Ночь

      — Мам, давай ещё посидим, ну пожалуйста! У меня художка завтра только в десять, я триста раз успею выспаться!       Сима умоляюще смотрит на мать карими глазищами, складывает губки бантиком.       Мама ненавидит такие кривляния и эту Симину привычку, явно скопированную у какого-то не то блогера, не то персонажа мультика, но сдается — знает, что такие вот посиделки допоздна слишком много значат для дочери:       — Сиди уже, что с тобой сделаешь! — машет рукой она и делает небольшой глоток пива из банки, а затем стряхивает пепел в пепельницу.       Папа уж давно спать ушел, не умеет он, особенно подвыпив, поздно ложиться, а трезвая, как стекло и бодрая в силу возраста и природной энергичности Сима с мамой, у которой уже привычка поздно ложиться и так же поздно вставать все ещё сидят в гостиной.       Сима с видом самого крутого в мире диджея копается в мамином ноутбуке, включает песню, с которой для неё началось очень-очень многое. Куплет она подпевает в одиночку, но на припеве голоса Симы, мамы и братьев Самойловых сплетаются воедино.       — Вино и гашиш, и Стамбул, и Париж, моряк, моряк, почему ты молчишь, давай, расскажи ей, ведь ночь коротка, как черту морскому свинтили рога! — на экране огромного телевизора, который застал на своем веку около десяти гостиных комнат, черноволосая девушка с несчастными глазищами, которой говорят, что её никто не любит и она никому не нужна. Сима громко смеется, почти искренне. Агата Кристи — лучшие её друзья, эта музыка не бросает её уже полтора года, их голоса в наушниках сливались с её слезами, смехом и криками, маме за это спасибо, поставила когда-то «Опиум» и «Моряка».       Сима допевает до конца, песня останавливается, но продолжается разговор, прерванный на середине уходом папы в спальню и внезапным желанием попеть.       — А потом я слышу, что Ангелина говорит Богдане, что я шлюха, представляешь? А перед недавней контрошей по английскому плясали передо мной, как дуры: Симочка, солнышко, ну дай сдуть, ну пожалуйста, век не забудем! — тон у Симы нарочито будничный, но в карих глазах стоят слёзы, которые она почти остервенело смаргивает — не хочется портить такую ночь слезами.       — Так не давай им больше, — справедливо советует мама.       — Ага. Чтобы они меня в раздевалке закрыли? Или наоборот, опять открыли её, когда пацаны переоделись, тусят в коридоре, а я одна в раздевалке и голая, чтобы все увидели меня в одном лифчике, да? Или чтобы во всеуслышание заявили о том, что я лишняя тут и чтобы я катилась обратно в Москву? Я б с удовольствием это сделала, конечно, если бы это было так просто! — зло фыркает Сима.       — Так, я в понедельник звоню классной. Что это такое?! — мама не теряет свой материнский защитный инстинкт даже сейчас.       — Мам, я тебя очень люблю и ценю то, что ты хочешь помочь мне, но ты же знаешь, что тебя эти тетки-училки-мамочки ненавидят не меньше, чем меня одноклассники. Ты же младше их от силы лет на пять, а выглядишь, как студентка, в то время, как они выглядят на шестьдесят, да ты ещё и тихо, вежливо можешь размазать по стеночке. А может и не тихо, с тебя станется, но не суть. Ты их вот так размажешь, а они потом тихо и вежливо будут отыгрываться на мне. Я же знаю, что ты будешь не с самими одноклассниками общаться, а с их мамами-папами.       Мама вздыхает и кивает, а что тут скажешь? Здесь дочь права, поняла уже, что их тут не переносят.       Слишком рано поняла.       И настолько ей не хочется, чтобы было ещё больней, что готова дальше терпеть злое шипение в спину: шлюха, крыса, зачем ты вообще сюда приперлась, сраная мажорка…       Одноклассники ошибаются, даже нагло врут, никакая Сима не мажорка. «Порше», на котором они впервые въехали в Палех давно продан из-за долгов, телефон у Симы старый, хоть и да, «айфон», в школу её отвозит, вопреки слухам о личном водителе, дочь знакомых мамы… Но первое впечатление — девочка на «Порше» в блестящих туфельках — сильнее, чем то, что есть на самом деле…       Сима смотрит на маму, которая слушает дочь с видом Жени Павловой из «Интердевочки», которая в фильме пришла раздавать звездюлей хулиганам, изводившим мать Жени — престарелую учительницу, уставшую их осаживать. Но в глазах мамы есть что-то другое, не только праведный гнев. Сима прекрасно знает, что это. Боль, старая рана, ведь и маму травили, намного сильнее, чем Симу, мама это помнит. На неё плевали миллион раз и мама стала жесткой, как сталь, она готова убить всех посторонних, кто хоть на метр приближается к ней и пытается задеть, но сейчас, под алкоголем, выходит из мамы та маленькая, подбитая чужой злобой девочка, которая хотела, чтобы её любили, но никому-то она не была нужна. Потом, после школы, после пройденного ада, появился папа Саша, храпящий сейчас на втором этаже, а потом и Сима родилась, сидит сейчас напротив.       Родилась. И проходит то же самое, только в более мягкой форме, но так и время типа другое, не «лихие девяностые». Ведь не могут они вечно сидеть перед телевизором, смеяться сквозь боль и слушать Агату Кристи. Часам к двум ночи Сима потащится спать наверх, ведь с утра вставать в художку (кто только придумал заниматься в субботу с утра?), а послезавтра опять идти в гадюшник под названием «Палехская средняя школа № 1». Отплевываться от одноклассников, пытаться скрыться, перекричать правильными ответами на уроках собственную боль — даже сухая, казенная похвала от учителей, и та приятна, впрочем, иногда вроде и что-то искреннее перепадает, как повезет.       Симе сейчас наплевать на все это, она тянется, чтобы поставить Агату ещё раз, танцевать под неё, как дура последняя, а потом ползти спать на второй этаж, оставив маму в гостиной, та ещё до утра так просидит, а потом спать будет до пяти вечера. Но втайне даже для себя, Сима тихонько молится, чтобы эта ночь не кончалась никогда.