, что могла бы быть с ним. Оттого, что брат, настрадавшись, принёс в мир разрушение и смерть. Оттого, что он не стал тем сыном, каким хотел видеть его отец. Данте пытался, правда, пытался жить по совести и находить в этом утешение. Что плохого в том, чтобы помочь любящим обрести счастье, даже если один из них демон? Что плохого в том, чтобы поддержать молодого демона, оставив ему семейную реликвию? Что плохого в том, чтобы избавиться от могущественного демона, уничтожившего полгорода, полстраны, полмира? Всё складывалось замечательно, но только не у Данте. В его жизни царила разруха, причиной которой был он сам. Его надо было бросить в Ад, а не Вергилия: не смог уберечь мать, так плати по счетам. Ему следовало бы оторвать руку, а не Неро: дважды-трижды собственноручно убил кровного брата, так страдай и погрязай в муках. Вместо этого он болтался в мире людей, неспособный спасти окружающих, не могущий взять ответственность за своё счастье, неготовый к нему. Неприкаянный. Он жил вполовину, думая о вине, о страхе, о смерти. Он боялся, что потеряет что-нибудь — кого-то дорогого — и терял, не в силах противостоять судьбе. Он не давал себе настоящему волю, закрывал шутками и азартом зияющую душевную дыру, где на червивых краях пировали горе, отчаяние, ненависть к себе. Он не мог смотреть в отражение, видя в нём лицо почившего брата, глаза навсегда оставившей его матери, квадратную челюсть безвестно пропавшего отца. Одинокий. Чувства в нём задушились, как он в этой безликой тьме. Всё умерло: остались отголоски прошлого, свербящая боль в груди, белеющий шрам на ладони. Призраки сделали его тенью, безмолвной, глухой, толстокожей, способной на расправы с демонами, слепой к мотивам его путеводной звезды — брата. Изгнанный. Сколько раз он видел, как в черноте Ада пропадает родная лазурь? Наяву — один, в памяти — бесчисленное множество. И каждый раз — был он юным или взрослым, в красном плаще с заклёпками или в старомодном простом тренче, с гладковыбритыми щеками или с жёсткой двухнедельной щетиной — каждый раз он видел себя летящим в эту пропасть вслед за Вергилием. Он тянул к нему окровавленную ладонь, он хватал за полы синего плаща, он делал то, на что в тот день не решился, — останавливал брата. Не позволял Мундусу отобрать у него последнее. Но теперь это было неважно: ни то, что он сделал, ни то, чего не сделал, ни то, что заслужил, ни то, на что надеялся. Обступившая клетка — его запреты, самобичевание, ложь и страх. Тьма — та реальность, что он выстроил для себя, не тянущая, не давящая, не истязающая, но всего лишь мешающая жить. Пацан оказался прав: он сам во всём виноват, он сделал со своей жизнью то, что сделал, и никто иной не виноват в этом. Кровь матери, кровь брата, кровь товарища, кровь великой оружейницы, кровь жертв демонической охоты, кровь жертв экспериментов, кровь жертв апокалипсиса — это кровь Данте. Это всё он. Озноб бил между лопаток, холодный пот бежал по позвоночнику, пальцы тряслись, как в лихорадке, на лбу выступила испарина, во рту стало сухо. Он попытался встать, но ноги, словно ватные, не держали его, и, хватаясь за стенку, охотник вновь съезжал на пол. Он повисал на материализовавшемся мече, не в силах подняться. Чертыхаясь в голос, не слыша собственных проклятий, он задирал кверху подбородок и вновь делал рывок. Всё было тщетно. Распластанный на полу, кусающий губы в кровь, он призывал на помощь демона, но тот был глух к просьбам, будто сидел рядом в этом невозможном мраке. Данте уже бросил вглядываться в темноту, вслушиваться в пустоту и внюхиваться в вакуум. Сопротивление сожрало силы и стремления. Он ничего не желал, ни о чём не мечтал, ни к чему не тянулся. Потому что он был один. Всю жизнь один. Мокрая, медленная слеза катилась по переносице, следом за ней погнала её вторая по щеке, влажной каплей упала под кожей третья. Он плакал, но почти не ощущал этого: только в носу щекотало, только в горле стоял комок, только сырая полоска чуть холодила. Как давно он давал волю чувствам? Возможно, в последний раз это случилось, когда его идеальная половина покинула его, как тогда казалось, навсегда. Возможно, когда демон с обликом матери, опять защитив его, пожертвовала собой. Он не помнил, но знал, что каждый раз душа натягивала цепи и вешала очередной массивный замок. И он останется один, если вновь не остановит брата. Зачем они вернулись в Ад? Чтобы опередить Мундуса и не дать ему воплотить свой план мести? Или чтобы вызволить отца из его хищных лап? Или чтобы Вергилий смог усесться на трон? Для них это была история всей их жизни, для Данте в особенности — его судьба. Он обретал брата и тут же терял его, находил и убивал, целовал пулями и обнимал мечом. И вот он снова оказывался против него, с готовым к удару Мятежником, с пустой головой и кричащим сердцем. Он видел, он помнил, что натворил Уризен. Он заметил ужас в глазах Ви при виде кровавого трона. Он предполагал, что Вергилий пойдёт дальше Принца Тьмы: человеческий мир будет лишь подспорьем для ангельских сфер и божественной силы. Он был уверен, что брат бросит его, оставит найденного сына и только что зачатого внука. Он не сомневался в жестокой натуре Вергилия. Но был ли он всё тем же или изменился? Ответ витал в кромешной темноте, но он не пытался выцепить его. Даже если близнец действительно поменял свои взгляды, тот не перестал быть его ответственностью. Как и наоборот. Потому что они — вместе. Потому что они — семья. С усилием усевшись, Данте утёр глаза предплечьем и, вцепившись в стену, поднялся. По телу бежали мелкие волны, будто он умудрился отсидеть всего себя. Держась за равнодушные камни, он тяжёло дышал. Стоять было невозможно: под веками щипало то ли от пота, то ли от слёз, колени подрагивали, грозясь подогнуться, слабость в хребте разливалась по груди и сцепляла сердце. В лёгкие толкнулся воздух, слипшиеся губы разомкнулись. Из тысячи имён — одно. Из миллиона лиц — его. Из любой связи — лишь эта. — Вергилий… — услышал он собственный шёпот, сухой, режущий, но такой живительный. — Вергилий, — донеслось до него уже не из воображения. Данте мог разрушить собственную жизнь, поскольку не знал, как поступить иначе. Но он не мог позволить брату разрушить весь мир, отцовское наследие, их семью, самого себя. Шаг, неровный, крохотный. Шатнувшись, он устоял на ногах и двинулся вперёд. Колени только раз опасно согнулись, но не бросили тело на землю. Он шёл и не чувствовал преграды в виде безразличной стены. В ушах шумело дыхание, глубокое, жадное, рваное. На языке ощущалась соль, слишком приятная для него сейчас. На костяшках запёкшаяся кровь стягивала кожу, но он был рад боли от разбитых суставов, покалыванию на заживающих местах. Словно дитя, он шагал и покачивался. Голодный до ощущений, Данте ловил всё: стук сердца, скрип зубов, ленивое моргание, кислый запах пота, шарканье подошв, смутный блеск пряжки и застёжек — всё, что исходило от него. В звуках, блёклых цветах, бегущих по спине мурашках, в ароматах, напрягающихся мышцах он находил себя: говорил, что живой, что он не призрак, что у него есть неотложное дело. И поэтому он шёл, не останавливаясь. Охотник даже не думал, что это за дорога, куда она приведёт его и что с ним случится на том конце. Он не думал, что будет, если он споткнётся и упадёт, протянет руку или обернётся. Он передвигал ногами, с каждым разом всё смелее и устойчивее, пока и вовсе не пустился в бег. Волосы липли ко лбу и шее. Плащ тёрся и скрипел, шлёпая по спине. Грохот сапог словно бил в барабанные перепонки. Воздух с примесью сладковатого разложения вливался в грудь, наполнял его существо энергией. В глаза врезался ветер, и слёзы собирались в уголках. И пусть он ошибся тогда, под утекающей в никуда водой. И пусть он совершил то, о чём жалел всю жизнь, что мешало полноценно вернуться к себе, что точило и терзало его. И пусть он не гордится многими своими поступками, пусть ему противно видеть собственное отражение, пусть внутри он боится одиночества. Пусть… Всё это можно пережить, если есть ради кого. Бесконечная тьма становилась серее, светлее, пока не растворилась совсем. Зажмурившись, он продолжал бежать, не желая вновь возвращаться в клетку онемения. Там — во мраке разложение. Там — в пустоте смерть. Под ногами хрустели кости, черепа, засохшие шкуры, и он сбавил скорость, услышав треск. В круглом зале на чёрных тронах восседали скелеты в коронах, богатых одеждах, с перстнями на фалангах. Их невозмутимые глазницы взирали на Данте, а голодные челюсти безмолвно восклицали. Казалось, его осуждали, ругали за что-то, презирали, — и он мог придумать тысячу и одну причину, по которой его бы следовало ненавидеть, однако, не поддаваясь, шёл мимо. Факелы потрескивали пляшущим пламенем. Над головой шелестели бордовые, рваные, грязные стяги, шлёпали по колоннам и закрывали едва пробивающийся сквозь них свет. Перед центральным троном раскинулся стол, заставленный обляпанными приборами, посудой с объедками, протухшей едой, недопитыми кубками; мухи, потрясая жирными телами, перелетали с тарелки на тарелку в поисках интересной гнили. Восседающие на престолах тихо наблюдали за незваным гостем. Когда он шагнул к столу, насекомые устремились к нему, жадно прогоняя потенциального соперника. Он отмахивался, щурился — трон, украшенный мёртвыми головами, с длинными языками, с зажатыми между зубами пустыми колосками, с торчащими из глазниц змеями, скрывал за собой проход. Отодвинуть трон не вышло: то ли он был привинчен, то ли особая адская магия удерживала его на месте. Раздался цокот вперемешку с хрустом. Из чёрного коридора, откуда ранее выбрался охотник, рысью вышел всадник. Мрачный плащ, украшенный золотой каймой, полами закрывал плечо, длинные тонкие руки и худощавую фигуру. Голова, что казалась обтянутым кожей черепом, повернулась в сторону Данте, и ярко-голубые глаза вперились в него. Герион в эбонитовых доспехах потоптался на костях. — Добро пожаловать, Данте, сын Спарды, — всадник едва улыбнулся. Он развернул демонического коня, продолжая неприкрыто разглядывать гостя. Хищный облик отталкивал и одновременно располагал, ведь заранее известно, что ничего приятного ждать от пепельнокожего мужчины не приходится. — По всем правилам гостеприимства я должен пригласить тебя к столу, но… Взглянув на пир тухлятины, охотник фыркнул. — Но, думаю, ты откажешься, как и полагает приличному гостю, — всадник улыбнулся, чуть обнажив чудно ровные зубы, смахнул с плеча ткань и легко соскочил на землю. Бусы, будто подарок дикого племени, звякнули клыками. — Как приличный гость благодарю за приглашение, — поддерживая игру мужчины, Данте кивнул. — Но я не голоден. — Ах, какая жалость, — он склонил голову к плечу, оставив на лице загадочную улыбку. Глаза светились, словно фонари; хотя, быть может, в зале было чересчур темно, и так лишь только казалось. Но было в этих глазах нечто нереальное, инфернальное, искусственное. Во всём облике: в движениях, манере говорить, одежде — виделся не простой демон, а приближённый самого Принца Тьмы. Спустившись на хрустящий ковёр с помоста, охотник не отстранил взгляд, не выдал смущения от желания покинуть это место. — Моё имя Вам известно, но Ваше мне — нет, — осторожно проговорил Данте. Отпустив поводья, всадник провёл ладонью по шее Гериона, и конь удалился в чёрный коридор. Мужчина же, поправляя на костлявых пальцах золотые кольца, раздавливая кости босыми пятками, прошёл мимо гостя и уселся на высокий престол. Смирно восседавшие до этого скелеты встрепенулись, и одинаковые лица обратились к центральному трону. Отодвинувшись от стола подальше, Данте осмотрелся, отметив, что ни у одного из бескожих придворных нет поблизости оружия. — Танатос, — разнеслось по залу басовитое эхо. — Для друзей просто — Тан, — тихо добавил мужчина и вновь улыбнулся. Холодные мурашки поползли по спине охотника: от вида этого демона хотелось убежать, прочистить желудок или застрелиться на месте. — Очень приятно, Адмирал Танатос, — поклонился Данте, осторожно нащупав за спиной парные пистолеты, — это немного успокоило его. — Ах, как же мне приятно наконец познакомиться с порождением Спарды! В этой глуши невозможно найти ни одного существа, переполненного знаниями о человеческом мире. А я так голоден до этих знаний, — узловатые пальцы впились в подлокотники, и глаза-сапфиры жадно блеснули. — Загадок нет: спросите любого демона, который был там и вернулся, — пожал плечами Данте. — В этом и проблема, — горько вздохнул Танатос, подпирая щёку. — Ты — единственный, кому это удавалось сделать дважды. Усмехнувшись, охотник решил не вспоминать брата. — Ах, нет, второй меня не интересует, — читая мысли, сказал демон. — Всё же куда занимательнее наблюдать за тем, кому была дарована такая экстраординарная жизнь и кто отказывается от неё в угоду чужим прихотям. Скажи, Данте, — черты гаргульего лица заострились, казалось, что оно сейчас порвёт пространство подбородком, — неужели ты не пробовал человеческую кровь? Даже если это когда-нибудь случалось, вряд ли оно было специально: брызнули в лицо алые соки жертвы или Его Святейшества Санктуса. Но ради интереса, или особой жажды, или тем более удовольствия — никогда. Любуясь замешательством охотника, Танатос облизнулся, и довольная улыбка натянула кожу. — Видишь ли, я считаю, что лучшее, что существует во всех трёх мирах, — это человеческая кровь, горячая и питательная. В ней столько знаний и правды, сколько нет ни в чём. И, пожалуй, она стала бы моим частым гостем на столе, живи я в мире людей. — Что ты хочешь там найти, ворон? — Данте оскалился, представив Адмирала среди горы трупов выцеживающим кровь в бокал. — Ах, какое любопытное сравнение, — костлявые пальцы схватились за кубок — мухи на мгновение поднялись и тут же вернулись на свои места. — Но, увы, я не обладаю мудростью ворона. Только его жадностью. Край металлического бокала прижался ко рту Танатоса, и бордовая жидкость влилась в его глотку. Он счастливо вздохнул, аккуратно стерев с уголка карминный след, и поднял на гостя бирюзовый взгляд, открытый, невинный, неуступчивый. — Скажи мне, Данте. Готов ли ты убить своего брата?

***

Громом оглушавшая его пустые мысли вода брызгала под коленями, убегала в бесконечное ничто. Шатаясь, держа у груди амулет с порванной цепочкой, Вергилий отступал к краю камня. Он видел решимость в глазах близнеца, холодную и отстранённую. Рывок — у горла блеснула Ямато, последний аргумент. Он видел, как его отражение качнуло головой, и услышал дрогнувший хрипотцой голос: — Оставь меня и уходи, если не желаешь застрять в преисподней. (Leave me and go, if you don't want to trap in the demon world) Белёсые волосы, как обычно уложенные назад, качались на равнодушном ветре. Он знал, что тот хочет сказать, но не желал, чтобы роковые слова всё же произносили. Зубы сжались до скрипа, не слышного из-за шума воды, ногти вонзились в ладонь. — Я остаюсь, (I'm staying) — на выдохе проговорил Вергилий. Пятка шаркнула назад. — Здесь — дом нашего отца. (This place, was our father's home) Это выглядело, будто он оступился: вторая ступня соскользнула с острого каменного края, рука с катаной нелепо согнулась. Но на лице не было сожаления или ужаса — только умиротворённая радость, принятие собственной судьбы. И Данте, ещё лелеявший какую-то крошечную надежду, потянулся за ним, дабы ухватить хотя бы за носок сапога, хотя бы за полу плаща. Потянулся, но вместо родного тепла ладонь полоснуло лезвие. Продольная рана, брызнувшая кровью, как символ потери, навечно осталась с ним. Он ещё слышал, как шелестела ткань, видел лёгкую полуулыбку, присущую только лицу Вергилия, когда тьма стала поглощать удаляющуюся фигуру. В бесконечном мраке через мгновение не осталось ни следа брата. Лишь кровавая роспись, запечатлённая на перчатке. Я — его сын тоже. Я должен быть рядом с тобой. Дом их отца сломал, перемолол Вергилия. Дом их отца растоптал судьбу Неро. Дом их отца разрушил их семью. Поэтому он всей душой ненавидел Ад. Глядя в чистые очи Адмирала, Данте невольно улыбнулся. Конечно, он хотел, хочет и будет хотеть убить брата, но не потому что так приказал какой-то Правитель преисподней, не потому что он бы воздал близнецу по справедливости за его деяния, не потому что он нашёл бы в этом утешение и освобождение. А потому что в этом желании крылась любовь, исковерканная, вывернутая, изувеченная, как и они сами. — Убить Вергилия? — воспоминания ринулись хохотом из него. Плечи тряслись, а в голове хороводом плясали эпизоды, когда он действительно желал смерти брату. Но все эти моменты окрашивались призрачной печалью потери, кровавым росчерком горя и свернувшейся в комок заботой. — У меня есть миллион причин, чтобы убить его. Сапфировые огни вспыхнули оголодавшим светом. Танатос привскочил на троне, слушая гостя. — Ну, вот только, чтобы я воткнул ему меч в сердце, ни одна из этих причин не станет веской, — охотник пожал плечами. Вергилий — это его причина, его боль и радость, его личный апокалипсис. Слова стёрли улыбку с лица Адмирала, и он откинулся на спинку, разочарованно вздыхая. Даже яркость глаз поблёкла. — Какая жалость, — цокнул Танатос. — Хотя, пожалуй, ты прав: зачем мне ждать, пока ты расправишься с ним, когда я могу наполнить свой кубок твоей кровью. Я могу быть очень терпелив, — бас подозрительно стал мягким, убаюкивающим, как будто скрывал истинные намерения хозяина, — правда, недолго. — Неужели? А я думал, мы так и будем лясы точить, — в огненных частичках появился меч; привычная шершавость рукояти приободрила охотника. — Ах, да разве может званый ужин состояться без светской беседы? Длинные пальцы щёлкнули — скелеты одновременно обратили пустые глазницы на гостя, скинули с себя плащи и короны, отодрали от ребёр кости и, рвано поднявшись, шагнули к Данте. Жуткие оскалы, удушливый запах разложения, громкий вздор мух. — Конечно, мне далеко до мастерства Адмирала Смерть, — благоговейно проговорил Танатос, повертев бокалом, — но многого мне и не надо: всего лишь пригубить твою жизнь. Коварная улыбка, словно уродливая рана, располосовалась на гаргульем лице. Подняв над головами кости-серпы, скелеты придвинулись к охотнику. Они ступали по чужим останкам, хрустели, скрипели и трещали. Со стороны их медленное, опасливое приближение могло казаться танцем смерти, Данте же считал, что попал на собственное жертвоприношение. Он вкруговую полоснул мечом, и скелеты развалились. Но не успел он сказать и слова, как они вновь появились, всё так же держа в замахе импровизированные оружия. Алая волна, пущенная стремительная энергия, разбросала одного приспешника, разрубила стоявший позади трон — Танатос лишь усмехнулся. Его мёртвые, горящие ненасытным огнём глаза следили за движениями охотника: как тот подкидывал врагов, и кости жалкой кучкой падали к ногам, теряясь в тысяче таких же, как он прибивал их к полу, оставляя пыль, как он впечатывал резким выпадом один скелет в другой. С жадностью, доступной только ему, Адмирал Голод взирал на прекрасного воина и, мысленно желая заполучить его себе, жалел, что тому уготована печальная участь. Последний скелет фейерверком костей рассыпался по столу, тонкая фаланга упала на угольные одежды. Взяв её, Танатос равнодушно оглянул часть почившего приспешника и откинул её. — Мне жаль, что наша краткая встреча должна подойти к концу, — он поднялся, опершись на подлокотники, и, отстегнув плащ, явил поджарое тело в облегающем костюме цвета его кожи. Казалось, это существо не кормили тысячелетиями, такими острыми виделись его конечности. — Это честь для меня — познакомиться с тобой, наследник Спарды! Он поклонился в пояс ровно так низко, как того требовал этикет. Из-за спины он достал два кинжала с драгоценными камнями на навершиях, изящно крутанул их и крепко обхватил. В свою очередь Данте, прижав к груди ладонь, отвесил поклон, и в ладонях оказались родные пистолеты. — Действительно, жаль, — согласился он. Выстрел — отражённая пуля врезалась в колонну. Он отклонился: перед лицом со свистом мелькнули лезвия. Стремясь вонзиться в плоть, они пролетали то около щёк, то в сантиметре от живота, то в невозможной близости к бедренной артерии. Данте перехватывал костлявые руки, заламывал их, отбивал, но Адмирал не собирался так просто отпускать дорогого гостя. Когда тот в снова отбросил его кисть, он, крутанувшись, воткнул над коленом кинжал. Боль прошила его существо, но то было половиной беды: глаза заволокло тьмой, а уши заложило. Охотник не слышал, как враг обошёл его со спины и, положив руку на плечо, нацелился на горло. — Ах, как коротка жизнь отпрысков Спарды! — удручённо сказал Танатос и в предвкушении кровавого пира замахнулся. Но лезвие попало по пустоте: Данте увернулся, переместив вес на нераненую ногу. Пальцы обожгло, словно кислотой, как только он схватился за кинжал, металл медленно выходил из плоти, не желая покидать её, в рану же будто плеснули кипятком. Мрак развеялся: показалось пепельное лицо врага, перекошенное хищным оскалом, в нос стрельнул мерзостный запах, раздался треск под ногами — кинжалы лязгнули. — Разве тьма тебе пришлась не по душе? — шепнул Танатос. — Мне казалось, ты с детства сроднился с ней. Когда сидел в том шкафу! Оружие выпало из его руки и точно легло в другую — остриё махнуло над бровью, но не задело кожу. Оттолкнув демона, Данте поднялся, ещё чувствуя пульсацию над коленом, но не обращая на неё внимания. Бросился к нему зигзагом. Левый кулак врезался в животную скулу, правый, сжимающий кинжал, пролетел мимо. — Может быть, я и сроднился, но не стал с ней единым целым. — Очень зря, — худощавая рука перехватила запястье, но вырвать оружие не получилось, потому что охотник опустил кинжал вниз, и узловатые пальцы разжались. — Тьма может многое тебе показать. — Мне и самому есть что показать тьме, — он атаковал апперкотом, но изворотливый демон избежал удара. Огненная пятка пришлась в грудину Танатоса — ухнув, тот согнулся и, отряхнувшись, тут же выпрямился. В глазах вспыхнула ледяная ненависть, меж фалангами проскользнул щелчок — скелеты, восстав из груды костей, вновь стояли позади охотника с поднятыми рёбрами. — Покажи, если сможешь. Всплеск энергии — и приспешники исчезли в пыли. Когтистая пламенная лапа схватила Адмирала за шею и приподняла над полом, но тот не выказал испуга или удивления. Концентрируя разрушительную мощь, что появилась червоточиной вокруг врага, Данте рычал и пыхал жаром. Он ощущал, как под чешуёй дёрнулось горло, как в его руке барахталась чья-то жизнь. И он хотел изничтожить эту жизнь. Танатос, обернувшись облачком тьмы, выпорхнул из объятий полудемона, и чёрно-алый шар тут же схлопнулся. Охотник приземлился в ворохе красноватых искр. Сзади послышался хруст, и он, выставив кинжал, отразил удар. Лезвие вновь нацелилось в шею, но локоть задержал его. Улыбка Адмирала, острая, как и его оружие, сверкнула жаждой крови. — Сдавайся, Данте, сын Спарды. Костлявая рука надавила — кинжал приблизился к кадыку. Оскалившись, охотник перехватил свой ядовитый клинок и, замахнувшись, царапнул Адмирала по плечу. Тонкая полоса вспыхнула красным и тут же затянулась, на что Танатос засмеялся, беззвучно, почти незаметно, однако хватка ослабла. Пламенный спектральный меч вонзился в другое плечо врага — тот отшатнулся и, увидев вскочившего на ноги Данте, лишь успел громко ухнуть от удара белобрысой головой в живот. На секунду оказавшись под потомком предателя, он хохотнул и растворился в тёмном облаке. Сжав Эбони, Данте проследил его движение и, как только пепельная фигура приобрела видимость, выстрелил — кинжал отразил пулю. — Сдавайся, — ухмылялся Танатос. — Ты повторяешься, — поднявшись, раскинул руками, охотник. — Придумай что-нибудь новое. — Зачем разнообразить жизнь перед смертью? Адмирал швырнул в него кинжал, и Данте рефлекторно поймал его: лезвие прорвало кожу на пальцах, кровь медленно потекла по металлу. Голову внезапно охватил мрак, и оба клинка выпали из рук. Когда морок развеялся, под ногами их не оказалось, а Танатос жадно слизывал с острия алую жидкость. Серый язык по-змеиному скользил по запачканной стороне, на губах оставались бурые следы. — Ах, какой чудесный вкус! — облизнувшись, проговорил демон. Повертел кинжал в поисках оставшихся пятен и, не найдя ничего, вздохнул с грустью. — Твоя кровь напоминает свежесть человеческого мира и горечь демонического — восхитительное сочетание. Угостишь ещё? — Ты, случайно, в винах не разбираешься? — фыркнул Данте. Бросившись к врагу, он замахнулся от плеча, но Адмирал туманом скользнул в сторону, и меч прошёл сквозь чёрные хлопья. — Неужели тебе есть что предложить взамен? — шепнул Танатос над ухом, когда полудемон попытался врезать тому перчаткой. — Не думаю, что что-то сравнится с такой диковинкой. — Просто ты не пробовал ещё более разбавленную кровь, — Данте заблокировал удар кинжала и из приседа ударил в острый подбородок. Отшатнувшись и переместившись тенью за спину, Адмирал успел лишь поцарапать небритую щёку — охотник бросился на колонну и, вцепившись в бордовый стяг, помотал головой. Только лёгкая дымка развеялась, он стёр капли с кожи, прыгнул в сторону врага, огненными пятками врезался рядом с ним, крутанувшись, двинул тому в скулу, в висок, и, перепрыгнув через себя, чуть не съездил по макушке. Танатос ретировался раненым туманом. — Зачем разбавленная, когда твой экземпляр мне прекрасно подходит? — ощерился он, тронув саднящее место. — Значит, обмена не будет? — наигранно вздохнул Данте и пожал плечами. Подбоченился. — А я так надеялся уйти отсюда целеньким. Блестящие пируэты лезвий перед пепельным лицом. Плавные движения оголодавших рук. Адмирал встал в стойку, подняв одно из оружий над головой, и покачал головой. — Нет, Данте, не уйдёшь. — Ну, хорошо, что я завершил все земные дела, — повертев в руках эбонитовый меч, обнаживший пламенную сердцевину, ответил охотник. — Будет не так обидно проиграть. Возможно, Танатос улыбнулся, но улыбка моментально стёрлась от летящих в него красных клинков. Демоны сцепились, на этот раз неистовее, жаднее. Данте перехватывал чужие атаки, блокировал или вовсе уворачивался, успевая ответить прямым ударом или попадая по чёрному туману. Адмирал Голод, блестя сапфирами глаз, филигранно фехтовал клинками, то в миллиметре не дотягиваясь до врага, то поверхностно царапая. И охотник, на мгновение выходивший из боя, отдалялся от него. Когда кинжал порвал плащ на плече и лезвие по рукоять вошло в мякоть, сын Спарды взвыл, упал на колено, захлебнулся во тьме. Онемение вновь охватило его существо, и он, стараясь не поддаваться душевному упадку, вцепился в костлявую руку в попытках избавиться от клинка. Но Танатос упорно держал оружие, низко посмеивался и подбирал место для следующего удара. Данте его не слышал, но ощущал тянущее воздействие на плечо, тёплое место на затылке и вибрацию под ногами — тот дышал и что-то говорил. — Чтобы достучаться до аудитории, убедись, что микрофон включен, — сипло пролепетал охотник. К горлу подступил комок — то ли слюни, то ли кровь — вкуса не было, но дыхание затруднялось, и глотка не прочищалась. Он хотел отбросить врага демонической энергией, но проклятый кинжал словно разъедал изнутри и блокировал способности. Он едва цеплялся за острые костяшки: кровь из раны испачкала руки, и кожа скользила о кожу. Он видел цветные круги перед глазами, туманящиеся, темнеющие. Второй клинок упёрся остриём в грудь охотнику, однако тот не отреагировал, утопая в мрачном безрассудстве. Не видел, как крылья адмиральского носа жадно втягивают сладковатый запах получеловеческой крови; не видел трепещущую губу, не слышал тяжёлое дыхание и не чувствовал скорое сердцебиение. — Ах, какое расточительство, — шепча сказал Танатос. Кончик лезвия двинулся выше, к впадинке между ключиц, к кольцам трахеи, к хрящу под подбородком. Тончайшая, едва заметная полоска покраснела. Данте не двинулся. — Быть может, мне стоит оставить тебя себе. В качестве трофея. Длинные пальцы приподняли его лицо, там читалось замешательство: глаза, как слепые, бродили туда-сюда, ссохшиеся губы лепетали что-то, лоб и щёки побледнели. При мысли сделать из сына Спарды послушную игрушку Танатос чуть не свернул тому шею — так высоко он задрал его голову. Сделать таким же беспрекословным, как папаша. И при этом всегда иметь доступ к восхитительной крови. — Ты будешь самым ценным экспонатом моей коллекции. Серый язык нетерпеливо облизнулся. Кинжал настойчиво упёрся между рёбер напротив сердца. Кожа едва-едва расступилась, сдаваясь. Остриё медленно, будто смакуя, погружалось в плоть. Рану окрасило в алый.

***

Густой уголь окружал его, забытого, беспомощного. Это не та тьма, что была ранее: он вовсе не чувствовал, что двигается, что борется, что существует. Он плыл в смоляной бесконечности, растворяясь в ней. В ту ночь его точно так же сковало: прижатые к груди колени, вцепившиеся в волосы пальцы, зажмуренные до белых точек глаза, долбящее в груди сердце, оглушение предсмертным криком. И фраза-молитва на беспрерывном повторе. Что происходило вокруг, он не понимал. Как он выбрался из сгоревшего дома, не помнил. Как отыскал в груде сгоревшего дерева окровавленную фигуру матери, не отдавал себе отчёта. Словно в этой мутной темноте, без начала и конца, он держал бездыханную голову родного человека, гладил алые волосы, запоминал безмятежные черты и пытался, тщетно пытался отыскать жизнь. Что-то сломалось в нём в тот день. Он, как идеальная чашка, раскололся: почти незаметная трещина прошила его существо, выбила крохотную частичку у края, от ручки отлетел кончик. Линия, быть может, придавала шарму, делала фарфор особенным, но чашка не держала воды — по капле вытекала из трещины, бежала по внешней стороне. И посудинку бы стоило продать, обменять, забросить на чердак, разбить с концами, но он не мог и оставил всё, как есть, ощущая день за днём, как жизнь, будто вода, покидает его. А эта темнота… Что это, если не смерть? Подчинение. Безоговорочное согласие. Такого он себе позволить не мог. Потому что этой в её редкостной нецелостности чашке нужен не хозяин, а ценитель. Пусть её фарфор покрасуется на полке, сухой, безжизненный, всего лишь красивый. Лучше так, чем вклинивающийся в разлом горячий горький чай, чем вымывающий последние крупицы личности чёрный сладкий кофе. Лучше — распасться на крошечные осколки без возможности собраться воедино. Он обнял самого себя — так ему казалось. Он шепнул своему маленькому «я» одно слово, и слеза боли и освобождения побежала по его лицу. Он с усилием сглотнул и прерывисто задышал, как будто только сейчас познал радость чистого воздуха. Обхватив хрупкую фигурку за плечи, Данте улыбался. Прости. Прости меня. Он много раз хотел услышать эти слова от брата, от племянника, от напарниц, от агента, от заказчиков, от прохожих. Но ему не нужны были чужие слова. Он жадно искал прощения у самого себя, но глупо просил его у других. Прости, что не был рядом. Прости, что боялся. Прости, что не давал дышать. И маленький он тоже плакал и улыбался. Наверное, вспомнил их общую с Вергилием шутку или придумал очередной способ выманить брата на улицу, чтобы подраться на деревянных мечах. Ручонки-палочки, обхватившие талию, крепко сжались, вдавливая его крохотное существо, и, как призрак, растворились. На животе остались след дыхания и тёмное пятно слёз. Во мраке души слабый свет прошил густую пелену. Многовековая, многослойная, она не желала сдаваться и давила, закрывала яркий луч, поглощала, но свет острыми когтями разрывал чёрное полотно. — Мрак сковал тебя, — леденящий низкий бас эхом раздался в пустоте, и луч на секунду померк. — Мрак управляет твоей жизнью. Мрак — это ты, Данте. Все вокруг тебя умирают, потому что твой мрак заразителен, смертоносен. Никто не способен выдержать его. Луч сконцентрировался в тонкую стрелку, что концом своим безболезненно ударила в сердце. — Я освобожу тебя от мрака, Данте, — продолжал голос. — Я освобожу тебя от себя. Силуэт ладони, окрасившийся краями в белый, прикрылся от луча. Холодный, сильный ветер дунул в лицо, и длинные волосы отбросило назад. Не щипал, не раздирал кожу. Крупные капли упали на лоб и нос, охладили раскрывшиеся губы, мокрыми поцелуями легли на щёки и шею. Свет манил его, и он шёл, но не послушной куклой, а волевым человеком, знающим свои боли, страдания и принимающим их. Чем ближе он подбирался к далёкой точке, тем ярче она горела, тем сильнее он хотел коснуться её. — В твоём освобождении я не нуждаюсь, ворон, — сквозь зубы процедил Данте. — Так что можешь быть свободен. (And you are set free) Буря не утихала, но и он не сдавался. Временами ноги проскальзывали — он замирал на секунду, глядя на свет между пальцев, и вновь шёл вперёд. — Ты не жил и не будешь жить! Ты всех ненавидишь: мать, потому что она бросила тебя в шкафу, а сама побежала за братом; брата, потому что его планы никогда не включали тебя; племянника, потому что он счастлив со своей женой. Даже мёртвого напарника ты ненавидишь, ведь он уже не страдает, как ты, — увещевал голос. — Как хреново ты меня знаешь, — хохотнул Данте. Сжав зубы, он рванулся несколько раз вперёд. Луч бил сквозь ладонь, глаза слезились от его интенсивности. Опустив руку, он закрыл глаза — свет прорывался из-под век. Ветер и дождь перестали для него существовать, как и что-то доказывающий голос, как и мучившие его призраки прошлого, как и сковавшие грудь муки и обвинения. Остался только свет. Вынырнув из морока, Данте обрёл демоническую форму. Сверкающие ало-оранжевым широкие крылья, пламенные когти и рога, толстая грубая эбеновая чешуя, тлеющие угли-глаза, острые зубы. Он, великолепный в своём торжестве, отбросил Танатоса на его тронное место: тот слабенько ухнул, швырнул в полудемона туманный клинок — он отскочил, врезавшись в энергетическое препятствие — подскочил в надежде избежать атаки. Но десятки, сотни маленьких солнц, летящих из-под крыльев, слепяще освещающих мрачный зал, впивались в его голодное тело, оставляли на нём жжёные следы, дыры. Тошнотворно запахло горящей плотью. Адмирал, раздираемый огнём, поднимал бесполезных скелетов, но они тут же рассыпались под ударами. Упав к порушенному столу, на гниющие остатки, он захныкал, заверещал, вот только голос его не был слышен под солнечным громом. Когда крылья потемнели, зал погрузился во тьму. Ни кресел, ни колонн не было видно, ни звука не было слышно. Лишь вокруг Данте вибрировал красноватый свет, что не отражался ни от какой поверхности. — Данте, Данте, — громкий голос разлетелся эхом. Источник звука определить невозможно, казалось, он был везде и сразу. — Сопротивляясь, ты сам себе роешь могилу. Разве ты ещё не понял этого? — Бесит, когда кто-то болтает больше, чем я (It bugs the crap out of me when someone talks more than I do), — инфернальный голос громом раскатился в темноте. Удивлённо-испуганный вздох. Тьма, как бешеная, тёмно-серыми, фиолетовыми, синими клубами заметалась, перемешалась, скрутилась и расправилась угольной бесконечностью. Из клыкастой пасти вырвался пламенный смешок. Взмах мечом — под ногами жёлтыми частичками, стремительно краснеющими, выстлался рисунок. На его гранях остриями вверх поднялись огненные клинки; от них исходил свет, в котором горели чужие кости. Мечи растаяли в алой пыли, блестящей в темноте, однако огромная руна, выжженная на земле осталась тлеть. — Что… что ты делаешь? — дрогнул голос Адмирала. — Объявляю званый ужин завершённым. Взмах — карминные клинки разрезали пустоту. Поворот — кровавые дуги, ленты, полукруги стегали черноту. Удар когтистыми ногами — тьма расступалась перед резкими движениями. Замах слева, замах справа — стяги под потолком сгорели, впуская свет. Атака снизу вверх — троны посыпались под кровавыми лезвиями. Он обхватил дьявольский меч своего имени, словно рыцарь, прижимая рукоять к груди, — взрыв света, огня и энергии ослепил мрак. Стены затряслись, колонны чуть покосились, но устояли, костяная пыль дрожью разбрелась к обломкам кресел. Танатос полулежал на разрушенном престоле. Его глаза, мутные сапфиры, прикрытые веками, обратились к Данте, уже вернувшему себе привычный облик. Рот беспомощно открылся, но ни слова не прозвучало из него — лишь струйка крови потекла по подбородку. Уголки дрогнули. Скелетной рукой Тан протянул кинжал, и едва металл лёг на ладонь, оружие обратилось пеплом, а гаргулья голова безвольно повисла. Он умер, вместе с ним — голод и тьма. В серой пыли блеснул ключ, и охотник, не бросив на зал прощального взгляда, отпёр дверь позади трона и покинул логово почившего Адмирала Голод.