Зарисовки

— Подонок, — неожиданно хлёстко прокомментировала нянечка, когда за Спиридоном захлопнулась дверь.       Судя по лицам остальных слуг, они хоть и не выражались так, но с женщиной были полностью согласны. — Ты как, котёнок? — привычное обращение сорвалось с губ до того, как Элефтерия успела хорошенько подумать, и в ответ на эту вольность на щеках склонившего голову Майтимо проступил румянец. — Можешь больше не притворяться, — быстро предупредила она.       Эльф согласно склонил голову ещё ниже и, скривившись, утёр тыльной стороной ладони лицо. Там, где его касался Спиридон. — Можно мне воды? — хмуро осведомился он, кивнув на кувшин. — Конечно, — Элефтерия, стремясь загладить неловкую паузу, торопливо протянула ему воду.       Эльф старательно ополоснул руки над корытом в углу и с таким же тщанием вытер лицо. — Благодарю, прекрасная.       Нянечка удивленно вздернула брови, переглянувшись со стоявшей неподалёку Барбарой, и Элефтерия обречённо прикрыла глаза. Месть Майтимо за «котёнка» была хороша, это стоило признать. Ни одну госпожу в их городке не называли «прекрасная». — Мгм. Познакомьтесь, это Майтимо, — Элефтерия развернулась к другим слугам и постаралась улыбнуться поприветливее. — А что он будет делать? — брат Селин —невысокий, угловатый подросток с едва пробивающимся пушком над верхней губой и ямочкой на подбородке — с любопытством уставился на уши эльфа. — Он же… — Помолчи, — оборвала его нянечка, дёрнув за рукав и с улыбкой обратилась к эльфу. — Ты, наверное, голодный? Будешь кашу? — Благодарю Вас, — Майтимо неуверенно скосил глаза на Элефтерию, но за стол сел, удачно оказавшись по правую руку от госпожи.

***

      Всё устроилось как нельзя лучше: заброшенная кузница, пустовавшая со смерти отца Элефтерии, вновь ожила с приходом Майтимо. Для глаз, непривычных к красивым украшениям, то, что создавал эльф, казалось замечательней любых цветов. Тот своими достижениями не гордился, отшучиваясь, что оно едва ли годится на переплавку. — Это самое прекрасное, что я видела, — Элефтерия осторожно, с опаской рассматривала изящное ожерелье, сверкавшее в её руках. — Это уродливо, — Майтимо посмотрел на неё смеющимися глазами и закатал рукава. — Мой отец надавал бы мне подзатыльников за это и отправил вон из кузницы.       На Маэдросе был тяжелый кожаный фартук, прожжённый в нескольких местах, и тонкая льняная рубашка, заплатанная на локтях. Неровно обрезанные волосы были перевязаны ремешком: часть копны рассыпалась по плечам, и Элефтерия потянулась заправить за дёрнувшееся ухо выбившуюся прядку. — Дай перевяжу, котёнок, — предложила она и, не дожидаясь ответа, развернула эльфа к себе спиной.       Шёлковые пряди струились сквозь пальцы, щекоча подушечки, и Элефтерия наслаждалась каждым мгновением, пока шнурок стягивал огненное золото волос. В кузнице никого не было, кроме них двоих, и Элефтерия была рада, что выступивший румянец на щеках почти не заметен в полусумраке.        Она воровато оглянулась на дверь, опасаясь, что кто-нибудь зайдёт, но поздней июльской ночью прохожих не было: все стремились укрыться от душной жары в домах, а не соваться в дышащее пламенем пекло. Хоть огонь в горне и не был разведен, в приземистой комнатке всё равно было тяжело дышать. Спёртый воздух, пропитавшийся запахами металлов, кожи и масел, застревал в лёгких при вздохе, туманил сознание.        Как во сне Элефтерия заметила, что пальцы, запутавшиеся в волосах замеревшего эльфа, против воли скользнули ниже, к тёплой и трогательной прядке на затылке, не достающей до хвоста. Ведомая скорее интуицией, нежели размышлением, она осторожно потянула за неё, и эльф прерывисто вздохнул, вцепляясь в столешницу.       Внутреннему чудовищу Элефтерии это понравилось, и, заурчав, оно медленно выпустило когти. Вид несопротивляющегося Майтимо, подрагивающего от одних прикосновений наводил на… разные соображения. Хотелось прижать к себе, — моё! , — погладить, вырывая трепетные вздохи, но Элефтерии удалось остановить себя. Крепко затянуть узелок шнурка, сжать зубы, отстраниться. — Прости, — неуверенно извинилась она, коснувшись плеча Майтимо. — Я не знаю, что на меня нашло.       Маэдрос не сразу смог взять себя в руки. Ощущение прикосновения к нежной коже на шее, там, где никто не касался кроме него самого, иголочками и вспышками растекающееся по телу возбуждение, неуёмный трепет. Подумать только, она здесь, ощущение света — реально! И неровно-робкое дыхание за правым плечом ему не чудится. — Всё в порядке, прекрасная, — Майтимо, сделав глубокий вдох, развернулся.       Волосы Элефтерии золотым ореолом светились вокруг её головы, будто нимб, и Майтимо почувствовал, как в груди что-то сжимается. Ощущения были спутанными и неясными: ему было и хорошо, и грустно, хотелось улыбаться, но в уголках глаз, против воли, щипало. И глубоко внутри, опутанное светом, щемило сердце. До боли, но так тепло-тепло.       Элефтерия вдруг протянула к нему руки, видимо тоже что-то почувствовав, и едва ощутимо коснулась его щеки. — Я рада, что спасла тебя. — Ты подарила мне надежду, — тихо сообщил Майтимо, накрыв её ладонь своей. — Хоть я её и не заслуживаю.

***

      Разгадка света и тепла казалась так близка, и Майтимо не редко замирал, прислушиваясь к своим ощущениям рядом с госпожой. Иногда казалось, что она издевается, касаясь его. От одного прикосновения все мысли путались, и он, остолбенев, останавливался, позабыв, что делает. Разливал воду из кувшинов, ронял кинжал, который пытался наточить вот уже с четверть часа, распускал недовитые верёвки из конопли.       Это выглядело нелепо, он знал. И смущался еще больше, ловя удивлённые взгляды самой Элефтерии. Зелёные насмешливые глаза преследовали его даже во сне, и с каждым мгновеньем, увязая в летних солнечных переливах зелени под длинными ресницами, он понимал, что это навсегда.       Произнести вслух заветное слово «истинная» он решился не сразу. А когда произнес, — стало ясно, что пути назад не будет.

***

      С одной стороны, стало легче — он как бы смирился, покорившись судьбе. Да, рок сыграл с ним смешную шутку: оказаться проданным в рабство к своей собственной истинной, к той, которую он был обречен искать всю жизнь, надеясь соединить свою судьбу с чужой и одновременно самой близкой. С другой… Вопросов было много: чувствовала ли Элефтерия ли то, что он? Или же её полу-человеческое происхождение меняло восприятие? В одни секунды, заглядывая в зелёные глаза, Маэдрос всем сердцем начинал верить, что его чувства ответны, и тонул в омуте счастья. Голову кружило, как от крепкого вина, выпитого залпом. В другие же, когда Элефтерия беспечно смеялась над его смущением или намеренно дразнила обманчиво-ласковыми прикосновениями, он начинал сомневаться, и это было подобно ножу, раз за разом опускающимся на израненное сердце. Только вместо холодного лезвия неразрешённые вопросы, режущие сильнее стали. — Мне нужно собрать ещё трав, чтобы засушить, пока они цветут. Не сходишь со мной? — Элефтерия стояла напротив мутного медного зеркала и проворными движениями сплетала волосы в густую косу.       Майтимо сидел около обеденного стола, заваленного пучками и связками ещё свежих цветов, и на предложение отреагировал сдержанным кивком. Травы надо было перебрать и разделить, чтобы отнести на чердак и высушить, а весь этот процесс занимал уйму времени, грозясь отнять весь вечер. Зато сортировка новой порции, за которой собиралась отправиться Элефтерия, могла затянуться и на ночь.       Сама девушка возиться с этим не любила: варить травяные настои или мази она могла хоть днями напролёт, а вот перебирать растения предпочитала оставлять либо Селин, либо Майтимо. Эльф не возражал, хоть руки после этого и пахли то резкими нотками аврана, перебивающего даже ацелас, то едва заметным василистником, соцветия у которого напоминали маленькие метёлочки розового оттенка. — Это недалеко, — Элефтерия ловко перевязала кончик косы и перекинула её через плечо на спину, развернулась к Маэдросу. — Прямо за рекой. — До реки полтора часа пешком, — неуверенно заметил Маэдрос, откладывая пучок тысячелистника, и скосил глаза на окно. Сумерки — ещё полупрозрачные, похожие на шелковую кисею — медленно опутывали город. Небо в августе темнело здесь неохотно, не сразу, будто через силу, и пару часов у них в запасе ещё было. — Мы поедем на Тыковке, — хлопнув в ладоши сообщила Элефтерия.       Майтимо обреченно вздохнул, но спорить не стал, ограничившись ставшим привычным «как пожелаешь, прекрасная», и, оставив травы, нехотя вышел с кухни.       Тыковкой звали низкорослую и крепенькую лошадку, принадлежавшую Элефтерии вот уже несколько лет. Лошадь эта — непородистая и слишком коренастая для своих коротких ног — обладала норовом породистого жеребца и резво кусалась направо и налево, угрожая всем находящимся поблизости откушенными пальцами. Успокоить её, и то не надолго, могло лишь лакомство —посыпанный солью кусок хлеба или яблоки. Ноги у Тыковки были мохнатые, «в штанишках», как в шутку поясняла Элефтерия, и нависающая шерсть почти полностью покрывала копыта. Животное, большую часть времени проводящее на лугу позади дома, было свободолюбивым, и уздечку считало преступлением против своих прав, так что при виде Маэдроса со сбруей в руках громко ржало и угрожающе рыло копытом землю.       Маэдрос с грустью вспомнил своего иссиня-чёрного коня — высокого и статного, с умными бархатными глазами — и осторожно потянулся разумом навстречу рассерженной лошади, успокаивая. Тыковка затихла, настороженно поводя ушами, но всё же позволила себя взнуздать и оседлать, обойдясь без обыкновенных щёлканий зубами и ляганий.       Выведя ту из стойла, Маэдрос помог Элефтерии закрепить седельные сумки, предназначенные для трав, и осторожно подсадил её в седло. Та ойкнула, вцепившись Маэдросу в плечо и склонившись к нему, но быстро выровнялась и засмеялась. — Прости, я плохо езжу.       Маэдрос отвернулся, скрывая свою реакцию на неожиданные объятия, — растерянность, возбуждение, смущение. Его отчаянно вело, и преодолеть своё смятение стоило немалых усилий. Он до сих пор чувствовал под пальцами тонкую ткань платья Элефтерии и жгущее кожу тепло её тела, — так близко и так же далеко…       В конце концов взяв себя в руки, он одним слитным движением вскочил на лошадь перед Элефтерией, предоставив ей возможность придерживать себя за талию, и осторожно тронул поводья. Впрочем, Тыковка, сменившая гнев на милость, сама прислушивалась к его желаниям через тонкую нить связи и пошла неторопливым шагом, преходящим в трусцу ещё до того, как он начал её понукать.       Путь до реки прошёл для Маэдроса как в тумане. Все мысли (те, которые ещё остались) были о руках Элефтерии, покоящихся у него на животе — чуть ниже, чем было бы прилично, и чуть выше того, что ему бы хотелось. Позорное возбуждение было не скрыть, и Маэдросу оставалось лишь молиться, что эллет не заметит.