Клятвы и планы

      Он носил ей цветы. Сначала это были лилии, — тяжелые и благородные, они стояли на заваленном расчёсками столе, клонясь лепестками вниз, — насмешка, по мнению Элефтерии. О том, что лилии были символом чистоты, она знала прекрасно, и в тот же вечер сообщила Майтимо, что лилии — не её цветок. На то, что у неё уже был мужчина до него, эльф отреагировал неожиданно спокойно, в который раз поведя себя не так, как ожидалось. Какая разница? Они же истинные.       На вопрос «Неужели браки у эльфов не всегда заключаются между истинными?» Майтимо только рассмеялся. Оказалось, что найти свою настоящую пару считалось великой честью, благословением Валар. Браки же заключались и без такой связи: для политики или же просто чтобы не проводить вечность одному. Даже дети не считались чем-то неправильным при таком браке. «Дети — неискажённый свет, их не могут коснуться беды мира», — с полуулыбкой заключил Майтимо. И взял за руку.       Прикосновение показалось слишком приземлённым, с намёком на своих детей, и Элефтерия предпочла отодвинуться. Наследников пока не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось из этой области: ни свадьбы, ни пышных празднеств, ни клятв, ни детей, поэтому она просто попросила не носить ей больше лилий и с облегчением перешла к сладкому: раздеванию со сбивчивыми просьбами, ласкам и поцелуям.       На столе следующим утром вместо лилий обнаружились пионы с бахромой лепестков, похожих на пену, и Элефтерия поняла, что спорить бесполезно. Оставалось лишь надеяться, что цветы были не из чьего-то сада, и к ней не придут с жалобами на оборванные кусты.       Впрочем, радоваться свободе и сладкому без обязательств невозможно было вечно и спустя две недели, наполненные незаметно сорванными поцелуями, бессонными ночами, многообещающими словами и взглядами, — Элефтерия не хотела, чтобы домочадцы знали об их отношениях, — пришло время платить за одолженное счастье.       То, что больше тянуть не получится, Элефтерия поняла сразу же, стоило Майтимо появиться в её спальне раньше положенного времени. В руках у него что-то было, но разглядеть маленькую коробочку в полусумраке комнаты не удавалось. Эльф кивнул в знак приветствия, незаметным жестом приложив руку к груди и отведя её потом в сторону, — он так и не отучился от эльфийских жестов, — и молча опустился перед ней на колени, даже не потрудившись объяснить, что происходит.       Несколько мгновений тишины были ужасным испытанием: Элефтерия вдруг, на одну секунду, почувствовала себя до боли одинокой и замерла, запутавшись в своих собственных ощущениях. Даже стоявший перед ней на коленях эльф не вызвал привычного чувства удовлетворения от обладания.       — Прекрасная, — через силу начал Майтимо, очень мягко коснувшись её бедра, и одиночество пропало, будто его и не было. — Ты согласишься разделить со мной Чашу Вечности?       «Приехали», — прокомментировал голос в голове. — «Наигралось?»       Последний вопрос был обращён к притихшему чудовищу. То в ответ заёрзало и уползло подальше, прикрывшись вовремя проснувшейся совестью. Мол, разбирайтесь сами, а меня зовите, когда до ушек дойдет.              Что такое Чаша Вечности Элефтерия знала, и смысла притворяться, что она не в курсе, что это обряд, заменяющий человеческую свадьбу, не было. Майтимо всё ещё стоял на коленях, — доверчивый, ожидающий её ответа, не сомневающийся в нём, и Элефтерия набрала в лёгкие побольше воздуха, сама не зная, что отвечать. Надо было сказать «нет», но она столько раз отказывала другим, что волей-неволей начинала задаваться вопросом, стоит ли игра свеч.       Настолько ли ей была ценна её свобода, уже граничащая с одиночеством? Призрак недавно испытанной тоски холодными щупальцами обвился вокруг горла, мешая дышать. Если она скажет «нет», как много раз до этого, сможет ли жить с этим ответом? Возможность, что она никогда больше не сможет прикоснуться к Майтимо, почувствовать тепло его тела и погрузиться сознанием в свет его пламени, пугала пострашней обязательств и клятв.       — Встань, — в тихой просьбе, к удивлению самой Элефтерии, явственно чувствовался приказ.       Майтимо поднялся с колен, и та покорность, с которой он это сделал, заставила увериться: она делает всё правильно.       — Я согласна, котёнок.       В глазах Майтимо блеснуло старательно скрытое облегчение (все-таки вариант отказа рассматривался!), и в руки Элефтерии вложили тонкую цепочку золотого браслета.       — Помолвочный дар? — насмешку скрыть всё-таки не удалось, хоть украшение и было красиво до невозможности.       — По традиции принято отблагодарить эллет за согласие, — очаровательно смутился эльф. — Тебе не нравится, прекрасная?       Пришлось убеждать, что браслет прекрасен, и что она никогда не видела ничего искуснее. Оказалось, она дарить ничего не должна: её согласие само по себе являлось даром, и Элефтерия тихо усмехнулась, вспомнив про приданое да про мелочные расчеты человеческих женихов.       — Надеюсь, целоваться Чаша Вечности нам не помешает?       Майтимо рассмеялся, покачав головой, и Элефтерия тут же толкнула его на кровать, забираясь пальцами под рубашку и с вожделением скользя ладонями по плоскому напряжённому животу. До поцелуев, впрочем, дошло не сразу: Элефтерии хотелось подразниться и отомстить за неуместное предложение. Льняная туника снялась очень быстро: ей всегда не хватало его тела, но дальше уже торопиться расхотелось.       — Сыграем в игру? — поцеловав недовольного Майтимо в уголок губ, Элефтерия уселась на постели. — Представь, что ты в плену у человеческой женщины, что недалеко от правды… И я, например, очарованная твоей внешностью, — ласковое поглаживание скулы заалевшего от смущения эльфа, — начинаю домогаться до тебя и требовать взаимности. Будешь играть роль норовистого эльфийского жеребца или предпочтешь подчиниться?       Ленты, предназначенные для украшения волос, легли на запястья не хуже верёвок, и Элефтерия, наслаждаясь беззащитностью постанывающего Майтимо, заёрзала у него на бёдрах. Где-то в подсознании пойманной птичкой билась мысль, что не стоило придумывать такую игру. Вдруг это вызовет воспоминания о настоящем плене, но внутреннее чудовище отодвинуло сомнения когтистой задней лапой в самый дальний угол. В конце концов, неоднозначные попытки эльфа потереться бедрами о её говорили сами за себя.       Стянув штаны, осторожно, со всё ещё неудовлетворенным любопытством взялась за окаменевшее, но всё равно нежное до дрожи, и слегка пробежалась пальцами, как по флейте, снизу-вверх. Майтимо инстинктивно попытался сдвинуть ноги, но был тут же остановлен многообещающе-ласковым:       — Раздвинь пошире, — пальцы скользнули ниже, к поджавшимся было яичкам, таким шёлковым и горячим на ощупь, что Элефтерия не выдержала: наклонилась и расчертила низ живота дорожкой поцелуев. — Какой ты чувствительный, эльф. Где же твоя гордость? Или сопротивляться расхотелось?       Она замолчала, с удовольствием вслушиваясь в невнятные стоны, ставшие ответом, и высунула кончик языка, пройдясь им по розовой головке. Майтимо на вкус был как цветочный чай: пряный и сладковато-терпкий, совсем не человеческий, и отвращения, всегда испытываемого Элефтерией во время подобного рода ласк, не было и в помине. Была только чистая, незамутнённая радость от того, что эльфу приятно, и его ощущения будто отражались в ней. Кончить так просто она ему всё же не позволила, вдоволь насладившись укоряющими взглядами из-под ресниц и всхлипами вперемешку со стонами, — такими сладкими, что захватывало дыхание.       И ведь всё это её! Можно дернуть, укусить во время поцелуя, зарываясь пальцами в шёлковую гриву, всё можно. Крышу от этого сносило нещадно, как от залпом выпитого бокала медовухи, и Элефтерия сбросила с себя платье, прижимаясь к эльфу вплотную. Жадно поцеловала, опускаясь бёдрами вниз и упираясь руками ему в грудь. Поддержки отчаянно не хватало, и когда Майтимо ловко подхватил её, придерживая и направляя, она только порадовалась.       Про то, что руки у него были связаны, вспомнилось, только когда они лежали в обнимку на смятой постели. Мысль, ленивая и медленная, заскреблась в подсознании, и Элефтерия отвлеклась от смакования гудящего удовлетворения, чтобы спросить.       — Такие ленточки не помогут, — мягко улыбнулся Майтимо. — Если орки ловят эльфа и решают его зачем-то оставить (лучше уж убить!), они выворачивают ему суставы. Надежней всего, конечно, ещё и сломать, но не всем хочется делать это каждые два дня.       — Почему тогда… на рынке не сбежал? Я видела, ты был лишь связан, — они впервые заговорили об этом, несмотря на проведённые вместе две недели, и Элефтерия чувствовала себя так, как будто шла по болоту. Вроде всё ровно, а не знаешь, когда провалишься.       — Я умирал, прекрасная, и с трудом стоял. О побеге речи не шло. И я умер, если бы не ты.       — Не могу поверить, что тебя схватили наши солдаты, — Элефтерия протянула руку, пригладив ему растрёпанные волосы. — Как это… случилось?       — Меня не схватили, — Майтимо помрачнел, но посмотрел ласково. — Меня продали случайно, я предполагаю. Знаешь про Ангбанд?       Поёжившись, кивнула. Про мрачные башни, несущие смерть и туман, в городе старались не говорить. Да и приходившие оттуда чудовища, — орки с серой, земляной кожей и уродливые урук-хаи, вооружённые до зубов и обвешанные пугающими побрякушками из чьих-то зубов, — не внушали доверия. Их называли порождениями тьмы, впрочем, они ими и были.       — Как ты там оказался?       — Мы поддались на уловки врага. Я был схвачен во время переговоров, Майрон пытал меня в своих подземельях. Я плохо помню, но, кажется, орки приняли меня за мёртвого и скинули к остальным рабам. Тогда я надеялся умереть… Сейчас же рад, что жив.       — Кто ты, если удостоился внимания самого Наместника? — Элефтерия насторожилась и даже убрала руку от острого ушка, недовольно дёрнувшегося под пальцами.       — Я проклятый, прекрасная, — улыбка у Майтимо стала такой горькой, что Элефтерия, забыв все свои подозрения, прижалась к нему крепче и принялась целовать: в губы, в нос, в окраплённые веснушками скулы, пока эльф не рассмеялся по-настоящему. — Не надо. Со своими братьями я поклялся, что верну то, что принадлежало моему отцу, или уйду в Вечную тьму. Это моё проклятие.       — Попробуй только куда-нибудь уйти! — возмутилась Элефтерия. Думать про то, что Майтимо был серьёзен, говоря ей про то, что проклят, не хотелось. — Солдаты выступают из города через две недели. Уедем, никто не найдет.       — Не найдет, — глухим эхом отозвался Майтимо, но по глазам было видно, что мыслями он далеко.       Элефтерии это не понравилось, и она, изловчившись, укусила его за чувствительное ухо. С самого начала обнаружив, что у Майтимо это самая нежная часть, она не стеснялась низких приёмов: нечаянными прикосновениями заставляла его дрожать или же, наоборот, в качестве наказания, бессердечно кусалась или дергала за острую вершинку. Оказалось, нежные уши были расовой особенностью эльфов, почему-то не унаследованной Элефтерией от матери, и её это смешило и умиляло.       Майтимо вздрогнул, вернувшись в реальность, и предпочел отодвинуться подальше от острых зубов.       — Мне больно, прекрасная.       На эту жалобу, сказанную укоряющим тоном, внутреннее чудовище проснулось и потянулось. «Больно». Звучало неплохо.       — Я написала вольные на нянечку и остальных. У меня не очень много денег, но хватит, чтобы разделить на всех, — поделилась Элефтерия, перевернувшись на спину.       Про планы ещё речи не заходило, но подразумевалось, что уедут они вдвоём. С одной стороны, было страшно покинуть насиженное место и дом, в котором Элефтерия провела столько времени; с другой, она никогда не чувствовала себя здесь своей.       — На Тыковке мы вдвоём далеко не уедем, — осторожно заметил Майтимо.       — Я не разбираюсь в лошадях, так что выберешь сам, — отмахнулась Элефтерия.       Её скорее волновало, какие травы стоило взять с собой, и как по-спокойней преподнести новости домочадцам, избежав истерик и паданий на колени.        Ожидание приключений, смешанное с трепетавшим в груди предвкушением, было похоже на пойманную бабочку.