Страх

Воспоминания накатывают на уставший разум. В них хочется раствориться, отвлечься от реальности хотя бы на минуту и не думать, что этой злосчастной ночью, плотно прижавшись к его боку и свернувшись жалким клубком, умирает его Мей. Его верный напарник и, кажется, единственный настоящий друг. Атан не привык привязываться к другим, не такая жизнь у породистого красавчика. Белый, шикарный, представитель редкой породы - хозяева взяли такого лишь с целью попонтоваться перед друзьями, а о верности, привязанности и каких-либо дружеских отношениях речи не шло. Подобного от него не требовалось. Атан никогда не был привязан к былым хозяевам, никогда не считал их друзьями, как многие другие собаки. Прочие знакомые за всю жизнь пса (коих было отнюдь не мало) в принципе тоже не удостаивались столь почетного звания. Мей единственный, кто своей непосредственностью, сложным, но чем-то притягательным характером, нашел отклик в душе сбежавшей овчарки. Где-то в горле полукровки снова хлюпает кровь, хрип свидетельствующий о дыхании становится все тише. Тычок носом в морду Мей уже не чувствует, не вздрагивает даже сквозь бред и даже, когда Атан касается мокрого от крови бока - полукровка больше ни на что не реагирует. Атан опускает голову ниже, тычется мордой к морде, пачкая нос в крови и на какой-то миг замирает, не решаясь сделать то, что отчаянно хотелось с начала этой ночи. Это уж слишком с одной стороны, с другой - второго шанса может больше не представится (скорее всего, хоть об этом не хочется думать). Атан колеблется какое-то мгновение и в следующее со всей возможной нежностью лижет черный горячий нос. Мей за такое бы убил, будь он в сознании. Нос расцарапанный и весь в крови, ее металлический привкус остается у Атана на языке, когда пес проводит им по расчерченной глубоким шрамом переносице к самому глазу. Но “доктор” слишком привык к ее вкусу, чтоб обращать внимание, и продолжает с той же нежностью вылизывать длинную темную морду. Где-то на задворках сознания мозг на автомате пытается запомнить образ Мея. У полукровки мягкие ушки, почти черные, с короткой бархатной шерстью, у него изящная морда, которую не портят даже глубокие шрамы, острые опасные клыки, которые с головой выдают агрессивную натуру щенка, и старый грубый ошейник, неизвестно кем и когда надет на эту тонкую беззащитную шею. Все это до боли знакомо, Атан отчетливо помнит каждый шрам на серой шкурке, помнит как забавно выглядит “щенячье” ухо в паре с серьезным гордым выражением самого полукровки, прекрасно помнит Меев взгляд - снизу-вверх, блестящий, хитрый, слишком умный для щенка и изредка горящий самой настоящей летней теплотой. С Меем теперь связана большая часть жизни Атана и сейчас, теряясь между яркими воспоминаниями и настороженно слушая тихое хриплое дыхание, пес со все большей ясностью понимает, что полукровка давно и успешно сумел занять свое место в его сердце. И единственное, что белой чистопородной овчарке хочется в эти злосчастные минуты - не позволить полукровному “бойцу” покинуть этот мир и его жизнь в частности. Любым способом, даже если для этого ему придется отдать собственную жизнь. То злополучное ранение полукровка получает уже под самый конец драки. Он даже не скулит толком от боли, наоборот, кажется длинные клыки вонзившиеся в бок только разжигают в нем азарт и ненависть к опасному противнику. В считанные секунды мелкий умудряется ловко извернуться и дорваться к рыжей шее, впиться в нее зубами со всей силы и резко мотнуть головой, разрывая глотку. Атан, следящий за ним с замиранием сердца, не сразу соображает, что рана опаснее, чем кажется. Когда мелкий отстраняется от рыжей туши, скрючившейся в стремительно увеличивающейся багровой луже, - весь, от лап к морде, заляпан кровавыми брызгами и с горящими азартным огнем глазами - ему еще удается сделать несколько неуверенных шагов к напарнику. С победным оскалом на окровавленной пасти он преодолевает метров пять и только тогда, не отрывая от Атана взгляда, резко валится на раненый бок. Его последний взгляд до сих пор отчетливо стоит в памяти чистокровной овчарки. В глазах Мея застыло такое непонимание вперемешку с ужасом, что сейчас по хребту проходит холодок даже при одном воспоминании. Секунды Атана не отпускает шок и он просто смотрит, как у полукровки перехватывает дыхание и из морды вырывается жалкий хриплый свист, а по телу впервые проходит слабая судорога, дергая задние лапы и спину. Дальше “доктор”, сбросив оковы оцепенения, стремглав бросается к раненому. Наверное тогда впервые появляется мысль, которая сейчас не дает покоя, - он сам виноват в случившемся, не нужно было стоять перепуганным насмерть истуканом и наблюдать со стороны. Но волнений гораздо больше и любые другие мысли гаснут, когда удобнее перевернув задыхающегося полукровку, “доктор” видит, что кровь из разорванного бока течет уже целым ручьем. Сейчас горькое понимание собственной вины буквально сжигает душу. Атан мог предотвратить беду, если б не жался своей белой задницей к мусорке и трусливо поджав хвост, не стоял в сторонке. Он мог сделать хоть что-нибудь - если не убить врага в одиночку, так помочь в драке. Овчарка против мастифа - неплохие шансы на победу. Всяко больше, чем у дворового болезненного щенка. - Ты не можешь так умереть, - слова срываются отчего-то охрипшим голосом, со стороны наверное выглядят как жалкий скулеж и звучат донельзя глупо. Но обращаться к Мею, как к живому и понимающему, сейчас нужно, просто жизненно необходимо для Атана, чтобы не сойти с ума. - Мы столько с тобой пережили, Мей. И хуже ведь было, намного, но ты не сдавался. Он не врет, хуже точно было. К примеру, когда кому-то из управляющих городом взбрело в голову поуменьшить численность бродячих собак и им обоим пришлось со всех ног удирать от пуль. Атан хорошо помнит тот вечер - как назло, стояла ясная погода, Аксар-Анга была еще неплохо освещена и надежное убежище с перепугу найти не удавалось целых полчаса. Мею тогда тоже досталось по самое нехочу: кровь долго не останавливалась, он пролежал еле живой два дня и после неделю еще сильно хромал на передние лапы. Но тогда все обошлось, пуля прошла навылет, рана зажила, оставив по себе очередной глубокий шрам, а Мей с помощью напарника снова выкарабкался из лап смерти. Он упрямый, не в его это правилах проигрывать смерти и сдаваться на милость жестокой судьбе. Впрочем, сегодня явное исключение из правил. Удача откровенно повернулась задницей, клыки подыхающего пса пробили легкое, или же Мея слишком швыряли о стены пытаясь сбросить и осколки его собственных ребер вошли вглубь. Атан не знает, он не врач чтоб понимать в чем дело, он только видит, что все очень плохо. Шансов нет, самопровозглашенный “доктор” способен справится с легкими ранениями, но когда “пациент” на глазах истекает кровью - он бессилен. Сейчас уже все бесполезно - хоть вой срывая голос обращаясь к Небесам и умоляя задержать жизнь в искалеченном сером теле, хоть оближи Мея с ног до головы пытаясь зализать рану, хоть хватай за ошейник и тащи к людям (авось сжалятся и чем-то помогут) - уже слишком поздно, для Мея все кончено. И как бы Атан не цеплялся с безумным отчаянием за малейшую надежду, как не отрицал бы очевидное, в глубине души он прекрасно понимает, что видит своего Мея в последний раз. Лапа придвигает безвольное тело серой собаки ближе, длинная белая морда трепетно жмется к охваченной ошейником шее. Атан не знает сколько времени уже прошло, вокруг все та же непроглядная черная ночь и также шумит на отдаленных улицах жизнь самого большого города страны. Разве что, теперь, надоедливый кот наконец заткнулся на своем балконе и облака уже полностью затянули небо. Покоя не дает горькое чувство, что он единственный живой на этой улице, а в сером изломанной теле, дыхание в котором едва-едва удается уловить чуткому собачьему слуху, больше нет того, что было Меем. Время идет, беспощадно отмеряя последние часы жизни напарника. Облака над головой стремительно движутся, небо черное безжизненное, вокруг тьма и обреченность. Измученному рассудку не сразу доходит, что задавленный скулящий вой, который бьет по барабанным перепонкам, вырвался из собственной пасти. Атан ловит себя, панически резко останавливает - не хватало еще скулить здесь на весь переулок. Но в ответ на эту мысль охватывает такое всепоглощающее безразличие и по мозгам бьет другая - да какая разница услышали ли его, шарахнется ли от его завываний какая-то задремавшая зверюшка и будут ли ржать другие собаки, услыхавшие жалкий скулеж породистого пса? Какая в сущности разница, что начнет происходить в этой жизни, если в ней больше нет его Мея? Плевать на все, для Атана сейчас ничего не имеет значения. Пес снова поднимает голову к черным низким облакам и позволяет наконец охрипшему лающему вою вырваться из груди. С грохотом где-то в доме захлопывается форточка, сопровождаемая руганью сонного человека, на балконе слышится шорох - верно, шарахнулся задремавший кот. Как волк на луну, Атан воет к черному пыльному небу города. Породистый пес просто срывает голос скулящим воем, стараясь вложить в него всю выжигающую душу обреченность, всю свою вину и всепоглощающую тоску. Скулит, потому что чувствует себя брошенным щенком, одиноким в этом городе и в целой жизни.