Глава 26. Возрождение

      Яркие и жадные языки бушевали, вспыхивали, взвиваясь до небес, танцевали безумный танец и рассыпались на тысячи колючих и обжигающих искр. Каждая из них до адской боли пронизывала тело Мирабеллы, обволакивала и сливалась с телом воедино. Не было никакой Бланш. Были только беспощадный огонь, уничтожающий её до костей и пепла, и громкие крики толпы:       «Сдохни, ведьма! Ты должна умереть! Гори! Исчезни навсегда и прекрати терзать наш город».       Мира распахнула глаза и хотела закричать, но издала лишь сдавленный хрип. Это всего лишь кошмар. Неужели ей всё это приснилось? Никто не топил её, не насиловал и не хотел сжечь на костре? Это всё сон!.. Но она не успела облегченно выдохнуть, как реальность снова больно свалилась на её голову… Нет! Только не это… Белла… Хотя тот жар был практически настоящим, ощущался кожей. Она испуганно осмотрелась и осознала, нехотя и так болезненно, что жива. Она не на костре, не в Инквизиции, хотя осмотреть окружающую обстановку казалось невероятно сложно из-за головокружения. Белла лежала на кровати с туго забинтованной левой рукой и не могла ею пошевелить — бинты словно превратились в панцирь.       Все тело снова болело, правда не так сильно, как в прошлый раз, когда Мирабелла проснулась в казематах инквизиции, однако мучения это не уменьшало.       Тогда где же она?! За окном уже стемнело, ветер бушевал, а ветки зловеще стучали по крыше. Только огонёк в камине мирно горел и добавлял крошечную долю уюта, заливая квартиру тусклым светом. Каково же было удивление Мирабеллы, когда рядом с собой она увидела О’Коннела, задремавшего рядом на стуле со сложенными на постели руками.       Даже сквозь сон он выглядел очень измученным, толком не спавшим несколько дней, беспокойным и бледным. В полной растерянности она не могла понять, что происходит и что случилось до этого.       — Мирабелла?.. — сонно пробормотал Киллиан, но после ошарашенно распахнул глаза, наполнившиеся надеждой, и неожиданно кинулся к ней. Белла едва слышно взвизгнула и дернулась в сторону, испуганно тараща на него, и О’Коннел вовремя остановил себя. — Мира, ты наконец-то пришла в себя! Господи, неужели? Я так боялся, что ты уже не очнешься, — на одном дыхании тараторил он, прижимаясь губами к её рукам. — Как ты себя чувствуешь?       — Я… Сколько я спала? У меня голова кружится, и горло слегка болит, а ещё я хочу есть и пить. А что случилось? — растерянно прохрипела она, до сих пор не вернувшись мыслями целиком в этот мир. — Это всё был кошмар?.. — заторможено прошептала Мирабелла, все теша себя слабой надеждой.       Но от одного взгляда Киллиана, потерянного, обезнадеживающего и без слов дающего единственный ответ, становилось понятно. Нет. Он словно знал, что происходило с Беллой, хотел бы переубедить её и перекроить прошлое, но не мог ничего изменить. Знал, что её насиловали, и Бланш казалось, что он вот-вот вынесет вердикт.       Все пытки были настоящими. Первобытный, звериный страх, унижения — тоже правда. Мирабелле казалось, что весь этот ужас был не с ней, в другой жизни и словно в тумане, однако даже такая защита с каждой секундой всё сильнее трещала и расходилась по швам, отчего, как в детстве, хотелось забраться под одеяло и спрятаться с головой.       — Нет, я невероятно хотел бы, чтобы всё это было лишь ночным кошмаром… Но нет. Держи, — Киллиан протянул ей стакан воды, и Бланш залпом осушила его. Ничего лучше и божественнее не существовало в эту секунду. Маленькая капля наслаждения среди моря боли. — Ты больше суток билась в лихорадке и бредила из-за высокой температуры. Ты сильно простыла, и твой организм боролся за жизнь. Врач осмотрел тебя почти сразу, наложил эту повязку на перелом… Как ты только смогла столько времени с ним ходить? Это удивительная сила. Белла, ты очень ослабела, и тебе нужен покой, — тяжело выдохнул О’Коннел, виновато опуская глаза, а Бланш поражённо ахнула: целые сутки!       — Меня до сих пор очень мутит… И ты всё это время был со мной? Что случилось за этот день? — рассеянно пробормотав, изумилась она.       Мирабелла глубоко вздохнула, ощущая, как её начинает потряхивать и пробивать озноб то ли от накатившего страха, то ли от простуды и температуры, и невольно крепко вцепилась в ладонь Киллиана. Прикосновение кожа к коже… К родному, близкому. Всего лишь одно касание яркой вспышкой напомнило, что Белла жива и наконец-то не одинока.       Киллиан её не бросил. В это практически не верилось, ведь это событие кардинально выбивалось из привычной канвы, правила, где все, кому бы Белла доверилась, оказались бы предателями.       — Я разрывался между тобой и разборками в полиции и в Инквизиции, что голова взрывалась. Маршалы провели обыск у Аида, и у него уже не было шансов отвертеться, — О’Коннел тяжело сглотнул и провёл рукой по лицу.       — Что вы там нашли? — настороженно спросила Белла, затаив дыхание.       — Там нашли… коллекцию детских вещей и волос убитых, тетрадь с рецептами, в одном из которых было сказано добавлять человечину. Он ел детей, Мирабелла. Сначала оставлял нарезанные куски мяса для жертвоприношения, а потом готовил из них блюда, а некоторые кости выставлял в лес, чтобы создать образ Ведьмы. Это стопроцентный смертный приговор, — с надрывом объявил он и поник, чувствуя, как твёрдый ком снова застревает в горле. — А я всё думал, почему его чёртовы кексы были такими гадкими?! Он скармливал их мне! — истерически расхохотался он, нервно взъерошивая волосы.       Белла помотала головой, не желая верить в услышанное, и скривилась от омерзения. Снова затошнило… Но какого-то особенного шока она не ощутила, ведь такой последний подонок вполне был способен и на каннибализм. Воплощение зла в живом человеке. Хотя сейчас казалось, что он и вовсе мёртв душой, раз внутри ничего не всколыхнулось, когда он варварски и хладнокровно убивал самых слабых. С губ Мирабеллы сорвался страдальческий смешок: она ещё легко отделалась в сравнении с остальными. Быть живой в любом случае лучше, чем мертвой на шпажках у Аида.       Ненависть к этому выродку клокотала в Белле с такой силой, что она была готова взорваться и с трудом подавляла мысли о том, как из раза в раз прикладывает его головой об стену.       — И зовут его не Аид, а Алистер Ирвайн Даррелл. Он специально скрывал имя и старался им не светить, чтобы не привлечь внимание к прошлому, — сбивчиво говорил Киллиан, массируя виски.       — И что с ним теперь? Он признал вину?       — Ещё бы он признал, нет, конечно. Упорно всё отрицает, говорит, что его подставили и улики подкинули. Его взяли под стражу и повезли в Салем на суд. Очевидно, что ничего хорошего его там не ждёт. Его непробиваемость можно позавидовать. Но у меня есть хорошая новость: тебя больше не считают ведьмой! — вымученно и горько улыбнулся О’Коннел, и сердце Бланш сделало кульбит, рухнув куда-то под желудок. Опору выбили из-под ног, и показалось, что она ослышалась. В голове не укладывалось, что её жизнью распорядились по щелчку пальцев: захотим — убьём, захотим — помилуем.       — Почему?! — ошарашенно воскликнула она.       — Я с трудом добился разрешения у коменданта и епископа Джеймса Салливана взвесить тебя. Видя, что ты едва ли не умираешь у меня на руках, он ещё и не соглашался, мерзавец! Они все одинаковые… Ты была без сознания и пришла в себя на пару минут, бормотала что-то… Такая беспомощная. Я боялся, что ничего не получится, и окажется, что ты весишь меньше ста десяти фунтов и тебя убьют. Признают ведьмой по этим идиотским правилам! Но нет, фортуна встала на нашу сторону, и весы показали сто сорок один фунт, — слёзы навернулись на глазах Киллиана, и он быстро заморгал, судорожно протирая их.       Щелчок пальцев — и Мирабеллы бы не стало. Её смех, улыбка, остроумные комментарии, объятия, поцелуи, слезы, слова поддержки и калейдоскоп эмоций и удивительной магии, огромное количество воспоминаний — все это просто исчезло бы. Вот так просто, как будто никогда и не существовало. Мучительно, в одиночестве и несправедливой жестокости. Остались бы только угольки от его самого дорогого и близкого человека на свете.       Буквально еще вчера все было нормально, а теперь её жизнь и доверие рассыпались на осколки. Разрушилось до основания. В один миг. Слишком быстро раскрутилось колесо безумия и зверства. Киллиан предположить не мог, что всего за несколько часов Аид практически убьет её. Ждал от него мести, а тот затаился, словно самый изощренный хищник, и дождался своего торжественного момента, чтобы ударить как можно больнее — через близких людей.       О’Коннел должен был не бросать её вчера, не оставлять Беллу в одиночестве! Хоть ночевать под дверью и спасти. Он ведь обещал защитить её от любого насилия, клялся, что наконец-то подарит ей новую жизнь, но в итоге подвел. Доконал её окончательно. И в самую страшную минуту жизни Беллы даже не знал, что с ней происходит.       Киллиан замолчал на какое-то время, пытаясь держаться перед Мирой, но слезы катились из глаз все сильнее, вопреки его желанию. Он крепко зажмурился и стиснул зубы, прикрывая лицо руками.       В мозгу набатом била мысль: «Это ты во всем виноват», ведь он знал один страшный секрет, от которого Киллиан едва не выл и рвал на себе волосы.       Его Мирабеллу кто-то изнасиловал в Инквизиториуме. Снова. А он не смог её защитить. И все их старания в преодолении её прошлой травмы вмиг обернулись и рассыпались пеплом. О’Коннел понятия не имел, кто конкретно из инквизиторов это сделал — лично Аид или его приспешник, — и даже вообразить не мог, какие страшные пытки они устраивали ей, но он хотел распотрошить каждого из них.       Его словно по голове обухом ударили, когда врач и лекарка-повитуха после осмотра её почти бездыханного тела указали на белые подтёки жидкости на внутренней стороне бедер… Сразу же стало очевидно, что случилось.       И мир рухнул в одночасье. Это не могло быть правдой… Нет-нет! Над её прекрасным телом вновь издевались, хватали, сжимали и трогали чужие руки. Только не снова, не с его Мирой. Сердце пропустило удар, переполняясь адской ненавистью, ноги неожиданно подогнулись, и Киллиан рухнул на колени возле её кровати, рыдая и прижимаясь щекой к её руке.       Тогда он не знал, запомнила ли она поминутно эти зверства, или её память моментом всё вычеркнула, а может, она и вовсе была без сознания.       Идиот. Чертов трус. Его солнце едва не потухло из-за него. С самого гребаного начала Киллиану не следовало втягивать её в расследование, врать и в принципе приближаться. Должен был признаться ей, что инквизитор узнал, что она ведьма. На нем была вся ответственность, а он отмахивался от мысли, что может быть для неё опасен. Тогда бы никто о Мирабелле не прознал, тогда бы Аид не пытал Генри, стараясь выяснить из него каждую крупицу информации об окружении О’Коннела.       Это был самый кошмарный день в его жизни. Одно спасительное объятие — и всё закончилось. Прижать бьющуюся в истерике Бланш к себе и не отпускать больше никогда. Киллиана словно захлестнула волна, создающая стену между ними и всем миром. Но это — фальшь и иллюзия, пока чаши весов качались из стороны в сторону, устанавливая истинный вес. Влево-вправо. Влево-вправо. Ожидание — хуже пытки, и О’Коннел балансировал на рвущемся канате. И лишь когда они перевесили, тяжёлый груз упал с плеч, а смерть перестала навязчиво дышать за спиной.       Но он совсем не чувствовал себя героем. Потому что герои не создают проблемы, а только решают их по мановению руки.       И прямо сейчас он тоже делал только хуже: его накатывающие рыдания от осознания и поглощающего стыда заставляли Бланш бледнеть и нервничать еще сильнее. Она потерянно смотрела на него и дрожала еще сильнее, как огонек в камине, лихорадочно дыша и наверняка только больше накручивая себя.       — А где Сидерис? Он искал меня? Он ушел на улицу буквально на пять минут перед тем, как меня похитили, — жалобно прохныкала Мирабелла, заметавшись по кровати. — И где был ты всё это время? — На последнем слове она всхлипнула, с трудом сдерживая последние ниточки нервов от гигантской истерики.       Сидерис точно не мог её предать. Не мог сбежать. Он просто не успел, не знал, искал, но не нашел.       — Он искал тебя и очень волновался. И ни он, ни я тебя не бросали, Белла. После обыска квартиры я сразу бросился к тебе домой, но тебя там не было… На мгновение я подумал, что ты собрала вещи и уехала, но даже твой чемодан был вывернут! И никого вокруг. Я сразу понял, что тебя уволокли инквизитор и Аид. И такова была его месть. В этот момент прибежал Сидерис, и я в панике еще несколько минут искал зелье для его понимания. Он-то и подтвердил мои догадки… Я обегал весь город в поисках тебя, в Инквизиториуме сказали, что им не велено мне ничего говорить, и вообще — еще слово, и самого отправят на костёр. А потом приехали полицейские и епископ, которые вместе с Энтони выдернули меня, и я должен был им всё рассказать. А затем еще и рыдающий Генри появился, и его пришлось успокаивать… Потому что его пытали в Инквизиции. Я сорвался на площадь, а там ты… Буквально в последнюю секунду, — задыхаясь от обжигающих слез и напряжения в горле, Киллиан кое-как пытался собрать мысли и вспомнить цепочку событий.       Он отчаянно посмотрел на Мирабеллу, которая неистово пыталась удержать себя от истерики, а потом на ее искалеченное тело: рассыпанные по телу гематомы и синяки, сломанную руку, опоясывающий ожог на запястье и большую ссадину на скуле. И не мог поверить, что все это сотворили за несколько часов. А после задал единственный вопрос, от которого все нутро выкручивало мощными жгутами боли:       — Белла, ты можешь сказать, что они делали с тобой? — хриплым, надрывным шепотом, едва слышно и из последних сил.       Яркая вспышка — и его слова стали последней каплей, разрушившей дамбу самообладания Бланш. Воспоминания, до этого неясно маячившие на горизонте, внезапно разблокировались и, словно монстр, набросились на нее. Вцепились острыми клыками, проткнули нежную кожу уродливыми клешнями и вспыхнули в крови адским пламенем.       Они здесь. Здесь. Здесь. Снова. Перемешивают реальность и память. Сливаются с ее душой и личностью воедино.       Грязно, невыносимо мерзко. И вновь ее бьют с безумной силой, что она корчится от боли и орет во всю глотку, дергается, будто рыба, выброшенная на сушу.       Их лица один за другим всплывают перед глазами, а после омерзительные члены крутятся перед ней, как в чертовом калейдоскопе. И ее трахают. Трахают. Дерут так, будто они дикие звери. До последнего вздоха.       Только не туда. Не в этот ад, куда она так быстро летела, теряя связь с реальностью. Кричала то ли наяву, то ли в своей голове, мечась по кровати, брыкаясь и хватаясь руками за все, что попадется первым. Пыталась разорвать одежду и добраться до тела, чтобы выскрести его дочиста. Не понимала, насколько громко рыдала, пытаясь прореветься, оторвать от себя ту испорченную, разрушенную часть. Ненавидела ту агонию, в которой бился ее мозг. Чертова маленькая коробочка, ее клетка, из которой она никогда не выберется. Все происходящее вокруг сильнее напоминало галлюцинацию, и Белла ревела еще более неконтролируемо от понимания, что не может сказать Киллиану хоть слова.       Ее неожиданно прижали чьи-то руки, и на мгновение показалось, что это Джейк. Белла задергалась, задыхаясь от ужаса, и только спустя несколько секунд осознала, что это руки Киллиана.       — Мирабелла, приди в себя! Посмотри на меня. Девочка моя, я рядом. Я с тобой. Я тебя не отпущу. Сколько свечей ты видишь в комнате? — Его голос снова стал единственной ниточкой из кромешной тьмы и пылающего ада. Единственным смыслом жить. Вопрос сбил с толку, и Бланш действительно начала искать дурацкие свечи, стараясь понять, при чем тут они.       — Ч-четыре… Ч-ч-четыре… Их было четыре. Целый час насиловали. Они больно били, а потом сбросили со скалы и хотели утопить, — как заведенная, беспрерывно повторяла Белла, заикаясь и крепко обнимая О’Коннела. Крепко-крепко сжимая рубашку ледяными пальцами, пряча лицо в его грудь. Ведь не дай бог он отпустит ее хоть чуть-чуть — и она умрет.       Она, словно маленький, забитый котенок, дрожала и откликалась на его прикосновения, поглаживания по волосам, медленно дарящие успокоение. Белла все-таки посмотрела в глаза О’Коннелу и заметила, что он тоже сотрясается от тяжелых рыданий. Никогда в жизни она не видела, чтобы с ним происходило такое.       — Сукины сыновья. Последние ублюдки. Блядские твари. Они должны гореть в аду. И они получат свое наказание, совсем скоро расплатятся за все, — ненавистно выдавливал сквозь зубы Киллиан, прижимая ее к себе.       Хотелось уничтожить Инквизицию дотла, разнести все вокруг, разорвать Аида на куски собственными руками. Внутри все оборвалось от шока и рухнуло в бездну, вместе с последней надеждой на хороший исход. Четверо мразей над его Мирой, которая всегда несла только лучи света и добра!..       Челюсть сводило от напряжения, глаза жгли слезы, а перед ними появлялись яркие картинки тех развратных зверств, которые с ней творили. Обида и проклятия самого себя засели в горле тяжелым комом, отравляющими и убивающими шипами впиваясь в плоть. Если бы он пришел раньше!.. Если бы не ушел от нее вчера, ждал момента, когда она успокоится, и нормально поговорил, ничего этого не случилось бы. Однако время нельзя отмотать назад и переиграть все. На себя было плевать: Киллиан отлично знал, что переживет это и останется в своем уме, но вот его Белла… Сможет ли она продержаться, найти в себе силы отпустить все и зажить заново? Мысль о том, что она может спятить, моментально вгоняла в панику.       И О’Коннел внезапно с ужасом осознал, что впервые не знает, как ей помочь, ведь казалось, что хуже уже быть не может. Белла буквально душевно умирала у него на руках, увядала и рассыпалась в пепел, словно бабочка с обожженными крыльями. Превратилась в собственную тень.       — Киллиан, Аид сказал, что это ты меня сдал, предал… Что это все был твой план. А потом натравил своих приспешников, чтобы я была тебе омерзительна, чтобы ты страдал и ненавидел меня, считал последней шлюхой… Мне пришлось делать вид, что нравится им сосать, чтобы они не убили меня. Но лучше бы сделали это, чем так унижаться. И я себя тоже чувствую грязной, падшей потаскухой, — мучительно простонала Мирабелла и подавилась на последних словах, утыкаясь ему в шею, а после начала усиленно тереть кожу здоровой рукой. У Киллиана сердце рухнуло в пятки от услышанного.       Если он мог бы найти хотя бы плохую поддержку у священника или у близких друзей, написав письмо, то у Миры не было никого, кроме него. А уж тем более каменной, взрослой опоры внутри себя. Белла не справилась бы сама, не выбралась из этого дна истерики и наверняка схватилась бы за нож, если бы была одна. Киллиан собрал всю волю в кулак и схватил Бланш за плечи, притянул к себе и слегка встряхнул, чтобы привести в чувства.       — Мира, глубоко вдыхай и выдыхай, выпей воды, — скрывая дрожь в голосе, приказал он, и та, словно тряпичная кукла, поддалась ему. О’Коннел подал ей стакан, и она жадно выпила до дна. — Это неправда. Это все чертово вранье и манипуляции… Если бы я тебя сдал, то никогда бы не вернулся, но я сейчас здесь с тобой. Он специально говорил это, чтобы ты потеряла последнюю опору в себе и сломалась, раскололась… Ты боролась, как могла в тот момент, и иногда единственный вариант — это подчиниться, — Киллиан говорил тихо и убедительно, словно читал мантру, чтобы не возникло ни малейшего сомнения, успокоительно поглаживая ее по спине.       Однако он не успел договорить: на его слова Мирабелла лишь что-то невнятно пробормотала и громко всхлипнула, снова пытаясь машинально оттянуть низ рубашки и прижать к бедрам, а после неожиданно закричала и со всей силы дала ему звонкую пощечину.       — Это ты во всем виноват! Если бы ты не появился в моей жизни, то ничего не произошло бы! Лучше бы я умерла, а ты не спасал меня. Я не хочу жить такую проклятую, отвратительную жизнь и медленно сходить с ума, — ожесточенно и обиженно провыла она, как будто на смертном одре, оттолкнула О’Коннела и рухнула на кровать.       Киллиана словно кипятком облили, и он медленно и шокировано прикоснулся ладонью к пылающей щеке. В любой другой ситуации он мог бы вспылить из-за этого, но сейчас не имел никакого права. Он растерянно посмотрел на нее, замученную и свирепствующую, смотрящую на него с такой ненавистью, что сердце захлебывалось жгучей виной. Так, словно это сам Киллиан насиловал ее целый час.       — Ты никогда не поймешь, что я чувствовала, когда эти подонки кончили в меня сотню раз, а те люди, кого я недавно спасла от смерти, с радостью кричали мне «Сдохни, ведьма!», — выплеснула она с такой ядовитой горечью, извергая все страдания наружу, и неожиданно со всей силы магией отбросила подушку в комод, разбив вазу вдребезги.       О’Коннел медленно опустил руки, позволив ей выговориться, даже когда щека горела от пощечины. Он понимал, что сейчас она не в состоянии контролировать свои эмоции. Тогда Киллиан неожиданно для Мирабеллы слез с кровати и покорно упал перед ней на колени, взяв ее за руки. Та определенно опешила и потеряла дар речи, изумленно уставившись на него.       — Мира, — начал он тихо, с вымученной, тоскливой улыбкой. — Ты права. Это действительно моя вина, и я не пойму до конца, что ты чувствовала в тот момент. Я виноват в том, что позволил этому случиться, и не прощу себе этого, что не доглядел, что соврал тебе о самом главном и не рассказал о том, что тоже инквизитор. Но я никогда, слышишь? Никогда не предам тебя, даже если весь мир будет против нас. Если бы я знал, что произойдет, я бы умер сам, прежде чем позволил кому-то причинить тебе боль.       Белла не могла проронить и слова, смаргивая слезы и всхлипывая, и крепко держала его дрожащими пальцами за руки. Никак не верилось, что мужчина стоит перед ней на коленях, вымаливает прощения и говорит настолько шокирующие слова. Слишком сильно внутри пульсировала рана, пожирающая ее тьма, словно большой червь, крича так громко, как возможно, чтобы она не смела ему верить. Однако в то же время где-то в глубинах души проклевывался маленький росток надежды… Ведь прошлый раз она как-то пережила? Нашла силы внутри себя, начала медленно открываться этому миру, а потом все вновь обрушилось…       Он снова слишком красиво говорил, и Белла чуть было не поверила. Всего на мгновение притихла, падая в розовые грезы, что, возможно, там у нее бы появился шанс. Но после резко вынырнула оттуда без всяких надежд на хороший исход. Там вольготно только тем, у кого есть деньги, власть и звание, а не деревенщине, прошедшей через шестерых мужчин. Быть может, с ней действительно будут обходительны, но лишь до того момента, пока не узнают правду о ее прошлом.       Сейчас ей хотелось помыться, как никогда раньше, разбить всю посуду и осколками заложить ими пустоту в душе. Из головы не выходила мысль, что и Киллиан ее предал, а сейчас пытается реабилитироваться в ее глазах. Но и без него Белла не могла. Казалось, что если исчезнет он, то исчезнет и она. И без него она вообще не сможет существовать.       Кретин, к которому она привязалась и полюбила. Но он единственный, кто никогда не обижал ее, не оскорблял, не бил и чутко сдувал пылинки.       — Посмотри на меня, пожалуйста. Ты сделала всё, что могла. И ты выжила, вырвалась из лап Аида и не раскрыла себя. Это уже чудо. То, что они с тобой сделали, — это их грязь и грех, а не твои. Ты не должна чувствовать себя виноватой или испорченной, потому что ты целая, невредимая внутри, и именно эта часть тебя — твоя сила — никогда не исчезнет. Понимаешь? Ты столько всего пережила, неужели именно сейчас ты хочешь сдаться и потерять все свои труды? Мы уедем отсюда, и ты еще захочешь столько всего увидеть, вдохнуть полной грудью и не вспоминать про Маунтин-Вилль. Конец наступит тогда, когда ты сдашься и будешь играть по его правилам, сделаешь то, чего он хотел: возненавидишь и убьешь себя. Ты сильнее Аида и всей инквизиции.       Киллиан посмотрел ей в глаза и пронзил самую глубокую, уязвимую и потаенную частичку души. Ласково погладил по щеке, и Бланш податливо прильнула к ладони, нуждаясь в этом прикосновении, как в глотке воздуха. Он не бросил ее, не отверг, узнав правду, чего она невыносимо сильно боялась. Внутри словно развязалась тонкая ниточка и наконец-то освободила ее от нескольких фунтов тяжелого морального груза. Желание прогнать и прижаться к груди, не отпуская его больше, никогда не противоречили в ней так сильно. Поддержка Киллиана давала хоть малейшее просветление в голове и успокоение. Возможно, есть крошечный шанс, что в столице найдутся добрые люди, которые не будут хотя бы осуждать ее и клеймить?       Казалось, он был прав. Если она сдастся, то чистейшее зло Инквизиции победит. И сотни других невинных людей могут пострадать. А Белла сильная: все выдержит… Чем ее теперь напугаешь? Смертью? Она и так дважды едва не умерла, прошла через ад, хуже которого ничего быть не может.       — Киллиан, ты правда не считаешь меня шлюхой? Я наверняка понесла от кого-то из них ребенка… Я выпью зелье сразу же, как только доберусь до дома, — всхлипнула Мирабелла и сразу же крепко обняла О’Коннела, как только он поднялся с колен.       — Никогда не считал и не буду. Я же уже говорил тебе это, солнце мое. Если бы я мог взять на себя всю эту боль, все эти воспоминания, я бы это сделал без раздумий. Но так устроен мир: мы не можем взять чужие страдания на себя. Мы можем только идти рядом и поддерживать друг друга. А я буду рядом, сколько потребуется. Даже если ты будешь ненавидеть меня ещё тысячу раз, я всё равно не уйду. Потому что люблю тебя. Безусловно. Всей душой.       Киллиан осторожно притянул её к себе, обнимая так, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Если бы Мирабелла снова начала биться или отталкивать его, он позволил бы ей это сделать, понимая, что её гнев — это часть процесса исцеления. Бланш незаметно затихла, успокаиваясь в его руках, словно ребенок от колыбельной, и О’Коннел около пятнадцати минут в тишине поглаживал её по голове и покачивал, позволяя наконец-то расслабиться.       — Киллиан, я так хочу тебе верить. Всем твоим словам… Простить тебя, но мне очень сложно, — тихо прошептала Мира. — Я хочу, чтобы инквизицию однажды уничтожили.       — Может, это прозвучит очень пафосно и выдумано, но я сделаю всё, чтобы уничтожить этот институт. Клянусь, — неожиданно огорошил ее Киллиан и даже рассмешил до истерического смеха.       — Какой же ты фантазер... Не нужно клясться в том, что ты не выполнишь.       — Я не шучу, Белла, и сделаю всё для этого… Чем я могу тебе помочь? Может, я наберу тебе ванну? Из-за температуры мы не могли тебя даже помыть. Потом выпьем успокоительного ромашкового чая, и я смогу почитать тебе твою любимую книгу, — с загоревшимися надеждой глазами спросил О’Коннел, и Белла впервые за весь день слегка улыбнулась.       Киллиан отошел готовить ванну и греть воду, а Бланш осталась одна, накрывшись одеялом практически с головой. Истерика медленно отступила, как и бесконечный хаос в голове начал устаканиваться и раскладываться по местам, и Белла смогла вдохнуть полной грудью, свободной от рыданий. После того как она выпустила все эмоции, дала себе возможность прореветься во всю силу и оплакать горе, неожиданно стало легче. Она уткнулась лицом в подушку, словно прячась в безопасный домик, свое логово, где никто ее не тронет.       Она жива. И очень молода. Впереди наверняка будет что-то кроме ублюдской своры инквизиторов… Может, у нее получится найти в себе силы исполнить мечту и стать певицей или хотя бы найти работу в столице. Но все это время Мирабелла будет ходить с этими подонками по одной земле, проходить мимо зданий Инквизиции и продолжать бояться, что однажды их руки снова дотянутся до нее — если не из-за магии, то в темном переулке под пинтами пива.       «Глубокий вдох. Успокойся. Еще одна истерика — и ты совсем ослабеешь», — твердил ей внутренний голос, и Белла взяла себя в руки.       Вскоре Киллиан набрал ванну и взволнованно проводил туда Бланш, придерживая её под руки. Ноги едва держали из-за накопившейся усталости, ныли от синяков и ссадин на разодранных коленях, и тянули мышцы, но горло уже практически перестало болеть. Белла ступила за ширму и лихорадочно вздохнула, потянув за завязки ночной рубашки. Слезы едва снова не выступили на глазах: слишком страшно было видеть свое тело.       Но Бланш собралась с духом, и ткань с шелестом упала на пол. Крепко зажмурилась и с всхлипом наконец-то посмотрела на себя... Отметины пятерни инквизиторов на груди, к счастью, практически сошли, а вот на бедрах напротив еще горели фиолетовые пятна. Мирабелла сцепила зубы, пытаясь не вспоминать о том ужасе, и медленно опустилась в воду…       Теплая, почти горячая. С беззаботными клубами пара, поднимающимися в воздух. Она ласково обволокла кожу, и напряженные мышцы наконец-то расслабились. Ещё недавно вода стремительно убивала Беллу, но сейчас она сама плавно уходила под ее толщу, скатываясь по дну ванны.       Всего пару мгновений под водой, окутывающей словно спасительный кокон, — и боль внутри Бланш растворилась, позволила почувствовать себя снова здоровой, свободной. Всего лишь миг ощущения, будто все в порядке в голове, а её не насиловали. Длинные волосы изящно развевались на воде, пока Мирабелла усиленно мыла и полоскала их. Но воздух в легких неожиданно закончился, и Белла внезапно вынырнула, рвано вздохнув. На неё вновь обрушился тяжелый мир, лишив капли беззаботности и отсутствия мыслей в голове.       Пушечным ядром снова пролетела и вонзилась тошнотворная мысль — она грязная. Как физически, так и морально. Омерзительно нечиста. Их прикосновения до сих пор на ней, в каждой частичке её кожи, сперма внутри неё и снаружи. Наверняка там остались капли пота. Мирабелла лихорадочно схватилась за мочалку и со всей силой стала тереть те места, словно пытаясь содрать эту плоть.       Может, это спасет её? Слишком липкая рука — по ней точно бегут насекомые с сотнями жутких, тонких лапок. Такие омерзительные, что вот-вот стошнит. Белла с трудом сдержала мучительный стон и лишь всхлипнула. Наконец-то. Получится. Оттереться от Джейка, Аида и остальных монстров. Она безуспешно терла всё сильнее, до покраснений и боли: живот, грудь, шею, руки и ноги. Черт-черт, а потом обязательно нужно несколько раз почистить зубы и прополоскать рот!.. И всё снова станет хорошо.       — Еще чуть-чуть… Совсем немного, — попыталась подбодрить себя Мирабелла и остановить вновь закручивающуюся спираль воспоминаний.       Но мочалка почему-то ей не помогала. Как ни лавандовое мыло, ни чистка зубов, ни горячая вода. Вообще ничего! Белла чувствовала их прикосновения на себе так, будто они снова оказались рядом. Синяки будто вспыхивали яркой дорожкой на её теле, вводя Бланш в панику. Инквизиторы наверняка стоят за ширмой, ждут подходящего момента, чтобы вальяжно выйти оттуда и объявить, что её спасение — издевательский сон, а потом схватить за волосы и вытащить из ванны. Поставить на колени и продолжить трахать глотку.       Нет. Нет. Нет! Дыхание в очередной раз перехватило от чистейшего ужаса, и слезы невольно брызнули из глаз. Тело затряслось, и Мирабелла вцепилась сломанной рукой в волосы, продолжая раздирать кожу голеней. Когда она дошла до внутренней части бедер, то больше не смогла сдерживать рыдания. Слишком сильно болели натертая кожа и матка. Кое-как вспомнила заклинание и провела ладонью, стирая за собой вереницу ссадин, а после приложила к промежности, пытаясь рассмотреть, что с ней сделали, залечить раны, разрывы и отмыться от крови. Потому что никакой местный врач ей здесь не поможет.       Вдруг из-за ширмы действительно донесся мужской голос. А может не один? И не два? Джейк или Аид? Быть может, это те трое? Голова закружилась, всё вокруг закрутилось, и Белла забарахталась в ванной, истерично пытаясь выбраться оттуда и хватаясь за бортики, обложенные белой тканью.       Она очнулась спустя несколько мгновений, когда неожиданно появившийся Киллиан в панике выхватил её из воды и уже завернул в полотенце. Так быстро, чтобы Белла не успела осознать, что находилась перед ним обнаженной. В ушах звенели лишь громкие удары сердца, а фразы О’Коннела теряли смысл. Особенно, когда он подхватил Миру на руки и донес до кровати. Без лишних слов дал и помог надеть ночную рубашку, укутал в одеяло, и только тогда Бланш снова начала приходить в себя.       В её руках оказалась кружка с ромашковым чаем. С каждым новым жадным глотком реальность все-таки возвращалась на свои места и переставала смешиваться с воображением.       — Белла, тебе что-то привиделось? Что случилось? Ты едва не утонула, — взволнованно спросил Киллиан, поцеловав её в лоб и крепко обняв.       — Я-я... не знаю, что со мной произошло. Я увидела этих четверых инквизиторов перед глазами и очень испугалась. Казалось, они пришли за мной снова. Одного ромашкового чая явно маловато, — горько усмехнулась Бланш и глубоко вздохнула.       — Душа моя, они больше никогда не придут за тобой. Здесь только я и ты, я никому не дам тебя в обиду, — от его слов внутри появилось хоть небольшой намек на успокоение.       За оставшийся вечер ей стало немного лучше. О’Коннел не отходил от неё ни на шаг, все-таки начал читать любимую книгу, и Белла чуть-чуть расслабилась. Даже несколько раз смеялась! А потом Киллиан просто нежно обнимал её, создавая ощущение безопасности, и сам не заметил, как уснул. Полежав не больше пяти минут в тишине, беспокойное сознание Беллы все равно вернулось к одной мысли.       К единственному, отчего её сердце наливалось кровью и ядом, билось сильнее, — это к жгучему желанию уничтожить каждого инквизитора, которые пошли туда по своей прихоти. Нет, лучше вовсе всё здание инквизиции! Эта идея никуда не девалась из головы Бланш, даря ей сладкое предвкушение возмездия…       Не просто же так она родилась ведьмой. Теперь в кое-то веке пора преподать этим тварям урок, отомстить и постоять за себя. Вот она немного оклемается, встанет на ноги, и тогда-то сожжёт Инквизиториум дотла, как они поступили с её домом.       Её семьёй. Её деревней. Её жизнью.       Освободит Маунтин-Вилль от тирании, жестокости и рассадника зла, если люди в итоге все равно не организуют что-то новое. Однако это будет уже не ее дело.