Глава 3. Рука помощи.

Любая женщина, вступая в брак, надеется обрести надежную опору — человека, который всегда будет рядом и разделит с ней любые невзгоды. Мужа, друга, достойного отца для будущих детей. У Элеонор не возникало подобных мыслей, когда она впервые встретила Джона: слишком уж юна и беспечна она была для столь зрелых размышлений. Два года спустя, ослепленная первой любовью, она пошла наперекор воле родителей и твердо настояла на свадьбе с бедным, безвестным парнем. Когда разгневанный отец перестал с ней разговаривать, Элеонор ничуть не огорчилась. Она была свято уверена, что время всё расставит по местам и докажет её правоту. Правда, доказывать это пришлось долго и тяжело. Женившись на девушке из высшего общества, Джон Далсон по негласной указке влиятельного тестя оказался в черном списке. Перед ним захлопывались двери всех контор, куда бы он ни обращался в поисках хоть какого-то заработка. Но найти свое призвание ему всё же было предчертано судьбой. Когда молодого счетовода попросили проверить отчетность одного крупного землевладельца, Джон совершил невозможное: он обнаружил фальшивую двойную запись в многолетних гроссбухах и вывел на чистую воду вороватого управляющего. Этот триумф открыл перед ним все двери. Вскоре Далсон стал правой рукой хозяина, а затем — полноправным владельцем части его обширных земель. Только тогда упрямый тесть вынужден был признать зятя и принять его в семью. Для Элеонор, когда-то рискнувшей всем ради бесприданника, всё сложилось наилучшим образом. Она обрела и преданного супруга, и любящего отца для своих детей, так и не узнав, что такое настоящая нищета. Но в то, что кому-то из её собственных дочерей повезет совершить такое же чудо, миссис Далсон не верила. Годы научили её цинизму. Она слишком часто думала о том, как тщательно необходимо отбирать избранников для дочерей, чтобы уберечь их от роковой ошибки, и теперь ни за что не допустила бы слепого брака по любви. Только сейчас, имея двух взрослых дочерей на выданье, Элеонор по-настоящему поняла своего покойного отца: о чем он тогда тревожился, за что переживал и от чего пытался её защитить. Месяц назад, когда над их домом нависла угроза лишиться не только земель, но и главы семейства, Элеонор осторожно завела с мужем разговор о том, что им стоит переступить через гордость и первыми обратиться к Эдуарду Долахану. Тогда Джон ответил ей резким, категоричным отказом. Он слишком хорошо знал цену «услугам» старого соратника. Единственное, о чем Элеонор горько жалела теперь, так это о том, что её муж порой оставался слишком непоколебим в своем мужском тщеславии. Даже когда весь их мир катился в пропасть. Джон свято верил, что вчерашний визит Эдуарда — чистая случайность, внезапный порыв старой дружбы и благородства. Он и не подозревал, что Долахан-старший никогда бы не переступил порог этого скромного дома, если бы две недели назад не получил письмо от самой Элеонор. Написанное без ведома супруга, оно содержало просьбу о помощи в столь тяжелой ситуации, на которую Эдуард, как истинный хищник, отреагировал мгновенно. Теперь, когда старик якобы сам явился к ним с предложением о помощи, у Далсонов не оставалось права на гордость. Элеонор собиралась до последнего убеждать мужа согласиться на этот брак. Она сделала свой ход на этой шахматной доске и отступать не собиралась. — Насколько бы ужасным ни было моё положение, я не пойду на это, — глухо, но твердо заявил Джон своей жене, когда она напомнила ему об их с Эдуардом уговоре десятилетней давности. — Но тогда вы с Эдуардом всерьёз обсуждали этот союз, и ты не был против, — возразила Элеонор. Она стояла напротив письменного стола мужа в его тесном, полумрачном кабинете, который им пришлось переоборудовать из старого чулана. Работы у Джона больше не было, и ему оставалось лишь часами сидеть здесь в одиночестве, без конца перечитывая одни и те же пожелтевшие документы судебного дела. Как и в этот раз. — Это было слишком давно, — Джон наконец отложил бумаги. — Дети тогда были маленькими, часто играли вместе, и наши семьи стояли на одной ступени. А сейчас? В нашем нынешнем положении я не стану отдавать собственную дочь человеку с колоссальным состоянием лишь ради того, чтобы спасти собственную шкуру. Это бесчестно. Голос Джона звучал бесконечно уставшим, под стать его надломленному виду. Для человека, который с четырнадцати лет привык тяжело трудиться и обеспечивать близких, вмиг оказаться запертым в четырёх стенах, лишившись дела всей жизни, было непосильной ношей. Вокруг глаз и между бровями залегли глубокие, скорбные складки, лицо осунулось и потемнело. Он даже не поднял взгляда на жену, зная, как сильно ранит её своим отказом. Джон понимал, что Элеонор отчаянно ищет выход и старается ради семьи, но переступить через остатки мужской гордости не мог. Он верил, что позже жена поймёт его правоту. — Речь идёт не о твоём спасении, Джон, — негромко произнесла Элеонор. В её голосе не было злости, только глухая, свинцовая усталость. — Пойми же: у нас просто нет времени на гордость. Сначала они отберут земли, прикрываясь этими фальшивыми проверками. Затем придут в дом. А если тебя арестуют за долги? Что тогда будет с нами? Джон тяжело вздохнул, уставившись на лежащее перед ним предписание судебных приставов о конфискации техники и аресте земель. Из него, человека дела, планомерно и безжалостно делали банкрота. — Я ни в чём не виноваг перед ними, Элеонор, — тихо, но твёрдо ответил он, и его костлявые пальцы сильнее сжали край стола. — Все отчёты были чисты. Кто-то намеренно исправил цифры в старых гроссбухах, чтобы подвести меня под статью. — Я уверена, что ты чист, — Элеонор подошла ближе и положила ладонь на его плечо. Рука её была прохладной, но жест — уверенным и поддерживающим. — Но мы ведь знаем, какую они цель предследуют. Если тебя заберут, кто защитит наших девочек? Как устроится жизнь Роберта? Нас просто уничтожат поодиночке, Джон. Мужчина молчал. Каждое слово жены попадало в цель. Он чувствовал себя загнанным в капкан, из которого не было достойного выхода. — Эдуард предлагает реальный выход, — продолжала она, всматриваясь в его осунувшееся лицо. — Брак с Ричардом — это юридический щит. Громкая, уважаемая фамилия Долаханов заставит прокуратуру отступить. Они не станут ввязываться в войну с такой династией. — Я не стану торговать собственной дочерью, чтобы купить нам покой, — глухо отозвался Джон, качнув головной. — Оливия заслуживает нормальной жизни, а не роли разменной монеты в моих грязных судебных тяжбах. Элеонор сдержанно, понимающе улыбнулась. В её взгляде промелькнула мимолетная грусть. — Оливия — давно не ребёнок, Джон. Ей двадцать четыре года. Она взрослая, разумная девушка. Я говорила с ней вчера… Она всё понимает и полностью согласна на этот союз. Без слёз и детских обид. Оливия видит, на каком краю пропасти мы стоим, и для неё, как и для всей нашей семьи, этот брак сейчас — самый оптимальный и разумный шаг. Джон замер. Мысль о том, что его старшая дочь сознательно, с холодной головой принимает это решение ради спасения семьи, окончательно лишила его аргументов. Он перевёл взгляд на узкое окно, за которым стояла глухая, безмолвная ночь. — Она действительно сама согласна? — едва слышно спросил он. — Да, — спокойно ответила Элеонор, хотя внутри у неё всё сжалось от этой вынужденной лжи. Ей было тяжело обманывать мужа, но она знала: если она не проявит твердость сейчас, Джон погубит себя и детей ради своих принципов. — Это ведь не избалованная тобою девочка Габриэль, которая тысячу раз сделает перед тем, как один раз подумает. Мистер Далсон понимал, что его жена сейчас попыталась отвлечь его, упомянув Габриэль, к которой он относился чуть иначе. Их младшая дочь действительно с детства отличалась характером от старшей. Там, где Оливия подолгу думала и оценивала реакцию родителей, Габриэль брала и делала, что бы это ни было. Ее жизнерадостность, открытость миру нравилась отцу, который всегда наслаждался обществом дочери. - Она хочет, чтобы её отец оставался дома, а у брата и сестры было будущее. Не лишай её права помочь нам, Джон,- добавила миссис Далсон. Глава семейства закрыл глаза. В тесном кабинете воцарилась давящая, тяжёлая тишина. Когда он снова открыл их, в его взгляде не осталось былой жесткости — только бесконечная тоска человека, который ради любви к семье согласился принять неизбежное. — Хорошо, — глухо произнес Джон. — Если Оливия сделала этот выбор сама... Я должен поговорить с ней. Я не подпишу ни одной бумаги, пока не услышу это от неё лично. Элеонор молча кивнула. Она знала, что этот разговор будет тяжелым, но её первый, тайный ход на этой шахматной доске уже пришёл в движение. А тем временем на другом конце квартала, в тишине прохладной книжной лавки, Габриэль Далсон методично расставляла по полкам пожелтевшие тома. В мыслях всё ещё эхом отзывались обрывки вчерашнего ультиматума Эдуарда Долахана. Звон медного колокольчика над входной дверью заставил её вздрогнуть и оторваться от работы. Габриэль обернулась, ожидая увидеть обычного покупателя, но на пороге лавки, заслоняя собой утренний свет, стоял высокий мужчина в безупречном тёмном костюме. В его уверенной осанке и холодном, проницательном взгляде не было ничего от заурядных посетителей этого квартала. Ричард Долахан переступил порог, и дверь за его спиной медленно закрылась.