Родственники.

      У Куруфина были тёмные волосы: то ли каштановые, то ли чёрные — в полутьме охотничьего домика, освещённого лишь свечами на столе, было не разобрать. Но больше, чем непохожесть всех братьев, Элефтерию поразили его глаза: глубокие, задумчивые и внимательные, обрамлённые длинными ресницами. Смотрел он так оценивающе и пристально, что Элефтерии сразу стало неуютно, стоило Куруфину войти.       Об этом она, правда, тотчас позабыла, ибо за ним в ставшую тесной комнату буквально ввалились ещё двое. И сначала Элефтерии показалось, что у неё двоится в глазах: две рыжие косы, две пары лиц с веснушками, рассыпавшимися по щекам и скулам, (совсем как у Майтимо!) и две пары смешливых, радостных и явно заинтересованных глаз.       — Нельо!       Волосы всё-таки у Амбаруссар были разными: у одного слегка темней, а у другого светлей, но оттенок был не таким, как у Нельяфинвэ, и это стало особенно заметно, когда они обнимались. Куруфин лишь коснулся плеча Майтимо, — жест почти незаметный, но старший почувствовал — поднял глаза и улыбнулся уголками губ.       Амбаруссар что-то счастливо попискивали, обхватив Майтимо с двух сторон, и Элефтерия только в этот момент поняла, что они сильно младше. Это стало как-то очевидно, хоть раньше она бы ни за что не догадалась. А сейчас выдавали мелочи: слишком очевидная радость, несдержанность и буквально рвущиеся наружи эмоции, — непосредственность, совершенно не совместимая с тем же Келегормом, хоть тот и был рад не меньше, чем другие.       — Ну всё, тише, — Майтимо осторожно отцепил от себя одного из близнецов и похлопал по спине второго. — Я здесь и никуда не денусь. Ну-ка, Тельво, посмотри на меня. Или ты всё ещё мечтаешь обслюнявить мне куртку? Я думал, мы уже прошли этот возраст.       Тельво засмеялся сквозь слёзы, помотав головой, и его медная коса хлестнула Майтимо по щеке.       Куруфин молча посмотрел на это и забрал стоявший на столе кубок, чтобы, не поморщившись, выпить до дна налитое вино. Потом, поглядев на Нельо, произнес, и голос заметно дрогнул:       — Мы и не чаяли, что ты жив, hano. Тогда, после битвы… — в тёмных, почти чёрных глазах была глубоко спрятана тяжёлая, старая тоска.       Он замолчал, покачав кубок в тонких, длинных пальцах, и переглянулся с Келегормом, предложив:       — Пойдёмте в крепость, там всё и обсудим, и познакомимся заодно, — нечитаемый взгляд скользнул по лицу Элефтерии, и та, не сдержавшись, поморщилась, выходя из охотничьего домика вслед за Майтимо; чужое внимание было неприятно. — Нельо, ты же представишь нам свою спутницу?       — Это Антэль, — тут же отозвался эльф и подбадривающе улыбнулся. — Моя истинная.       — Хочешь сказать, твоя истинная возлюбленная? — Келегорм вздёрнул тонкую бровь, явно не веря, и придирчиво взглянул на Элефтерию, будто сомневаясь, что такая оборванка может быть выбором брата.       — Элефтерия, — спокойно поправила девушка, сердито отвязывая поводья Тыковки, щёлкнувшей зубами в сторону близнецов, рискнувших подойти слишком близко.       Сунув лошади под морду яблоко и улучив минутку, она потянула животное за собой, пока один из близнецов с более тёмными волосами возился рядом с лошадью Майтимо; та, впрочем, стояла достаточно спокойно. Но на пути в сторону крепости Келегорм всё же не сдержался, и, отстав от идущих впереди Нельо и Куруфина, поравнялся с девушкой.       — Простите меня за излишнее внимание, прекрасная эллет, но могу ли я узнать, кто Вы? — голос был обманчиво мягкий, и если бы не настороженные глаза, в доброжелательность можно было бы поверить. Амбаруссар, шедшие неподалёку, переглянулись и навострили уши.       — Я целительница, — Элефтерия вскинула глаза, посмотрев прямо на Келегорма. — Или вопрос заключался не в этом?       Вопрос, конечно же, заключался не в её профессии: гораздо больше братьев Майтимо интересовали округлые уши, манера держаться, её внешность, — не человеческая, но и не эльфийская, привлекавшая внимание и вызывавшая множество вопросов от "Кто она такая?" до "Почему оказалась истинной Нельо?", но Келегорм, почувствовав, что сейчас не место и не время, лишь улыбнулся, пропел Элефтерии что-то вежливое, ничего не значащее, и поспешил догнать братьев.       Младшие, не решаясь нарушить повисшую тишину, вели под уздцы лошадей: как их, так и Майтимо; Тыковка шла сама по пятам за Элефтерией, не доверяя чужакам. После того, как она попыталась пустить вход зубы, Амбаруссар не стали настаивать, тем более, что у Элефтерии единственной оставался неоспоримый аргумент — слегка подвявшее, но вполне съедобное яблочко. Именно поэтому Тыковка вела себя прилично, осторожно тыкаясь усатой мордой в руку хозяйки — в ту самую, в которой был зажат фрукт.       Уворачиваясь от приставаний животного, Элефтерия старалась исподтишка рассмотреть близнецов, но выходило не очень, и они легко ловили на себе её взгляды, вежливо улыбаясь. Из всех братьев они больше всего походили на Майтимо и осанкой, и чертами лица, так что Элефтерии они понравились, и в глубине души она почему-то решила, что Амбаруссар, смешливые и улыбчивые, встанут на сторону Майтимо, а не Келегорма. Последний, несмотря на красоту, был очень непрост, и его неприязнь становилась очевидна по одним взглядам: презрительно-настороженным, не раз кинутым через плечо во время разговора. Он будто следил за ней, ожидая какой-нибудь подлости, и Элефтерию это задело.       Майтимо, которого окружили братья, бросал на Элефтерию многообещающие взгляды, и это было единственным, что помогало не скатываться в жалкие причитания об одиночестве. Всё-таки среди новообретенных родственников она чувствовала себя более, чем неуютно, и всё ещё мечтала о сухой постели и горячей ванне.       Тропинка вела наверх, по крутому склону холма, и Элефтерия, боясь где-нибудь оступиться, всё смотрела себе под ноги, так что, поднявшись наконец, не сразу поняла, почему все остановились. А когда подняла голову, с удивлением замерла: в долине прямо под ногами расстилалось бесконечное поле алых маков, сверкавших золотом в закатных лучах солнца.       Майтимо стоял, задумчиво глядя на бессчётные головки цветов, а потом указал в сторону заходящего солнца:       — Что там?       За всех ответил Куруфин:       — Там Хитлум, земля Финголфина, hano, — и добавил с осторожностью: — Почему ты спрашиваешь?       Майтимо улыбнулся — задумчиво, слегка насмешливо, как будто слова брата подтвердили какие-то его догадки, но ничего не ответил.       Жили Куруфин с Келегормом в высокой белёной крепости, окружённой высокими стенами; несмотря на летящие башни, всё равно было видно, что постройка военная. Во дворе их встречали верные, тут же забравшие коней и поприветствовавшие Майтимо. По тому, как они радовались и украдкой вытирали слёзы, становилось ясно, что ему здесь рады, что его любят. Ревность, глупая и детская, заскреблась под сердцем. Ужасно хотелось обнять Майтимо, поцеловать прямо здесь и сейчас, чтобы показать, кому он принадлежит. Не верным, не этим прекрасно-таинственным эльфам, не братьям, нет. Чудовище тихо царапнуло коготком границы приличий: сдерживаться становилось всё сложнее.       Майтимо улыбался, здоровался с воинами, легко касаясь чужих плеч почти незаметным жестом, смеясь, отвечал на вопросы, и внутреннее Чудовище очень недовольно заворчало на это, обещая, что за все эти улыбки эльф ещё поплатится. Очень кстати вспомнилось о долге, и Элефтерия задумчиво кивнула самой себе, пристально посмотрев на Майтимо. Взгляд, видимо, получился слишком многозначным, потому что Майтимо покраснел и смущённо прикусил губу, прервавшись в середине разговора с одним из близнецов. Кажется, это был Питьо, и он в этих переглядываниях явно ничего не понял, потому что лишь удивлённо похлопал глазами (ребёнок!) и осторожно тронул Майтимо за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание.       Ужинать они уселись лишь поздно вечером, в просторной зале с высокими потолками. Справа от Майтимо, не спрашивая, уселся Келегорм, и эта нетерпимость больно ранила Элефтерию, удовольствовавшуюся местом слева. Она была здесь никем, простой спутницей Майтимо, и это заставляло молча морщиться, глотая обиду, встававшую неприятным комом в горле. Никакие уверения, что она правда истинная, ничего не меняли, и это не только обижало, но и пугало: не зная традиций эльфов, она всерьёз опасалась. Так что, когда Майтимо попытался её подбодрить, взяв за руку, Элефтерия, прикусив губу, без слов отобрала свои пальцы и отвернулась. Истинная или нет, здесь ей были явно не рады.       На ужин подавали какой-то суп, но расстроенной Элефтерии и ложки в рот не лезло, и она тихо без удовольствия жевала кусок булки, запивая сливовым чаем. Тот был пряно-кислым, очень горячим и настолько же вкусным, так что это было единственным, что поднимало настроение, пока Келегорм, шутя, расспрашивал Майтимо. До полного пересказа событий добрались только за чаем, и Элефтерия, ничего не добавляя от себя, слушала Нельяфинвэ. Эльф рассказывал мягко, сглаживая все углы и складывая пазл уже слышанного в нить рассказа. Слова, бархатные, успокаивающие, скрадывали местами смысл: рабство, покупку, гадкого Спиридона, свои ранения, и Элефтерия даже заслушалась, забывая про то, как всё было на самом деле. Когда Майтимо наконец замолчал, повисла пауза, и по тяжёлому взгляду Келегорма стало ясно, что, в отличии от неё, он на красивые слова не повёлся.       — Она тебя купила? — вопрос прозвучал как обвинение, и Элефтерии вдруг, на один момент, показалось, что это не вопрос, а стрела с острейшим наконечником, лежащая на звонкой натянутой тетиве. И целью была она.       Майтимо вскинулся было, но Элефтерия поднялась на негнущихся ногах из-за стола и, отодвинув скрипнувший стул, сообщила:       — Я выйду подышать, — губы почему-то чувствовались онемевшими и непослушными.       Майтимо поднялся следом, но был остановлен Куруфином. И взгляд у того, когда он клал брату на плечо руку, был ещё тяжелее, чем у Келегорма.       Одной Элефтерии всё же побыть было не суждено: Хуан, махнув хвостом, лениво поднялся и последовал за ней, стуча когтями по деревянному полу, и устроился рядом на крыльце.       На улице было холодно, пахло почему-то костром и яблоками, недавно упавшими с дерева, но Элефтерия, усевшаяся на сырую верхнюю ступеньку, этого не замечала: обхватив себя руками, она наконец-то дала волю чувствам, накопившимся за день, и разрыдалась, размазывая по щекам слёзы. Те были горячими и очень щекотно сбегали вниз от глаз по скулам, а потом по щекам, оставляя за собой стягивающие кожу дорожки.       Хуан, заволновавшись, несколько раз обошёл Элефтерию кругом и ещё пару ткнулся носом ей в шею, пытаясь успокоить. Оказавшись невежливо отпихнутым, он не сдался, а наоборот только будто пришёл в восторг, пустив в ход шершавый язык, и это, к удивлению самой Элефтерии, помогло. Сосредоточившись на борьбе с разошедшимся псом, она не заметила, как перестала плакать. Грустное настроение почти прошло, и, положив Хуану голову на холку, она тихонько пожаловалась:       — Я ему не нравлюсь.       Пёс скосил глаз, но не шевельнулся, и вырываться из объятий не стал; только хвост застучал по полу.       — Келегорм меня ненавидит, — развила свою мысль Элефтерия и погладила бархатное висячее ухо.       Хуан в ответ зевнул и снова лизнул её, метясь в нос, но так как девушка вовремя отвернулась, попал куда-то в район щеки.       — Надеюсь, он меня хотя бы не убьёт, — понадеялась вслух Элефтерия и подозрительно посмотрела на фыркнувшего пса. — Надеюсь, ты надо мной не смеёшься?       В ответ глаза у пса из насмешливых тотчас стали кристально чистыми и уж слишком наивными, как у трёхмесячного щенка; но хвост всё так же отбивал по полу чечётку.       Да уж, прогрессом разговоры с собакой назвать было нельзя, и Элефтерия почувствовала себя до невозможности глупой и уставшей. Из-за всего: из-за дурацких, несбывшихся надежд, из-за того, что ситуация оказалось такой сложной, и из-за навалившихся из ниоткуда нежданных проблем, которые она ну никак не могла решить. До боли захотелось вернуться в родной городок, где всё решалось сплетнями и деньгами, а не таинственными и презрительными взглядами, остро заточенными мечами и говорящими собаками. Говорящая собака в это время потянулась, скидывая обнимающие руки, и повернула морду в сторону двери.       Майтимо ступал как всегда неслышно, но его выдал тонкий рыжий лучик света, скользнувший по крыльцу, стоило двери открыться.       — Прекрасная?       Элефтерия не повернула головы и лишь крепче прижала к себе колени, вдруг остро почувствовав, что замерзла, и что её трясет и от пережитого, и от холода.       — Прекрасная, — Майтимо осторожно коснулся её плеча рукой и уселся рядом, мельком глянув на пса рядом. — Мне очень жаль.       — Поздравляю, — едко отозвалась Элефтерия и тут же укорила себя за резкость: Майтимо всё-таки извинялся, не стоило быть такой грубой и истеричной, но обиду так просто было не подавить.       Эльф, ничего не ответив, спустился на ступеньку ниже, чтобы заглянуть ей в глаза, взял за холодные руки и вдруг так же без слов поднёс к своим губам, мягким и почти лихорадочно горячим. Поцелуи, смущённые, торопливые, рассыпались по пальцам, и Элефтерии казалось, что каждое место, где чужие губы касались кожи, вспыхивает ожогом, едва потушенной, но ещё пламенно горячей искрой. Это сбивало с толку, и обида отступила вместе со злостью, оставив место опустошению и мягкому обволакивающему теплу, поднимающемуся от рук вверх по запястьям, плечам и наконец достигающему места под сердцем. Это была какая-то особая магия, и Элефтерия, теряясь в ощущениях, задавалась вопросом, обычное ли это волшебство, или так… от любви?       Хуан, застучав когтями, ушёл с крыльца в темноту, и Элефтерия, очнувшись, перехватила Майтимо за подбородок. Тот попытался вырваться, недовольно застонав, и снова потянулся поцеловать в тыльную сторону ладони, но был остановлен и вынужденно поднял взгляд. Вина была серая, с голубыми всполохами, и таилась в ярких бликах вокруг расширившихся от желания зрачков.       — Одними извинениями ты не отделаешься, — на всякий случай предупредила Элефтерия и нежно погладила замершего эльфа по скуле. В темноте было видно плохо, и разливающийся по его лицу румянец был едва заметен. Зато было хорошо видно, как он улыбнулся и подался вперед.       — Пожалуйста, — тихо попросил Майтимо и непосредственно добавил: — Я соскучился по тебе… по твоему теплу. Тебе тоже холодно, здесь, — рука коснулась тянувшего места в груди. — Позволь мне согреть тебя сегодня ночью, ты можешь делать, что захочешь, я весь твой.