Знакомство.

      Элефтерия не знала, зачем ей потребовалось идти к травнице через центр города, была просто без понятия и, оказавшись на главной площади, где располагался рынок рабов, тут же собралась круто развернуться и уйти. Но нянечка!       Эта поистине замечательная женщина, вырастившая и выкормившая её, всегда такая добрая и заботливая, начала свои увещевания. Слова лились, будто патока: «Позволь, посмотрим… Ты всегда одна… Помощника…»       И главное, надо было просто глянуть сверху вниз и уйти, но нет. Элефтерия по какой-то причине позволила повести себя дальше, сквозь толпу зевак и мимо помостов, на которых, скрючившись, сидели и стояли люди. Позволила завести себя в один из дворов. Позволила рассказать о том, какой «замечательный товар» привезли вчера вечером. А в голове крутилось только одно: как и зачем. Она не собиралась никого покупать, даже в мыслях не было! Своих домочадцев — четверо, считая нянечку, — было более, чем достаточно. Иногда даже с ними управиться бывало сложно! Ни о каком рабе для развлечений, коего ей так настоятельно советовали купить, она и думать не думала. И голые, едва прикрытые юноши и девушки вызывали в душе лишь жалость, что она не может им всем помочь.       В толпе было тесно и душно, воняло потом от горячившихся торговцев, расхваливавших свой товар, и Элефтерия уже пообещала себе высказать нянечке всё, что лежало на душе, когда кто-то громко выкрикнул: — По рукам!       Она подняла голову ровно в тот момент, чтобы увидеть синие-синие глаза, смотрящие прямо на нее, поймать отблеск рыжих волос и пробежаться взглядом по стройному обнажённому телу, до того как незнакомца заслонила от неё широкая фигура Спиридона. Толстяка купца она знала давно: он часто ходил к ней за зельями… разного назначения. Одним из которых, например, являлось лекарство для мужской силы. — Мне надо туда, — коротко бросила Элефтерия растерявшейся нянечке и принялась проталкиваться через толпу.       Ориентиром служил господин Спиридон, внимательно следивший за тем, как отмеряют фиолетовую ткань — плату, и через пару секунд Элефтерию буквально вытолкнуло толпой на помост. Её острые локти, пущенные в ход, чтобы проложить себе путь, явно пришлись многим не по вкусу.       Оказавшись на дощатом настиле рядом с продавцом, Элефтерия на секунду даже растерялась: что делать дальше? Что она вообще, черт возьми, творит? Оцепенение прошло сразу же, стоило ей взглянуть на неподвижного раба и его огненную голову, уроненную на грудь. — Сколько? — вопрос был неуместен: сделка уже состоялась, и остался лишь обмен. — Господин Спиридон уже собирался купить этого раба. Думаю, торг уже неуместен, госпожа Элефтерия, — Иаргос как всегда не торопился, но в противовес своему последнему предложению цену все-таки назвал.       «Чует прибыль», — мрачно пробормотал внутренний голос, но вслух Элефтерия свои соображения говорить не стала и, вместо этого улыбнувшись побагровевшему от гнева Спиридону, предложила: — Я заплачу как за семь и золотом. Что скажете, глубокоуважаемый Иаргос? Продавец колебался: это было видно по нахмуренным бровям, сведенным к самой переносице и по пальцам, неровно теребившим фиолетовый шарф. Терять значимого и влиятельного клиента ему явно не хотелось, но и прибыль манила, как лисицу курица. — Я заплачу десять кусков, — вдруг заговорил Спиридон, и Элефтерия со злорадством отметила, что на оппоненте нет лица.       Щёки у купца пошли красными болезненными пятнами, а толстая губа сердито подрагивала. Своим азартом и хваткостью Спиридон был известен даже за пределами города. — Что, захотелось спасти своего? — купец, злорадствуя своей, казалось бы очевидной победе, вздернул пленника за спутанные волосы и заставил поднять голову.       Элефтерия замерла: из-за огненной пряди торчало аккуратное острое ухо. Пленник тем временем застонал и приоткрыл глаза нереальной, морской синевы. Сердце забилось сильней, и Элефтерия почувствовала, что едва сдерживаемый гнев готов выплеснуться наружу. Энергия, давно копившаяся во внутреннем резерве, незаметно для других текла с пальцев. К счастью, у неё оставался последний аргумент, применимый в торге. Не очень честный, но действенный, и Элефтерия наклонилась к самому уху толстяка. Краем глаза отметила собравшихся зевак (не каждый день господин Спиридон торгуется с полукровкой!) и замершую в ужасе нянечку. — При всём моем уважении, господин Спиридон, — слова, сказанные шёпотом казались ещё опасней, и Элефтерия упивалась своей силой. — Вам придётся отдать мне этого эльфа. Вы же не хотите, чтобы то замечательное зелье для мужской силы вдруг закончилось у меня в лавке, когда Вы придёте в следующий раз? А ведь может так случиться… И Вы не сможете обладать даже теми рабами, что у Вас уже есть.       Всё-таки травницей быть хорошо и удобно: Спиридон, не ожидавший подобных угроз от «презренной полукровки», побледнел и покрылся испариной. Элефтерия медленно выпрямилась, окинув его победным взглядом, и снисходительно кивнула Иаргосу: — Развяжите раба, — а потом высыпала из невзрачной котомки на поясе стоимость семи кусков ткани.       Денег на самом деле у неё было не так уж и много, а обещанная стоимость превышала в два раза среднюю цену на пленника, но Элефтерия знала глубоко в душе, что делает, как надо.       Двое рабов тем временем быстро отвязывали эльфа, почти полностью потерявшего сознание, и Элефтерия поторопилась помочь ему: коснулась горячей щеки и позволила своей силе стечь с пальцев. — Найди нам повозку, — отрывисто приказала она нянечке, краем глаза замечая нехороший взгляд оскорблённого Спиридона, но времени думать не было.       По ощущениям эльфу оставалось всего пара часов, и дело было не только в его иссечённой спине, которую ей удалось рассмотреть, когда пленника относили в разбитую телегу, извозчик которой согласился их довести. В нем была тьма, и именно она поглощала едва теплившуюся жизнь.       Что с этим делать, Элефтерия представляла смутно и знала лишь, что времени мало: действовать надо было прямо сейчас. — Гони! — рявкнула она слуге, не торопившемуся понукать лошадь и склонилась над невнятно бормотавшим эльфом. — Тихо, тихо. Посмотри на меня.       Сила медленно передавалась по наспех созданной нити, но даже так Элефтерия чувствовала, что огонёк жизни в эльфе едва теплится. Она положила руку ему на лоб, улыбнулась в ответ на пытливый взгляд — пленник едва ли осознавал, где находится. А потом почувствовала, что он крепко сжимает её пальцы: Элефтерия даже не успела заметить, как тот успел перехватить ладонь. — Ты ярче света Древ, что я видел. — Он бредит, — констатировала нянечка, с опаской поглядывая на эльфа. Повозку трясло на ухабах, и женщина ежесекундно охала, придерживая спину. — Ты вообще сможешь его вылечить? — Не знаю, — Элефтерия украдкой погладила пленника по щеке. — Но я должна.       В дороге эльф окончательно потерял сознание и больше не приходил в себя, ни когда они переносили его в дом, ни когда Элефтерия вместе с нянечкой омывала его иссечённую спину, ни когда она с ещё одной служанкой относили его наверх в отдельную комнату. И всё это время Элефтерия мысленно одёргивала себя: рассматривать обнажённого эльфа было низко и подло, но она ничего не могла с собой поделать, и взгляд против воли скользил по стройным узким бедрам, по подтянутому животу с узкой косой мышц… — Всё в порядке? — голос нянечки прозвучал насмешливо, и Элефтерия сердито вспыхнула. — Да, дальше я сама, — она махнула рукой и склонилась над пленником.       Она никогда не лечила эльфов и даже не знала, что делать, но эта темнота внутри него пугала. Стоило ей коснуться созданной связи, как мрак потянулся в противоположную сторону, будто напуганный, и эльф мучительно застонал. Элефтерия открыла глаза и мельком оглядела его: внешне изменений видно не было. Тогда она напряглась, протянула свою силу, оплетя ею чёрный комок, и резко рванула на себя.       Эльф закричал, и через пару минут в комнату ворвалась нянечка, напуганная его воплем. Элефтерия сидела на полу около постели, тяжело дыша, и сжимала и разжимала побелевшие пальцы. — Что ты сделала? — няня помогла ей подняться и усадила на кресло. — Как он? — Элефтерия лениво отбивалась от предложений помочь: хоть её накопленная сила и закончилась, эльф был важней.       Она должна была проверить, помогла ли, потому осторожно коснулась его щеки. Темнота исчезла, а едва ощутимый огонёк пламени, освобождённый от мрака, светился ярче; Элефтерия вздохнула свободней и позволила нянечке напоить себя горько пахнущей настойкой, восстанавливающей силы.       Глотая горький отвар, она смотрела на лицо эльфа, где была лишь нежность — доверчивая и трогательно-беззащитная. Он весь казался созданным из света, ласковых солнечных лучей, шёлка первых трав и свежести летнего утра. Он был таким юным и пугающе вечным, что Элефтерия казалась самой себе слишком приземлённой, чтобы даже касаться его.       А дотронуться хотелось, и она едва сдерживалась, чтобы не поцеловать приоткрытые коралловые губы, не провести по острым ключицам. Впервые в жизни Элефтерия испытывала такое притяжение к мужчине, и ни один из встреченных ею не казался таким привлекательным, ни один из женихов, за которых её так старательно сватали последние пять лет, не воспринимался так. ***       Очнувшись, Маэдрос долго не мог понять, где находится: он лежал ничком на свежей постели, в ярко освещённой комнате, расчерченной полосами света из окна. От боли остались лишь отголоски, и ему никогда не было так хорошо с того момента, как его схватил Майрон.       С мыслью о плене вернулось и беспокойство, заставившее поднять голову и осмотреться. Кроме эльфа в комнате никого не было, а это вкупе с развязанными руками и настораживало, и радовало. Рядом с постелью стоял низенький косоногий столик, ломившийся от склянок и баночек. Маэдрос принюхался: в воздухе резко пахло травами и какими-то настоями, как в покоях у целителей. Неужели кто-то пытался ему помочь? Но где он?       Этого-то он не знал, а последнее, что помнил, был торг и мелькнувший глубоко в сознании отражённый свет. Но… было ли это лишь видение, порождённое бредом, или всё же явь?       Вдруг Маэдрос уловил чьи-то приближающиеся шаги — кто-то неспеша поднимался по лестнице, ведущей в комнату. Нужно было что-то срочно предпринять: где бы он не был, стоило приготовиться к худшему. Подняться удалось не сразу, и пара драгоценных секунд ушли на то, чтобы унять головокружение, мешавшее сосредоточиться. Зато среди склянок и бинтов на столе обнаружился старый затупившийся кинжал. За оружием явно не следили, и грани утратили свою былую остроту, так что теперь стилет годился разве что для нарезки перевязочной ткани. Впрочем, колол он тоже ещё неплохо.       Маэдрос усмехнулся, вслушиваясь в шаги, замершие у двери — неизвестный возился с ручкой, — и примерился к ложбинке между рёбрами с левой стороны груди. Вряд ли кинжал мог бы помочь ему защитить себя, а вот один точный удар, на который Маэдрос надеялся, что хватит сил, мог бы избавить его от мучений.       Одно резкое движение могло окончить все его страдания, но он помедлил, пока дверь открывалась. Вновь ожившая надежда не давала совершить необратимое, не уверившись в том, что это необходимо. Дверь, распахнувшись полностью, пропустила сначала блестящий медный поднос, доверху нагруженный новыми снадобьями и глубокой тарелкой, над которой поднимался лёгкий пар, а затем в комнату вошла державшая его незнакомка.       Маэдрос почувствовал, что слабеет, и едва удержал в руке стилет — это почему-то всё ещё казалось важным, хоть он и не собирался им больше пользоваться. Ощущение света, испытанное на рынке, нахлынуло вновь, сметя все преграды в виде сомнений и страхов. Осталось лишь ни с чем несравнимое ощущения тепла и защищенности, будто он спрятался от всех страхов и боли за полог отцовского плаща, как делал давным-давно, еще до того как на свет появился Кано. Маэдрос покачнулся, перестав удерживать себя, и ухватился за край стола, чтобы не упасть. Пара баночек со снадобьями сорвались на пол с протяжно-жалобным звоном и откатились к окну. Девушка тем временем возмущённо охнула и, бросив поднос, кинулась к нему. — Тебе нельзя вставать!       Тёплые руки подхватили под локоть, помогая сесть обратно на постель, и Маэдрос вдруг со смущением осознал, что полностью обнажён. Появляться перед незнакомой эллет в таком виде считалось верхом неприличия, и он поспешил натянуть одеяло повыше. — Отдай кинжал, котенок, — она разжала ему пальцы и погладила по руке, но именно это обращение «котенок» выбивало из колеи. — Вот так, вот так. Всё хорошо. Как ты себя чувствуешь?       Маэдрос позволил ощупать себе лоб и убрать волосы за ухо. Забота была неожиданной и приятной: за время плена он отвык, что кому-то не плевать на него, и все эти вопросы, заданные взволнованным тоном, эти успокаивающие прикосновения хотелось продлить. — Где я, прекрасная эллет? — его положение смущало: сидеть перед очаровательной девушкой абсолютно голым и даже не знать, где он… — Не волнуйся, я расскажу сразу, как только поешь, — в улыбке блеснуло легкое лукавство, и она протянула ему миску, поставив её ему на колени поверх смятого одеяла. — Как тебя зовут, прекрасная? — Маэдрос нехотя подтянул к себе тарелку и покрутил вложенную в пальцы ложку.       Руки дрожали, и он тщательно пытался скрыть это, оттягивая начало трапезы: вставать явно не стоило, сил больше не осталось, а показывать свою слабость не хотелось. За время плена он привык казаться другим сильней, чем был на самом деле, и эта привычка, въевшаяся глубоко в сознание, едва ли могла пройти быстро. — До прекрасной эллет мне далеко, — девушка тихо рассмеялась, наклонив голову, и тяжелый золотой локон упал ей на лоб. — Меня зовут Элефтерия.       Маэдрос ни у кого не видел таких волос: цвета перезрелой пшеницы и вьющихся крупной волной. Обычно у виденных им эллет были прямые волосы, похожие на жидкий шелк и спадавшие по спину до самой поясницы, а не кудрявые и едва собранные в небрежный узел. Да и её глаза — зеленые, с желтыми лучиками вокруг зрачка, больше всего напоминали солнечный свет, проскальзывающий сквозь густую листву. И не было в ней ничего от прекрасных драгоценных камней, с которыми всегда сравнивали эллет в балладах и сказаниях. — Эле…фтерия, — Маэдрос замялся, произнося незнакомое слово. Поднял глаза, как зачарованный всматриваясь в лицо напротив, но понял, что его взгляд замечен, и, вспыхнув, опустил ресницы.— Твоё имя словно шелест ветра. Где я? Ты купила меня? — Поешь, пожалуйста. Я всё объясню, обещаю. — Ты купила меня? — Маэдрос с упорством повторил свой последний вопрос, наклонив голову на бок. — Да, — Элефтерия резко вскинула на него глаза и плотно сжала губы. — Прости, но это единственное, что я могла сделать. — Мне называть тебя госпожой? — с тихим смешком осведомился Маэдрос и наконец зачерпнул густую кашу, полную неразмешанных комков.       Принадлежать кому-то все ещё было довольно унизительно, но Элефтерия не казалась ему способной сотворить что-то плохое. Испытываемое к едва знакомой девушке доверия ощущалось правильным и естественным, и все попытки напомнить себе, где и в каком положении он находится, пропадали втуне. Сердце верило безраздельно, и разум оказывался бессилен против чувств.       Оставалось справиться с уже начинавшей остывать кашей, и Маэдрос, сжав губы, вступил в борьбу с собственным бессилием. Пальцы дрожали от накатившей слабости, и он едва не выронил ложку. — Нет, не надо, — слишком быстро отрезала Элефтерия. — Только, если сам захочешь, но это навряд ли.       Последняя фраза прозвучало как с подтекстом, но Маэдрос предпочёл не обращать на неё внимания, сосредоточившись на еде. Прибор всё-таки выскользнул на покрывало. — Давай я, — Элефтерия забрала его и зачерпнула кашу. — Позволишь? Как тебя, кстати, звать?       Маэдрос замялся, не зная, что сказать, но от ответа его на время избавила поднесённая к самому рту ложка. Покраснев, Маэдрос все же приоткрыл губы: на вкус варево оказалось лучше, чем на вид, и он постарался перенести все свое внимание на кашу и проигнорировать, что его кормят, как ребенка. — Майтимо, — наконец решился он.       Почему-то это казалось важным: то, как она станет называть его, и он сам не знал, зачем сообщил ей свое домашнее имя, которым его звали лишь родители и братья. — У тебя необычное имя для эллет, — наконец рискнул заметить он, прервав наступившую тишину, и Элефтерия хмыкнула. — Так я и не эллет, — она приподняла волосы у виска и с усмешкой повернулась к Маэдросу полубоком.       Майтимо замер, рассматривая девичье ушко — почти круглое, как у эдайн, — и колечко металлической серьги в мочке — варварство по мнению всех эльфов. «Варварство», надо признать, Элефтерии удивительно шло, и это казалось диким и… вызывающим? — Этого не может быть, — наконец отрезал Маэдрос, когда девушка опустила волосы.       Ощущение света, исходившее от неё тепло — ошибиться в этом он не мог, будь даже слепым. И дело здесь было не во внешности или ушах. — Мой отец был человеком, — пояснила девушка с улыбкой, но в ней сквозила потаённая горечь. — А я так. Ни эльф, ни человек. Удивлён?       Маэдрос промолчал: сказать и правда было нечего. Про полукровок он слышал, о них ходили легенды уже давно, но сам никогда не встречал. В таких случаях Куруфин, преуспевший в дипломатии лучше всех братьев, советовал перевести разговор в другое русло, и Маэдрос спросил: — Ты великая целительница? — И опять нет, — фыркнула Элефтерия. — Я плохая целительница, но помочь тебе у меня получилось. У тебя было много старых ран на спине, они не затягивались. Откуда, кстати? — Огненный демон, — разговор опять уходил в нежелательное русло: Маэдрос ни за что на свете не хотел бы вспоминать пытки у Саурона. — Спасибо, что спасла. Как мне тебя отблагодарить?       Элефтерия хмыкнула и отобрала у Маэдроса свои руки, схваченные в порыве благодарности. Молча погладила по щеке, убирая с лица волосы, и с любопытством коснулась уха. Маэдрос напряжённо замер: прикосновения к ушам считались очень личными, но девушка этого явно не знала, её теплые пальцы скользнули по острому кончику, ощупывая, слегка сжали; от ласки по телу тут же разлилось приятное тепло, и удержать себя в руках и не застонать стоило немало усилий. — Шёлковые, — с восторгом выдохнула Элефтерия, напомнив ребёнка своим любопытством, и убрала руку от дёрнувшегося уха. — Меня не надо благодарить, Майтимо.