“Crimson joy” (Глава 15)

«…славный, великий, могучий… Спаситель, услышь слова мои, обрати взор свой на нашу крохотную жизнь… Прошу… Прошу, как никогда раньше не просила… Прошу сейчас, но более не посмею тревожить Тебя… Спаситель…» Голос, тихий, слабый, прикрытый сжатым горлом. Слёзы глушили просьбу, падали на ткань. Слова, предназначавшиеся идеальному и всемогущему, рвались из доброй души бесконечным потоком, что путался, повторялся, запинался и начинал всё сначала. В затылке пульсировало. Ресницы дрогнули, когда в нос ударили насыщенные запахи травы и пыльцы. В пелене взора он заметил склонённую над ним голову, покрытую капюшоном, сплетённые руки в красном шёлке, двигающиеся губы. — Спаситель… — шептала она, и на мгновение грудь захватило холодом. Он подскочил и оглянулся. Но желаемой фигуры не увидел. И молитвы, будто далёкий сон, старая сказка, растаяли в безграничном просторе. Миг назад она была, действительно была рядом! Что за наваждение? Казалось, будто в воздухе пахло призраком прошлого — древней пылью и деревом. Он оглянулся за спину, и пусть в черепе ноюще потянуло, убедился, что ни позади, ни по сторонам, ни вокруг никого не было. Слух напрягся, оттого что послышался шорох перелистнувшейся страницы, выхватывал среди шёпота зелени несуществующий звук. Вергилий нахмурился. И тело выдохнуло за него, потому что оно замерло слишком надолго. Попытки уловить шелест пожелтевших от времени листов привели к тому, что далёкий, едва слышимый звук перенёсся ближе, за плечом. — «…Здесь солнца луч не светит им, Здесь их терзает голод, Здесь тропы терниев полны И вечен лютый холод», — знакомый хрипловатый голос прочитал в ухо. Не может быть! Половины не могут более разъединяться. Поднявшись, он хотел было осмотреть луг сочной травы и синее полотно неба, но они исчезли, оставив после себя длинный каменный коридор. Сквозь арочные окна на пол падал серебристый свет, воткнутые в стены факелы не горели, отчего дальняя часть выглядела по-глухому чёрной. — «Да, ты отомстишь!» – бросил невидимка. Эхо гудело в камне, словно каждый кирпичик предсказывал будущее старшего сына Спарды. Он знал этот голос — каждый его тон, манеру, игру, его теплоту и текучесть, его бархатность и глубину. Он знал его, потому что это был его собственный голос. Он двинулся — шаг громом разлетелся по пустому коридору. И низкий смех, отрывистый, рокочущий, будто знающий намного больше, чем он сам, разлетелся по проходу. Что в этом злополучном месте забыла его человеческая половина? Разве ей не место в нём? Или он сошёл с ума? — «О, если б раб жил тысячею жизней! Для полной мести мало мне одной…» — он ответил ему вслух, как ответил бы про себя. Шарканье сандалий, лёгкий скрип кожи и металлический стук. Под луной его вороные волосы блестели, отставляя тень на половине лица. От пепельных завитушек на плечах остались лишь тонкие линии, намекающие на давнюю связь с кошмарами. Ресницы дрогнули, и взгляд изумрудного глаза уставился на Вергилия. — Что ты здесь делаешь? Уголок губы поднялся. Можно подумать, он не знал собственных мыслей и чувств, раз спрашивал. Хотя ранее ему потребовалось много, слишком много времени, чтобы хоть немного разобраться в себе. Но он всё равно не понимал, почему человек стоял перед ним, в чём цель такой загадочной встречи. — «Что миновало, то забыть пора, И с сердца сразу свалится гора». Странная встреча, похожая на пресную драму. Он посмотрел за окно, но тьма не раскрыла своих тайн: даже диска луны не видно. Кто знает, может, там и не ночное светило вовсе, а прожектор; и за смоляной тайной — толпы зрителей. Он — трагический актёр, а жизнь его — сцена. — «В моих делах опасно размякать. Я драться должен, а не рассуждать», – Ямато поднялась в угрожающем движении, пока ещё в ножнах. Человеческая половина разочарованно качнула головой. Тонкие пальцы повертели тростью: бисневые блики скользнули по камням, — движение это отозвалось покалыванием в подушечках, так близко и привычно оно было ему. — «Ужель затем вложил в нас светлый разум И дал способность взоры обращать И в прошлое, и к временам грядущим, Чтоб мысли в нас без всякой пользы глохли?» Отступив, Ви растворился во мраке коридора. И в той черноте полудемону казалось, что не прикрытый волосами глаз всё ещё блестел грустью и сожалением. Неужели ему это снится? И её шёпот, и этот литературный диалог. Может быть, он вовсе умер? Взглянув на свободную ладонь, Вергилий поднял её на свет. Луна безразлично обступала пальцы в перчатках. Вот оно — его орудие, его сила и опора. Всё, что ему нужно, всё, чего просит душа, — в его руках. Но нужно ли оно ему? Скорый бег за спиной отвлёк, и подушечки коснулись оплётки Ямато. Он всматривался в темноту, отчего-то не боясь последствий, лишь ожидая, а когда в чёрной пелене показалась платиновая макушка, расслабился. — Отец! На лбу сына мерцал пот, рассечённая губа кровила от широкой улыбки, на скуле медленно таял синяк. Оказавшись рядом, юноша опёрся о колени и, переводя дух, мотал головой. — Чёрт, думал не найду тебя. Даёшь, конечно, жару: отрубился и свалился в эту чёртову яму — ищи его, свищи. Ты как, в порядке? Интонации Неро являли, что тот радовался, негодовал и волновался. Бурный калейдоскоп эмоций рухнул на отца: на уровне солнечного сплетения что-то кувыркнулось то ли от приятности, что кому-то не безразлична судьба Вергилия, то ли от недостойности быть объектом внимания. Он смотрел в светлые от лунного свечения глаза и думал, рядовой ли это вопрос вырвался из него или тому действительно интересно узнать, в каком состоянии отец. Ладонь осторожно опустилась на плечо. — Сильно ударился? — юноша чуть наклонил голову и кивнул в сторону. — Всё нормально, — полудемон провёл пальцами по запёкшимся в крови волосам на затылке. Больше не тянуло и не стучало. — Где Данте? — Понятия не имею. Не удивлюсь, если этот увалень заблудился где-нибудь в этих катакомбах. Вергилий невольно улыбнулся. Отголосок прошлого — долгое блуждание по винтовым лестницам Темен-ни-Гру, ходы и выходы в десятках дверей, загадки одна другой странней — всплыл в памяти. Брат не отличался особой пунктуальностью и ориентированием на местности. — Значит, он будет нам благодарен, если мы найдём его первыми, — белёсая бровь едва приподнялась, и мужчина шагнул. Вот только коридор молчаливой луны превратился в пасторальную картину. Высокая трава, шелестящая под согретым ветром, малахитовые горы, прикрытые пушистыми облаками, и далёкие серо-коричневые скалы. У ног журчал ручей, прозрачный и искрящийся солнечными бликами. В лёгкие хлынул запах тёплого воздуха, сочащейся соком зелени — запах детства. Неро скривился в непонимании. Ладонь у лба — сканирующий взгляд вдаль. — Никак не привыкну к этой чертовщине, — губы добавили ещё беззвучное ругательство, но отец предпочёл не обращать внимания. Холодная, почти ледяная вода щипала кожу, гладила её, кусала, согревала морозом и тут же студила. В её чистоте полудемон видел своё отражение. Ладонь зачерпнула воды и умыла лицо. Ранки и ушибы закололо, словно они вновь стали свежими, и тут же перестало. В бегущей проекции Вергилий видел идеальную кожу, как у младенца. — Спаситель… — послышался шёпот, и он вскинул голову. У правого берега речки высилось безлистное дерево; оно не было мертво, нет, — кора яркая, негрубая и наверняка пахнущая смолой. Вот только крона отсутствовала. Тонкие ветки тянулись к небу в молчаливой просьбе соединиться с ним навечно. Он снова осмотрелся, и пейзаж вдруг показался ему знакомым. Не потому что он когда-то был в этом месте — возможно, этого места никогда и не существовало. А потому что он всегда хотел оказаться здесь, но не мог: нарисованное, к сожалению, не являлось реальностью. Именно это место, слетевшее со страницы дорогой ему книги, давным-давно согревало детское сердце, успокаивало и призрачно защищало от невзгод. Здесь он мог делать всё, что хотел, чувствовать то, что хотелось, быть тем, кем он хотел. Однако сейчас этот луг, река, дерево и горы не ощущались как фантазия мальчика, одинокого и измученного. Они были слишком натуральны. Слишком прекрасны в своём существовании. Склонившись над водой, сын сполоснул лицо и, набрав в чашку ладоней воды, вытянул губы. — Остановись, — резанул отец. Недоумевающе Неро обернулся на него. — Ну, не отравленная же она, чёрт возьми. — Не надо. Взгляд вернулся к рукам, и нос осторожно втянул непахнущую жидкость. — Вроде, ничего такого, — пожал плечами и вновь потянулся к воде. — Неро, — если бы голосом можно было заморозить, то Вергилий успешно справился с этой задачей. — Никогда не ешь и не пей в незнакомом месте. Разве тебя этому не учили? — Ох, извините, чёртов мистер Всезнайка, — юноша чересчур резко вскочил, и вода расплескалась на ботинки. — Моим воспитанием занимались меч и толпа одержимых: мне не у кого было узнать эти прописные истины. А всё потому, что кое-кто оставил меня в одиночестве. Отец скрипнул зубами, сжав челюсти. В глазах сына искрилась злоба и плескалась решимость. Но что он мог ему сказать? Извиниться? И всей жизни не хватит, чтобы выпросить у Неро прощения за то, что он сотворил с его судьбой. Возразить? Хотя он и правда оставил его, Вергилий не мог доказать, что узнай он правду вовремя, никогда бы не решился на то, что сделал. Да и надо было доказывать? — Но разве ты можешь, чёрт бы тебя побрал, понять то, что я чувствовал? — выпалил юноша, взмахнув руками. — Ты думал и думаешь только о себе. — Быть может, так кажется со стороны, но это неправда, — спокойно возразил Вергилий. Внутри него метались слова объяснений, но рот упорно хранил их, как страшную тайну. Он хотел бы рассказать сыну про свою мотивацию, но поймёт ли тот? — Твоя боль — это всё, что тебя волнует, — Неро шагнул ближе, и указательный палец уткнулся в молнию жилета. — Месть — твой воздух и топливо. Поэтому ты ушёл и поэтому ты уйдёшь снова. Вергилий отстранил его руку и встал вполоборота. Безмятежный пейзаж, яркий в своей невинности и простоте, в ту минуту словно насмехался над ним. Где же правда: в себе или в словах сына? Его жизнь — тот розовый куст, что манил и благоухал, «шипы выставляя с угрозой». Держащие за стебли руки в крови — по запястья, по локти, по плечи. Следы на дороге жизни тяжёлые, кровавые. И дыра в груди исходится алым. Что с ним? — Чёрт, что ты оставишь после себя? — зашипел Неро. — Разруху? Смерть? Он кивнул едва заметно, не виновато, а примирительно-согласно. Это факт, и спорить с ним невозможно. — Ты ломаешь всё вокруг и думаешь, что потом будет легче, но ты обманываешь себя. Месть перерастёт во что-то другое, и ты кинешься на Данте, на меня, в конце концов! Сын толкнул его в плечо. Вергилий, пошатнувшись, сжал катану крепче, но оставил в ножнах. — Так почему бы тебе сразу не убить меня, чёрт возьми? Здесь и сейчас! — он оскалился и, отойдя на шаг, раскинул руки. — У тебя есть сила. Так воспользуйся же ею и убей меня! — Хватит! (Enough!) — прикрикнул полудемон. Не в силах более выносить провокаций Неро, он отвернулся от него и, втянув радостно-невозмутимого воздуха, прикрыл глаза. В груди стучало, бухало, дребезжало. Кисть, держащая Ямато, дрожала при мысли, что верный клинок исполнит просьбу его временного обладателя. Нет, нет и ещё раз нет! Уничтожить лучшее, что только могло создать его искалеченное существо? Абсурд! — Во мне нет и половины той силы, что могла бы избавить меня от тебя. «Мраком он окутан темным — Страшно быть в ночи бездомным!» Вздох сотряс всё его невозмутимое существо. Почему вдруг стихи хлынули из него? Было время, когда он захлёбывался, тонул в чужих строках мудрости и опыта, когда он находил в них успокоение и поддержку, когда он пользовался уже придуманными истинами, щедро сыпал ими на любой случай. Было время далёкое и почти невозможное. Но почему сейчас? Тьма судьбы, окружившая Вергилия в детстве, начала расступаться в тот момент, как Неро протянул ему руку помощи. И похоронить этот свет снова? — Я… Глаза открылись. Пастораль преобразилась: горы стали обглоданными костями гигантских существ, трава редкими багровыми усиками лениво колыхалась на адском воздухе, под ногами перекатывалась алая река, с кусками плоти, вырванными зубами, цепочками кишок, треснутыми черепами. Развернувшись, полудемон не обнаружил сына: лишь покачивалось дерево, клонящееся к источнику чёрными, будто сплетёнными из жил ветвями. — «Если ветви мы совьём, Если корни мы сольём…» — тихо-тихо сказал единственно полностью понимающий его голос. Вергилий двинулся к дереву, но сколько бы ни шёл, расстояние между ними не сокращалось. И он вновь обнаруживал себя на берегу кровавой реки, смотрел на инфернальное растение. Однако то, безмолвно плача, оставалось на месте. Он давно всё решил. Он знал, что у его судьбы нет иного поворота. Но не сделает ли он своим выбором хуже другим? И этот план… настолько ли он хорош, чтобы подвергать остальных чудовищному риску? — Спаситель… Молитвенный, благоговейный шёпот раздался со стороны воды, и, склонившись над нею, мужчина не обнаружил ничего, кроме собственного отражения. Вот только волосы почему-то лежали на лбу, и щетина ёжиком торчала из подбородка, и глаза лукаво прищуривались, и губы кривились улыбкой. Словно оттуда на него смотрел Данте, а не он. — М-да, братец, — цокнуло отражение, — сильно ж ты башкой поехал, раз чуть сына не прирезал. — Не собирался. Хмыкнув, тот пожал плечами. — Да ладно, можешь не юлить передо мной: я же знаю, чего ты хочешь на самом деле, — поправил перчатку, потянув за ремень совсем как младший брат. — Силу. Безграничную и абсолютную силу. И посмотрел прямо, без ужимок, заигрываний и подначиваний. Это точно Данте? — Чтобы никто не пробил твой панцирь и не добрался до сердечка. Из алой воды вылезла когтистая чёрно-алая рука, и грубый палец упёрся в ребро. Тут же на лице близнеца расцвела улыбка, в кулаке смялся лацкан плаща, и потусторонняя конечность рванула Вергилия на себя. Полудемоническое тело плюхнулось в кровь, оставив качающееся дерево в одиночестве.

***

— «Быть или не быть», «Вечность любит, что время добудет», «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет…», «О, Роза, ты чахнешь!» — грудной бас бил по ушам. — Твою мать! И это — сын Спарды? Мерзость какая… Кто-то топал рядом босыми пятками по каменному полу. — У тебя в башке — одни сопли и слюни. Как ты вообще держишь меч в руке? Кто-то громко харкнул и продолжил свой ход негодования. — Даже руки марать об тебя не хочется, потому что ты недостоин звания воина. Какой ты к чёрту воин? Ехидне на смех. Чья-то ступня шлёпнула над ухом то ли на угрозу, то ли в случайности. Вергилий мотнул головой. Перед глазами плыли широкие лодыжки с рыжеватыми завитками над ними. Пахло, как в кузне, горячим металлом, тёплым деревом и гарью. Яркими мазками вспыхивал огонь. Душно и жарко. Он попытался приподняться, но настойчивое колено упёрлось в грудь, и над ним навис бородатый демон. Сапфировые глаза сверкали ненавистью, зубы блестели голодом. — Раздавить тебя, как бесхребетное, мало, — растянувшиеся губы с трудом пропускали злобные слова. — Ничтожество! Ты забыл, каким был идеальным, когда ни память, ни эмоции не руководили тобой. — Это был не я, а пустая оболочка, — выдавил из себя Вергилий. Тот усмехнулся в бороду и наклонился ближе. Внешне чистая кожа пахла кровью и гниением, отчего мутило и перекрывало и без того затруднённое дыхание. — Ты ещё плохо понимаешь, что, пока ты был Нело Анджело, это было счастье. А сейчас ты полон страдания. Демон сильнее надавил на грудь: дыхание схлопнулось, сердце неистово колотилось в клетку, пальцы тщетно схватились за колено. Животная улыбка прорезалась на лице рыжебородого. — Но, поверь мне, это ненадолго, — смакуя слова, он вынул из-за спины меч с битым лезвием. — Пока твой брат дохнет во тьме, а сын отдаёт концы в похоти, ты валяешься у меня в ногах. И ничто уже их не спасёт, — остриё приблизилось к носу, угрожающе торча перед глазом. — Впрочем, тебя тоже. — Ты просто прирежешь меня, как скотину? — хрипло спросил полудемон. — А как же воинская слава? Сапфиры нахмурились. С секунду тот думал, попался ли он на удочку наглости сына Спрады или же в его словах действительно было рациональное зерно. И пока рыжебородый мешкал, Вергилий сбросил его с себя и, обнажив катану, напал. Лязг металла — парирование. — Принцип неожиданности… Неплохо, — будто учитель оценивал технику боя ученика, пробурчал демон. — Может, ты всё же не такой безнадёжный. — «Сражается один С неистовой стихией, заклиная, Чтоб ветер сдунул землю в океан Или обрушил океан на землю, Чтоб мир переменился иль погиб…» Декламируя, он швырнул сияющую Грань Силы и, перехватывая атаку врага, призвал меч к себе: рыжебородый пошатнулся от неожиданности между лопаток. Сбоку мелькнула Ямато, но противник, не растерявшись, уклонился от удара и широко махнул. Вергилий переместился тому за спину — серебристые перчатки успели оставить пару лиловых отметин. — Ха! — весело крякнул демон, чуть отойдя. — Стихи и мечи? Чёрт с тобой. Докажи, что ты достоин носить имя Спарды. Он сжал рукоять двумя руками, и, когда развёл ими, в каждой ладони оказалось оружие. Он улыбнулся, заметив, как белёсые брови дрогнули. Он дёрнул кистями — и треснутые лезвия растроились, словно бритвенные. — «Слабый духом — силён наглостью», — невозмутимо поправив воротник, сказал Вергилий. Хохоча, как безумный, рыжебородый метнулся к нему, стараясь попасть в голову. Однако полудемон то и дело уворачивался лёгким призраком, и лишь по синеватому духу Грани удавалось его увидеть. Со звоном он отразил нападение — рука демона от неожиданности откинулась в сторону, и клинок едва не выпал. Тот мгновенно переменил хват, и лезвие в миллиметре прошло рядом со щекой. — Языком болтать — не мечом стругать, — выпалил противник, когда бритвы второго оружия пропороли тёмный рукав. — Как тебе моя поговорка? — Внесу её в свой цитатник, — из дырок закапало алым. Крылья носа расширились, впуская в себя сладкий запах предательской крови. Клыки демона, казалось, удлинились и заострились. Клинки крутанулись в крепких кулаках, и яркое пламя вспыхнуло на них. Смотреть было больно, отчего Вергилий сощурился и почти наугад — инстинкт заставил его дёрнуться — врезал пластинчатым сапогом в челюсть. Ощерившись, враг махнул мечом, и раскалённое железо едва не вонзилось в ногу. Они бились среди кузнечного окружения, среди дымящейся воды, среди кипящего железа в громадных чанах. Их силуэты, то сближающиеся, то отдаляющиеся, проносились в густой жаре, исходившей от печи. Демон норовил оттеснить непрошенного гостя к расплавленному жёлто-белому металлу, и всякий раз, когда ничего не выходило, он окунал клинки в чан, тогда жидкое лезвие брызгало на одежду и обувь, сжигая их. Вергилий же, стремясь обмануть противника, делал вид, что отступает, даёт слабину, но взаправду едва не пронзал демона его же оружием. Шумно дыша, рыжебородый раскинул руками. Неистово уничтожал сына предателя взглядом и медленно, будто хищник, наступал на него. Он швырнул горящий меч в сторону Вергилия, однако тот уклонился, пустил призрачный клинок, впечатавшийся в оголённый торс демона и тут же рассыпавшийся. Ступня со всей дури пнула один из чанов — жидкий металл потёк по камню, дымя и шипя. Когда расплав подобрался ближе, воины вновь скрестили мечи. Искры летели в стороны от их силы и напора, желания одержать верх. — О да, — пробасил рыжебородый. — Ты достойный противник. Ну, же, ударь меня! Напомни мне, какого цвета моя кровь. Зубы клацнули у плеча, но Вергилий успел оттолкнуть врага и двинул Ямато снизу вверх: остриё пронеслось перед лицом противника, но не задело его. Как только оружия встречались, в сапфирах разгоралось новое пламя, из горла демона вырывался довольный рык, требовавший продолжения. Как только битые мечи едва-едва не задевали отпрыска Спарды, раздавалось разочарованное цоканье, и руки тут же опалялись близостью огненных лезвий. Как только Вергилий был невозможно близок, чтобы достать врага, уродливо кованные браслеты сдерживали атаку. И на каждый рывок им не хватало какой-то мелочи, какой-то крохотной детальки. — Никчёмный, — лязг. — Жалкий, — стук. — Беспомощный, — треск. Слова вколачивались в черепушку, находя отклик из давнего прошлого. Отклик самобичевания и вины. Отклик слабости и разочарования в себе. Он был бы рад не слушать этих проклятых слов, но они падали в душу и врастали, гнили, разлагали его. И демон, видя подавляемую злобу, раззадоривался сильнее. Улыбался, сверкая клыками, хохотал и нападал в секунду, когда это было неожиданно. Однако Вергилий отражал атаки и не сдавал позиций. — Ну, же, чёрт тебя дери! Где твой азарт? Или он сдох вместе с твоей мамочкой? — рыжебородый заржал над собственной шуткой и лупанул по другому чану. Бело-оранжевая жижа хлынула под подошвы. В нос вдарила жжёная резина. Сын Спарды запрыгнул на первую поваленную бочку, оттуда — на наковальню, маленькую и узкую. Он закачался, как только демон с горящими стопами подлетел к нему с замахом, но удержался, отскочив на стойку со щитами. Округлые, некогда выкрашенные в яркие краски, щиты, теперь же поломанные и облупившиеся, повалились в расплавленный металл и полыхнули. Вергилий перескочил на другую наковальню, что в размерах могла бы лишь немного уступить слону, и тут же заблокировал верхнюю атаку. — «Когда я еще начинал лепетать, Ушла навсегда моя бедная мать Отец меня продал, — я сажу скребу И чёрную вам прочищаю трубу», — шипел полудемон в попытках вонзить меч в рыжеволосое тело. — Ах, я сейчас расплачусь! — гаркнул противник, и пламенное лезвие вспороло полу грязного плаща. — Ты сам-то веришь, что твои действия несут благо, а не смерть? Потому что мне кажется, что ты врёшь и не краснеешь. — То, что ты покопался в моей голове, не даёт права называть меня лжецом, — процедил Вергилий, промахнувшись и с громом шандарахнув по наковальне. — Похоже, вся папашкина спесь передалась тебе, — борода в прыжке пронеслась над металлической лавой и остановилась у громадного резервуара. — Ну, сейчас мы её укротим! Доски лопнули, холодная вода брызнула в горячий расплав — с шипением пар клубился и густел, так что Вергилий перестал видеть противника. Он приглядывался, прислушивался, потягивал носом воздух, но ничего не обнаруживал. Пальцы сжались на рукояти Ямато. Казалось, словно кто-то раздувал пар, делал его плотнее, дымнее. Через мгновение всё вокруг потемнело, жар спал и в воздухе более не пахло горением. Сбоку потянуло прохладой, или же так давно не было нормальной температуры. Четыре оранжевых клинка сверкнули в темноте, и, повинуясь реакции тела, Вергилий выхватил катану. Лезвие встретилось с другим, противоположным по виду, по весу, по способностям. Искры освещали сжатую кожу на лбу, взгляд, смешавший удивление и неприятие, колючую щетину — кто-то переиграл момент его возвращения к своему единому существу. Он запомнил лицо Данте именно таким, недовольным, чуть напуганным, но больше всего — ужаснувшимся. Сзади послышался шорох, и мужчина, надавив на Мятежник, ножнами ударил брату по коленям. Он метнулся в сторону, и вовремя: на том месте вспыхнуло пламя из трёхступенчатого сопла. Синяя лапа схватила Вергилия за плечо и настойчиво потащила к сыну; тот с ненавидящим оскалом готовил протез для удара. Но отец, вырвавшись из любезного объятия, стегнул Неро изящной катаной, пронесясь мимо, словно ветер. Две белоголовые фигуры, ещё секунду назад хранившие облики родных, преобразились: перед ним стояли две его копии. Вергилий в красном плаще и Вергилий в зелёном плаще. Как по команде, они вытянули руки с идентичными оригинальной Ямато — призрачные клинки, скрестясь, упали к ногам — и бросились на него. Их сражение походило на танец призраков: тут и там мелькали цветные силуэты, но самих сражающихся видно не было, слева и справа лязгали клинки, вспыхивали огоньки и мерцали линии демонической энергии. Подбросив обоих псевдо-Вергилиев в воздух, настоящий будто замер на миг: ладонь зависла над рукоятью. Две, три, четыре дуги рассекли пространство и вместе с ним проекции. Фигуры схлопнулись в дымке, а полудемон с выдохом приземлился. Обернувшись, он никого более не заметил, но чьё-то присутствие всё же ощущалось на уровне инстинктов. Тот рыжебородый? Очередная иллюзия? Она..? В пелене тьмы блеснул красный камень, и сердце пугливо толкнулось в груди. Вергилий моргнул, но манящий, бесконечно знакомый алый отсвет в серебряной огранке не пропал, а стал ещё яснее. Очертания высокой фигуры, облачённой в тёмно-фиолетовый плащ, белоснежные перчатки и начищенные до блеска сапоги, проявлялись с каждым выдохом всё чётче. Кисть дрогнула. В уголке глаза защипало. Губы сжались. Нет, этого не может быть… — Спаситель… Сотни, тысячи, миллионы голосов, громкие и шепчущие, грубые и мелодичные, старческие и молодые, влились ему в уши. Они звали, они просили, они умоляли. Но он путался, он не понимал, чего они хотят. И лишь смотрел на силуэт недостижимого прошлого, на строгого судью своей судьбы, на призрака, просящего мести. На отца. — Давай, расскажи тому, ради кого ты затеял это чёртово шоу, как сильно ты его любишь. Смех, злорадный, уничижительный, перебил хор просящих, он бежал мурашками по спине, поднимал волосы на голове и стекал каплей по виску. Вергилий рванул вперёд. В миг Ямато сверкнула: дым расступился, иллюзия Спарды исчезла, в нос снова долбанул горячий воздух, и глаза заслезились. Руки действовали быстрее мыслей — тонкое лезвие обагрилось чужой кровью. Бело-алая улыбка и хрипящий свист меж зубами. Широкая ладонь схватилась за предплечье сына предателя. — Хах, всё такая же красная, — густые слюни побежали по бороде. Лицо искривилось болью. — А ты… ты ещё помнишь цвет своей крови? — Такая же, как и у тебя, — повернув в грудине меч, ответил Вергилий. — Нет. Королевская, — он сплюнул под ноги. — Ты знаешь, кто твой дед? — Мне безразлично. Скользкие короткие пальцы обхватили вокруг кулака на рукояти. Сапфировые глаза безотрывно смотрели на отпрыска Спарды, медленно моргая. — Ладно, чёрт с тобой, — выдохнул демон. — Я неплохо провёл время и даже почти победил тебя. — Как твоё имя? — Деймос, — засохшие губы неловко проговорили, и язык лениво облизнул их. — Но ты это и так знал. Вергилий кивнул, глядя в сморщенное лицо. — Жаль, что мне не увидеть Ада при твоей власти, — Адмирал Война криво усмехнулся и, толкнув вражескую руку в себя, шепнул: — Давай, скажи мне что-нибудь на прощание. — «Когда ж я угашу тебя, сиянье Живого чуда, редкость без цены, На свете не найдется Прометея, Чтоб вновь тебя зажечь, как ты была. Должна увянуть сорванная роза…» Кровавая улыбка. Вялые ладони сорвались с рукояти, и Ямато покинула заходящуюся багровым рану. Деймос хлопнулся на пол: ресницы дрогнули, губы с усилием двинулись: — «Прощай, прощай — и помни обо мне». Когда тело Адмирала застыло, огонь охватил его. В пляске пламени Вергилий видел собственное будущее, но не страшился его, а принимал так, как старик-отец принимает своё блудное дитя. Со всеми огрехами, с изъянами и болями. Пыль пепла разлетелась оттого, что стенка огромной кузни отошла в сторону, открыв проход. Вергилий, сжимая свою вечную спутницу, шагнул в темноту.