ГЛАВА 1.

1.

      Вересень налетел внезапно, как черная туча.       Веси залило дождями, прибило пшено к земле. Болота нещадно парили холодом и туманом, да зеленели хуже обычного. Чуть сделаешь неосторожный шаг — заглотят, либо танцуют под ногами, как жидкая земля, и что-то в толще зыбунов стонет от рассвета до заката, выпуская на поверхность вонючие пузыри.       Марена жила здесь сколько себя помнила, а помнила она себя чуть больше двух вёсен, когда внезапно очнулась в старой хижине, посреди гомона птиц и кваканья лягушек — грязная и избитая, а в вырубленное топором окно на нее смотрела полусгнившая, исклеванная человеческая голова, нанизанная на острый тын.       Неделю она маялась — без еды и помощи, на одной воде, и чуть не стала кормом болотным тварям, пока не нашли ее жители Веси, чья деревня располагалась прямо за болотом — накормили, вылечили, и назвали Марена, как царицу Зимы, что сгибла много столетий назад.       Пугали людей прозрачные, как родник глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит на мир вокруг, а древняя старуха, водопад черных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки, стройное тело, что бледнее самой бледной кожи — сколько бы Марена не гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар ни трогали ее щеки, и то, как держит голову и спину, подобно царице.       Да то, какой нелюдимой была болотная жительница, что слово доброго от нее не услышишь, но о том, как ей спасли жизнь помнила, и когда обнаружила в себе знания и дар — помогала по мере своих сил.       И они ее кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.       Утром ее разбудили взволнованные детские голоса за дверью. Марена затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле дверей, как испуганные воробышки, толпились мальчишки. Мокрые до пояса, шесты, облеплены илом и грязью, пыхающие, как горячие угольки на снегу — видно, путь через болото дался нелегко.       Один подзуживал другого постучать в ее дверь.       — Да не превратит же она тебя в лягушку? — злился светленький.       — А сам то че? — огрызнулся конопатый.       — А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук, она не услышит.       — А ты громко стучи!       — Сам стучи!       Марена затянула пояс потуже, одернула рубаху, и крикнула из окна:       — Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?       Мальчишки разинули рты и несколько ударов сердца не дышали.       — А ты сказал она в бородавках! — светленький ткнул рыжего локтем в бок. — А она вон какая… как сеструха моя, красивая.       — И злая с утра пораньше, — бросила Марена. — Ну?       — Батя послал, — сказал светленький, — сосед на охоту ходил, да в овраг и рухнул, тетя ведьма. Нога его хрясь… Маманя моя и дощечки привязала, и гусиным жиром мазала, а сегодня она у него глядим… совсем раздулась и почернела.       — Почему раньше не пришли? — разозлилась Марена, понимая, что сосед уже не жилец скорее всего, а только лишняя головная боль, измазанная гусиным жиром. — А что от меня теперь хотите? Дорогу что ли к предкам сам не найдет?       — Боится тебя сосед вот и не позвал.       — Что ж я страшнее смерти, что ли?       — Нет, тетя ведьма, ты красивая, только бледная очень.       Марена лишь глаза закатила и, продолжая ворчать, стала собирать сумку, бросая в нее прокипячённые тряпочки и настойки, что долго заваривала и заговаривала на живом огне.       — Пухнут, синеют, гниют месяцами, а потом ждут от меня чуда. А я что бессмертная? У меня две руки, две ноги, и сумка с травами.       — А чья эта башка у тебя на тыне висит? — полюбопытствовал рыжий, когда Марена вышла из избы.       — Не знаю, он имя не сказал, когда ему башку рубила, тряс тут какими-то деревянными побрякушками, — спокойно ответила она, привыкшая, что каждый местный непременно, да задаст этот вопрос. Ответы у нее уже заканчивались. Говорить, как на самом деле было скучно. Реакция же на ответ всегда была презабавной.       Вот и мальчишки подпрыгнули.       Марена поклонилась сушеной голове и повесила на тын вязанку из лакомств, по правде говоря, она не знала, чья смерть каждый день смотрит ей в окно, и на всякий случай задабривала.       Через болото она шла босиком — понева заткнута за пояс, а рубаха простая, незатейливая, без вышитых по краю красных петухов, завязана узлом, чтобы не замочить. В темных, толщиной с кулак, косах красные ленты, под мышкой сумка из старого платка, что завязан на плече, в руках кривая, но длинная ветка.       Такой и убить можно.       Мальчишки шли следом и благоговейно разглядывая ее всю, и голые до колен ноги, что легко пружинили на танцующем мху или утопали в бурой и холодной воде, и сравнивали ее между собой с русалкой.       Марена слышала и молчала.       Куски мха, ветки, листья и трухлявые обломки деревьев плавали там, где заканчивалась опора под ногами и обнажалась черная и страшная вода.       Там дальше, куда ни глянь, густой туман цеплялся за извивы черных корневищ, за кривые березы; там, куда разлилось болото — лес умирал. Падали под порывами ветра вековые гиганты, с легким щелчком переламывались стволы тонких берез, и куда ни глянь нет деревьев, лишь скорченные трухлявые мертвецы.       Темно-зеленое, бурое, красное…       Из-под ног Марены тучами вздымался гнус, злее и кровожаднее, чем неделю назад — жить ему остались считанные дни, потому не было его страшнее, но Марену не трогал, дымчатый и смолистый запах можжевельника, что она втерла себе в кожу отпугивал насекомых.       — Тетка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, — бросил светленький, — ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьет и жрет как боров.       — Почему за кузнеца? — удивилась Марена.       — Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.       — Она уже старая будет, пока ты вырастишь, — недовольно буркнул рыжий, — как мамка твоя.       — Ничего моя мамка не старая! — возмутился мальчишка.       Марена повернулась и шлепнула их обоих по очереди веткой по задам.       — А ну цыц! Слышите…       Что-то шевельнулось в кустарнике, будто человек в каком-то дурацком колпаке, или коряга, или какая-то болотная тварь, но из-за тумана Марена не рассмотрела, а когда подошла ближе — уже никого, только острые колючки веток.       — Так это болото, — светленький недовольно потер зад, — оно морок наводит.       — Ох, и правильно, ох и любит оно шутить, а особенно любит говорливых камышат, тех кто под ноги не смотрит, и хватает их за голые пятки, чтобы голод свой ненасытный утолить, — могильным голосом поведала Марена, и вскрикнув: — А потом… хлоп и пол ноги нет! — пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла, раз, два дернула, нарочито громко охнув, мальчишки притихли, как пугливые воробышки, а когда шест все-таки выскользнул из цепких лап болотных тварей, то был переломан пополам.       Мальчишки молчали до самой деревни, хоть и были не из пугливых, а Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей.              Туман утопил Весь в сизой дымке, да такой плотной, что труб не видно. Марена шла по тропинке между домами и оградами, под собачий вой и лай, и мокрый подол рубахи бил по щиколоткам — вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет? Ходи в мокром.       Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу к дому, более прыткие и веселые, чем на болотах — мелькали их голые пятки.       В тумане проступили очертания фигуры, что внезапно выросла на пути, не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окрикнуть и мальчишки не заметили, точно просочились сквозь силуэт.       Послышался тихий перезвон колокольчиков, как будто вода капает о железо, за мерзким смешком кто-то запел почти шепотом:       

Трынки, трынки, три полтинки!

Сколько браженьки не пити,

Всем вам мертвенькими быти!

      Марена сжала ветку обеими руками, как дубинку, и крикнула:       — Эй! А ну выходи!       Духи принесли лишь эхо ее голоса, раскатившееся над Весью, и где-то громко заголосил петух, истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.       Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но кажется, ничего не видели.       Марена вытащила из кармана кулечек, шагнула поближе к месту, где стояла фигура. Послушала, куда дует ветер. А потом резко опустила руку в кулек и раскрыв ладонь на уровне лица дунула.       Где-то в тумане кто-то закашлял, ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утер покрасневшее лицо.       — С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула то? Все лицо горит и чешется.       — Порошочек у меня есть, жжет, в глазах как огонь. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь так?       — Так что виноват, что туман такой, что рук не видно? Я по делам шел… С харей то, что мне делать?       — Жить будешь. Пройдет. Особенно, если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться.       Он махнул на нее рукой, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса, чтобы слышала и на ус мотала, что человек он важный и дуть ему в лицо чем попало нельзя, и двинулся дальше, туман тут же проглотил его. Марена выдохнула. Померещиться же!       — Ух ты! А что это за порошочек? — восхитился светленький.       — Толченные кости мертвецов, помет жабы трех головой, сушенные тараканы… — начала было Марена.       — Ух ты! — уже в два голоса вскрикнули мальчишки.       Мальчишки довели ее до второй по красоте избы в деревне и убежали по важным делам.       Марена смотрела на избу и чувствовала раздражение. Высокие стены из бревен, тисовая крыша и даже окошко есть, одно, зато стеклянное — стекло вероятно из Маршайской империи, привезено контрабандой людьми, похожими на саранчу.       Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Лишь знала, что здесь живет торговец и жена. Вторые по важности после старосты.       В хижине с высокими потолками — пахло горячим хлебом и смертью. Марена еще не вошла в комнату, а уже поняла, что сосед не жилец, но виду не подала, поклонилась хозяевам, а они ей. Хозяйка дома сунула в недра черного зева печи подушку белого теста и показала Марене рукой на стол. Сдобная, румяная женщина в косынке, ее почерневшие от загара и работы руки запачкала мука. Марене иногда было неловко перед жителями Веси за свои тонкие, нежные пальцы, но тяжелый труд ее никогда не прельщал — ее кормили дар и знания.       — Здравия тебе и долгие лета, Марена. Отужинай с нами. А потом к Захару пойдешь. Уже неделю лежит колодой, еще полежит.       — Благодарствую, хозяйка, — ответила Марена, и не стыдясь вызвать недовольство женщины, сказала: — я не голодна. А вот руки и лицо с дороги вымою.       Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ гостя вкусить под одной крышей, звучал для нее как оскорбление, но какой спрос с ведьмы? Ведьма же… Накрыв кушанье на столе скатертью, чтобы насекомые не пировали, хозяйка налила таз воды и положила рушник на скамейку.       Хозяин сидел за столом, красномордый и хмурый, недобро глядел на Марену.       Пока она умывалась ледяной, колодезной водой, что пахла болотом, хозяйка захлопотала, видно, чтобы сгладить впечатление о муже:       — Муж-то то мой Никифор, серьезный мужчина, просто беспокоится… А Захар уже лет пять, как один мается. Жена у него умерла. Вот мы его к себе и взяли. Не чужие все-таки. Один забор делим. Ты уж помоги ему, знахарка, а мы тебя не обидим. Есть у нас годовалая телочка. Хочешь живой бери, хочешь мясом.       Щедро для маленькой Веси! Да и хозяин не простой, часто в столицу ездит, везет таежное богатство на торги — шкуры соболей, куниц, лисиц, медведей, ягоды, да шишки.       Щедрое предложение и очень заманчивое!       «Ах, иметь корову, какая же это была бы сказка! И домашняя любимица, и кормилица…»       Коровой Марена горела вот уже половину своего существования на болотах, грела ли раньше, кто его знает… Она вытерла руки о шершавый рушник и, свернув, положила на скамейку.       Хорошо подумала, аж прикусив губу.       Нет.       Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы ни была им обязана жизнью, и возможно рассудком — трудно представить, как бы она смогла сохранить разум, живя одна среди болот, то забрала бы их щедрый дар, а что будет после «да гори оно синим пламенем…» Бежала бы с коровой куда глаза глядят, где-нибудь, да нашла бы приют.       Да кого она обманывает? Ах, если бы она могла уйти! Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать…       И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрет и весчане придут за ней? Некуда ей бежать, дальше болот она ничего и не видела.       Подождать надобно, всему свое время. Корове тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А еще лучше шишек мешок. Как раз настойку делать.       — Если вылечу его — отплатите за мое добро. А нет… Мне ничего не надо.       — Если? — хозяин дома стукнул кулаком по столу. — Лечи его, ведьма! Он мне как брат! Да и лучшего охотника мне за сто верст не найти. Проси, что хочешь. Но помоги ему.       «А вот это нехорошо… Это сулит большие проблемы! С такими людьми всегда тяжело иметь дело. Ничего не понимают и не слышат…»       Марена никак не показала своего беспокойства, прошла в дальнюю комнату, услышав оттуда неразборчивую речь и стон.       Увиденное нисколько ее не удивило. Борода свалялась, мужчина едва дышит, глаза слепо скользят по комнате. Нога буро-сизого цвета покоилась на подушке, и даже взгляда хватило, чтобы понять — она раздавлена. И уже отмирает. В крови его страшный яд, злобные духи столпились у его постели, источают смрад и гниль.       Мужчина глухо застонал, когда Марена коснулась его полыхающего лба.       «Похоже, засиделась я в этих болтах, пора и честь знать… Не спасу, так устрою хотя бы представление».       Марена медленно распустила волосы, аккуратно уложив ленты в сумку. Достала две, особенно дорогих ей сердцу, склянки, что выпросила у старосты деревни, когда тот ездил в порт, прикупить товара у заморских гостей. Бережно, чтобы не уронить и не расколоть стекло, Марена открыла пробку и влила половину содержимого в пересохший рот мужчине.       Сначала одну бутылочку, потом другую…       Он закряхтел, забулькал, но кадык его скользнул под кожей.       Она вытащила из сумки веточки можжевельника, провела лезвием чуть выше запястье, где белело с десяток заживших порезов и, окропив иголки, подожгла. Комната наполнилась смолистым запахом сгоревшего дерева, что стремительно окутывал больного. Хозяин и хозяйка столпились у двери, завороженно наблюдали за ней.       Мужчина стонал и метался по кровати. Марена размахивала тлеющими ветками и звала души предков, уговаривала защитить:       — Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи родичи, покровители семьи и племени придите! Восстаньте и защитите от смерти… Как луна и солнце следуют друг за другом, как звезды приходят наполнить ночь, как зима укрывает осеннею грязь, а от солнца расцветает день, так и ты родич последуй за своим потомком, обереги свое дитя и днем, и ночью, и осенью, и весной, и летом, и зимой. Да будет так!       Дым заполнял комнату, голос Марены звучал так высоко и так властно, что хозяин и хозяйка полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе, взирая на происходящие.       Она так сильно хотела их впечатлить, лишь бы остаться на болотах, чтобы никто не решился ее прогнать.       «Мне так страшно… Не прогоняйте меня. Я не знаю, куда идти….»       Босоногая бесовка, окутанная черным водопадом волос, парила по комнате, ее тень изгибалась на стенах, и горький туман заполнял каждую щель между бревнами и скрипучими половицами.       Вдруг что-то громыхнуло, да так сильно, что хозяйка вскрикнула. Марена остановилась и замерла. Сердце ее трепетало, как воробышек в силках. Скверный звук. Отчего-то знакомый. Хочется сорваться и припустить, как зайцу. Волоски на ее руках и голове встали дыбом.       Пузырек, что стоял на колченогом стуле упал, хрястнул, как детские косточки об пол.       Марена едва не расплакалась от обиды, бросила второй пузырек в сумку, и вцепились в нее. Ценнее у нее ничего не было.       Снова что-то загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.       А потом двери в избу распахнулась и в горницу вошли трое странных созданий, в костяных доспехах. Бледные, с провалами темных глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.       И все в избе оцепенели от ужаса.       — Ты кого призвала, ведьма? — надтреснутым голос бросил хозяин. — Вертай в зад!       Марена не ответила, она не дышала даже. Липкий страх стянул ее силками, точно в перину замотал.       Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и вытянул из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин стащил со стены меч, но размахнуться им не смог. Упырь перехватил его голой рукой, а другой сшиб мужчину с ног, перешагнув, приблизился к Марене. Она судорожно зашарила рукой в сумке, но упырь выхватил ее, бросил на пол, наступил. Раздался хруст стекла. Сумка мгновенно промокла.       Марена вскрикнула от ужаса:       — Что же ты, тварь, делаешь? Не тобой наговорено и настояно, не тебе топтать! — и несколько раз стукнула кулаками по доспехам. Глупо, смешно, как дурочка.       Упырь сгреб ее за волосы, как обычную селянку, в этот момент Захар вскинул просветлевший взгляд и приподнялся, ухватив упыря за руку, с вызовом глядя ему в глаза, вскричал:       — Не тронь, паскуда!       Упырь посмотрел на него черными, жуткими глазницами, в котором не было ни жизни, ни смерти, лишь тлен и смрад, а потом ухватил костлявыми пальцами за шею, и переломал, как у цыпленка. Хруст, вскрик. Это завизжала Марена. Голова Захара повисла набок, и только в этот момент Марена осознала, что ее покою и безопасности пришел конец. А возможно и жизни тоже.

2.

      Туман забелил окно — ничего не видно, только слышались женские крики, плач и мужской рык, отчаянный, как у загнанного волка.       Тварь тащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки. Рубаха задралась, Марена кричала, цепляла пятками пол, брыкалась, и визжала. Возле печи схватила полено и била по ногам в доспехах, но существо вперед сняло бы с нее скальп, чем выпустило волосы. Оно не чувствовало боли и жизни тоже. Эта тварь вошла в избу будучи мертвой, и теперь нисколько не изменилась. Ни появилось в ее глазах и блеска жизни, лишь голодное и тупое упрямство.       Марена задыхалась от злости. Она никогда не чувствовала такой ярости и силы, что могла бы убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила по лысой черепушке поленом, пока бы та не лопнула, как орех, и наружу не брызнули кровь и мозги.       Марена готова была бороться, но оказалась так же беззащитна, как и другие женщины. Это было в корне неправильно. Так не должно быть. Не с ней. С кем угодно, только не с ней.       А снаружи толпа вооруженных мужиков, да не просто разбойники — все обряжены в кружево кольчуги, как девы в платье, на головах острые шлемы, на ногах добротные сапоги, у кого за спиной плащи, обитые бурым мехом, а кого серебряным соболем, и среди них стоят мертвые. Стоят, как деревянные истуканы, и смотрят пустыми глазницами вдаль, и это ранним утром, когда петухи уже отогнали прочь болотных тварей своих криком.       Какая же страшная сила держит их здесь в такое время?       Женщины и девки визжали и плакали. Обнимали детей, и светленький, и рыжий там — жмутся к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица — дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников, в другую кучу сбились хмурые мужики, у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескуражено.       Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.       Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз, и спросил:       — Ты что ли на болотах жила? А муж твой, где?       — Нет у меня мужа, — Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.       — А что ж ты вырядилась так? Вдова что ли?       — Как хочу, так и хожу!       Марена лукавила. Муж, наверное, был, а может не было, пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены.       «Что это значит?» — ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, как шушукались за спиной: «дескать муж, то ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма?»       Марена не знала, как объяснить этот наряд — сердце ни о ком не болело.       — Ты смотри какая, — бородач осклабился, — вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах….       — Дух леса ее муж! — поспешно крикнул весчанин, — это ведьма. Такую трогать, только грязью мараться.       Марена лишь истерично рассмеялась, и одновременно благодарная, и униженная, а бородач сплюнул и кивнул на баб.       — Иди давай.       Марена прохромала через тропинку, как можно ровнее удерживая спину, женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ей. Бородач хмыкнул, жадно разглядывал, другие головорезы тоже на нее смотрели.       — Тебя как зовут, бесовка?       Марена обвела взглядом толпу и ответила. Бородач заулыбался, его люди тоже.       — Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?       — Я и сама смерть.       — И кого ты убьешь? Меня что ли? Чем?       — Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!       Мужичье засмеялось, а бородач крякнул в бороду и с размаху влепил ей пощёчину, да такую, что она чуть сознание не потеряла. Земля и небо закачались перед глазами, а женщины до боли сдавили ее руки и плечи, удержав на ногах.       — Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?       Марена рукой утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.       В этот момент из избы выволокли полуживого Никифора, что завывал, как раненый бык, глядел вокруг дурными глазами.       — Это она! Она их позвала! Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!       Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась за спину — острая обида пронзила ее как нож. Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!       Изо рта Марены неожиданно вырвались клубы пара и стало так холодно, казалось, смерзлись все ее внутренности, прилипли к костям. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном, как ворона, жеребце. Марену до озноба в теле поразило, что копыта касаясь земли не издавали звука. Холодные, мертвые глаза коня не моргали, от животного разило могильной стужей, как и от самого всадника. Они выглядели как ночной кошмар, воплощенный в реальность.       А за ними в препляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке, один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой черный зыркал по сторонам, рот страшно кривился.       Всадник подъехал и заслонил собой восходящее солнце. За спиной Марена все дружно ахнули. На коне восседал не человек, а скульптура. Пугающая и подавляющая. Всадник в черном, за спиной клубился плащ, как рваная полночь, сотканный из сумрака и нави, лишь бледное, худое лицо выделялось сквозь темные пряди волос, как осколок луны в темноте. Глаза зловещие и черные, как глубокие проталины на белом снегу.       — Ваше бессмертие, — заискивающе протянул горбун, и Марена поняла, что ей ничего не мерещилось. Это он пел эту дурацкую песенку, и хуже всего тот, к кому обращается горбун… Один из могущественного рода бессмертных. За океаном их прозвали пожиратели. Они поглощают любую живую энергию и невероятно сильны.       Двенадцать бессмертных существ могущественного рода проживают в Навийском царстве: Вий, Чума, Яга, Баюн, Гарафена, Лихо Одноглазое, Владыка Морской, Семаргл, Яг Морт, Змей, Черт и Кощей. Тринадцатая Марена погибла пару столетий назад. Кто стоит перед ними? Черноволосый, бледный, на черном коне, худой настолько, что о его скулы можно порезаться, как о бритву. Кощей… Хуже не придумаешь. Советник государя и страшный сон всех его врагов. — не угодно ли вам выбрать девицу, постель погреть ночью?       Кощей растянул тонкие, бескровные губы в улыбке, приблизил коня, что двигался будто статуя какая-то — ни ухом не шевельнет, ни моргнет. Грива и хвост клубились лоскутами нави. Марена не чувствовала жизни в нем, как и в самом всаднике.       Какая-то женщина вскрикнула, прижимая грудного ребенка.       — Насильники!       — Не тебя, старая, — бросил всадник слегка раздраженно. Марена, что так и стояла впереди всех, голову не подняла, ощущая нарастающую, как снежный ком опасность. Он поймал ее подбородок кнутовищем, она лишь зыркнула на него сквозь спутанные волосы. Всадник едва взглянул, как отпустил, остановил коня напротив дочери хозяйки, запрокинул ей голову, пока она стояла ни живая, ни мертвая. Хозяйка взревела, заткнув рот платком.       — Эта.       Хозяйка завыла уже в голос, кинулась к Кощею, схватила за сапог:       — Не губи ты ее, Кощей! Ребенок же совсем!       — Отстань, женщина!       — Да что ж ты, душегуб проклятый! Сердца у тебя что ли нет?       Кощей зло усмехнулся и стегнул ее хлыстом — поперек лица женщины легла багровая полоса, сочащаяся кровью. Хозяйка закричала от боли. Ее дочка пошатнулась и едва не упала в обморок, но женщины ее поймали. Кощея, кажется, это только позабавило. Он подъехал к девице и накрутив ее косу на кулак, заставил влезть на коня, одной рукой держал за талию, другой управлял поводьями. Кажется, девушка была мертвее куклы, точно во сне — вот— вот потеряет сознание.       «Вот паскудник! — подумала Марена. — Я бы ему эти его черные зенки выцарапала, только бы попробовал так схватить!»       — Сладкая как мед. Ваш вкус необычайно тонок. Не девушка, а цветочек. Все устроим, ваше темнейшество, ваше злодейшество, — причитал горбун, пока всадник не разозлился и не пнул его острым, черным сапогом по голове.       — Пшел вон.       Горбун упал на колени и театрально заголосил:       — Пятушка дурак! Пятушка глупец! Простите, простите вашего преданного до костей слугу, ваше бессмертие.       — Встань, придурок, — лениво бросил Кощей, презрительно морщась, точно в дерьмо наступил, и бросил взгляд на бородача: — Ну? Подтвердилось?       — Подтвердилось, ваше бессмертие, -тот подошел к всаднику на руках удерживая щит, с гербом в виде ястреба. — Чуть ли не в каждом доме такой. А что им? Если мать Ярослава с их Веси. Ждут нового царя, твари окаянные.       — Вот я и нашел сорняк, что пророс в Навийском царстве, — сказал Кощей, поглаживая девушка по щеке заостренным, черным камнем перстня на указательном пальце, отчего она зажмурилась и сделала тщетную попытку отвернуться, тогда он ухватил ее за подбородок и она пискнула как мышка. — А что с сорняками надо делать, придурок? — сказал он, глядя девушке в глаза.       — Вырывать с корнем, ваше бессмертие, — как эхо ответил горбун.       — Да это ж от гордости за своего земельца, — бросил кто-то, — мы батюшку никогда не предавали, в ноги ему упадем и прощения просить будем, если что не так. Мы же не со зла. От глупости ошибок наделали.       — Глупость тоже омрачает чистоту человеческого сердца, — продолжал Кощей, разжимая хватку, отчего девица мгновенно отвернулась и вжала голову в плечи, и глаза его были черны и пусты. — Чей щит?       Кузнец шагнул из толпы, поднял на Кощея мрачный и тяжелый взгляд.       — Мой! — гаркнул он. — Ну? Нечеловечье отродье, если пришел по мою душу, руби мне голову, а остальных не тронь!       Кощей вскинул черные, угольные брови от удивления, словно не ожидал, что что-то такое незначительное и ничтожное способно огрызаться.       — Как скажешь…       Кощей развернул кнут и захлестнул шею кузнеца. Черный извив смял бороду и врезался в кожу. Потянул. Марена вздрогнула. Под крики и женский плач кузнец рухнул на колени, вены вздулись на его шее, глаза покраснели. Он взрыл сырую землю руками и зарычал, утыкаясь лбом в траву, тяжело захрипел. Несколько мучительных мгновений и огромный, бородатый мужчина, с виду способный кулаком забивать гвозди, вытянулся на траве. Абсолютно мертвый, с жутко перекошенным лицом.       Весчане оцепенели от ужаса. Молчали.       — Будет вам прощение… — сказал Кощей. — Девки дух моим воинам пусть поднимают этой ночью, остальных к пустой земле. Она насытится и даст нам покоя еще на пару весен.       Весчане вскричали от ужаса, вскрикнула от ужаса и дочь хозяйки, все бросились было в разные стороны, но ратники расчехлили мечи и взяли толпу в круг. В голове Марены поднялся звон от нарастающей паники.       К пустой земле? Что же это? Они собираются убить всю деревню?       Но что она могла сделать? Только бестолково смотреть на толпу вооруженных мужчин и ненавидеть Кощея до самого дна души, так что тряслись ее кости и скрипели зубы.       Ее безопасное убежище рушилось, уничтожалось грязными сапогами чужаков. Бились в руках грязных собак девчонки, что бегали к ней по болоту за травами для красоты волос и кожи! Еще, как седмицу назад она делала настойку от кашля этой бабуле, что сейчас так голосит, как дикая, потому что только что потеряла и сына, и дочь. Дочь увел ратник, а ее брат рухнул, пронзенный мечом, спасая сестру. Староста бестолково мял шапку, багровый от унижения. Светленьки ревел, прижимая платок к окровавленному лицу матери.       Марена бросилась к ним, забрала у него платок, крепко прижала к ране.       — Тетя ведьма, ты спасешь маму? — спросил он.       Марена прикусила губу, гневно раздула ноздри, отрицательно замотала головой.       «Если только духи предков позволят, и я смогу дотянуться до глотки Кощея — перегрызу!»       Ратники продолжали коршунами налетать на молодых девок, отделяя их из толпы, бородач взглянул на Марену, пробежался по ее телу плотоядным взглядом. Шагнул. Светленький встал у него на пути, дрожа до пят, и был пощечиной отброшен в траву. Марена показала в оскале окровавленные зубы:       — Давай, бери мне, милый. Я тебе стручок по самый корень откушу.       Лучше умереть сразу же, чем в лапах этих грязных свиней!       Бородач вскинул кнут.       Рывок резкий как подсечка. Марена упала. Холодная грязь втянула ее руки и колени. Алой кровью разливался закат по остывающей земле. Мимо шли и шли люди, вернее их вели, как скот — умирать.       — Что за дикарка? — ратник ухватил Марену за волосы. Он уже, должно быть, пожалел, что не выбрал добычу попроще. — Ты не можешь вести себя как женщина?       — Не можешь справиться с бабой, Опар? — голос сухой и хриплый, как воронье карканье.       — Говорят — она ведьма, — ответил бородач, — племени чуждого. Я еще таких не встречал. Уже от самой Веси с ней мучаюсь, то бранится, как сапожник, то кидается как гадюка. Лучше я на кобылу залезу, а то и правда, что-нибудь откусит. Отдам земле. Мне еще жить, что ж я буду обрубленный ходить, после такой змеи?       — Дай, я посмотрю на твою змею.       Опар схватил Марену за волосы и заставил запрокинуть голову. Кощей смотрел, он изучал, а конь стоял под ним, как статуя, даже ухом не шелохнул, точно мертвый. Дочери хозяйки уже с ним не было.       Брови Кощея слегка приподнялись, едва заметно приоткрылись губы, и затаенная улыбка тронула их. Он был доволен увиденным. Более чем доволен.       — С какого ты племени, женщина?       — Не знаю.       — Как это так?       — Тебе ли не все равно, бессмертный?       — Я хочу знать, как такая, как ты оказалась в Весях.       — Пришла.       — Пришла? Это ты зря. Если не пойдешь сама, я привяжу тебя к хвосту своего жеребца, — пообещал Кощей. — Встанешь?       — Не встану! Все равно погибать!       — Но тебе выбирать. Умирать, как собака в грязи. Или легко и быстро как птичка. Ты птичка или собака?       — Птица тоже может умирать мучительной смертью, как жалкое создание, а собака умереть в бою, смертью достойной великого зверя, — ответила Марена.       — И какой же смерти достойна ты?       — Я достойна жизни.       Он вскинул угольные брови, и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает! Марена стиснула кулаки.       —Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто смерти.       Она взвилась с земли, как дикая кошка, грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками и вгрызлась зубами в шею. Кожа его ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел, из-за костей или доспех, и пах стужей. Она повисла на нем, утягивая маленьким камушком к земле. Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал. Ухватил за волосы, пока Марена понимала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось, но кажется кусок кожи она все же откусила. Кощей оторвал ее от себя, и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже бы корчился от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.       А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.       — Сумасшедшая! — ужаснулся Опар. — Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На самого бессмертного!       Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри как собака. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо его же плотью и кровью.       — Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, — сказал он глухим, свистящим шепотом. — Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.

3.

      Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:       — Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки — волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.       Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой, да прижгли каленым на огне ножом, и даже тогда Кощей не закричал.       — Ты скоро, придурок?       — Все готово, ваше темнейшество, — Пятушка низко поклонился, тело его двигалось, как холодец, демонстрируя свою работу. — Это самые прекрасные на свете узлы…       Кощей снова неодобрительно скривил губы.       — Это самые никчемные на свете узлы, — поправился Пятушка, — но уверю вас, ваше мрачнейшество, они все выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!       Если его кровь такая же красная, как у людей, значит его можно убить? Но почему его кожа холодная?       Марена думала, о чем угодно, только не о том, что ее ждет.       Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце? Не помнила? Не слышала?       Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве, и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.       «Зачем я навлекла на себя его гнев? Зачем я накликала себе страшную участь?» — Марена чувствовала животный ужас, но шла.       Конь двигался, как льдина в темных водах, приближаясь к быстрому течению. Босые ноги путались и заплетались траве, мышцы горели. Сначала получалось бежать и не падать. А потом нет…       Падала, вставала и шла, но конь двигался быстрее. Сначала бежала, пока хватало сил. Далеко позади остались весчане. Все было ради нее. Этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его вылитая сталью спина.       Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?       — Но! — бросил Кощей.       Трава обожгла лицо, и Марена поехала по медленно раскаляющейся почве. Все быстрее и быстрее. Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом пожарищем. Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег. Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.       Хрустнуло колено, хрустнуло бердо, какая-то коряга ударила в лицо и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.       Нечем дышать.       Марена уже охрипла от крика.       Мир летел — леса, поля, горы, и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывало от тела по кусочку.       Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри — острая боль раздирала внутренности, при каждом столкновении с землей.       Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.       Трава, полосовала кожу, как тысяча лезвий.       Почему она еще не умерла?       Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана, подлетала на кочках, билась о коряги, и уже умерла, но все еще чувствовала…       Ослепляющие вспышки боли.       Корни.       Ветки.       Камни.       Траву.       Свои ребра, что проткнули легкие, и хрипела сквозь полный рот крови.       А потом все остановилось. Замерло небо над ней и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.       Прошла вечность, когда кто-то, кажется, горбун перерезал веревки, к кистям рук прилил жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.       Все ее тело одна сплошная кровоточащая рана, где-то до мяса, где-то до кости, из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь. После такого не выживают.       Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.       Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.       — Ты любопытная находка, ведьма, к несчастью, уже мертвая, — сказал Кощей и вытер слезу с ее щеки, только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.       — Я вернусь за тобой, — едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила, — вернусь и убью.       Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь, и бросил грязную тряпку на живот Марене.       — Буду ждать, — он поднялся, кивнул своим ратникам. — Отдайте ее пустоте. Может хоть на пару глотков там осталось.       А люди вокруг страдали, но Марена уже была далеко. Мелькали тени, размытые лики, кто-то плакал и кричал, пока она хватала пересохшими губами пустой воздух, но не могла вдохнуть. От скольжения по траве у нее в глазах потемнело. Она тихо вскрикнула.       Шумел ветер, далеко кричали птицы, и пахло сухой травой.       Все не должно было так закончится.       Соленые слезы разъедали щеки.       Она так и не узнала свое настоящее имя. Она так и не узнала, кто ее муж.       Ее маленькая беда была каплей, рядом с океаном человеческих страданий.       Одна маленькая жизнь ради всего человечества…       Кощей стоял на обрыве и смотрел в глубину тумана.       Земля заканчивалась расколом — раной, что разрубила землю на пополам от океана до гор. От раскола к небу тянулись черно- синие плети нави, там внизу на глубине лишь пустота и смерть, навь высосала жилу и сделала эту землю настолько пустой и голодной, что даже птицы и насекомые дохнут, соприкоснувшись с парами тумана. На много верст вокруг голая земля, черная, расколотая трещинами, с прожорливыми ямами, где любой неосторожный шаг, закончится мучительной гибелью.       С каждым годом, раскол все шире, а люди дальше — бегут, бросают дома, спасаются. Однажды, ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле, ведь со всех уголков мира летят тревожные вести — жила умирает, истончается, а навь лишь расширяет свои границы.       

***

      Даже в полу съеденной рыбе, что торчит из пасти медведя еще теплится надежда на спасение — когда Марену толкнули, она попыталась ухватиться за сапог. Не помогло. Кто-то ее пнул по пальцам, и она не удержалась.       Сначала Марена падала, кувыркалась в темноте, в ледяном холоде, от которого смерзаются ресницы и губы, билась, как рыбешка о скользкие камни, а потом ударилась о что-то мягкое, что заколыхалось под ней как холодец. Где-то здесь она уже должна была умереть, но не умерла, а зачем-то осталась жить…       Жить в жуткой позе, как разбитая глиняная кукла, у которой руки болтаются на веревочках, и голова неестественно свернута.       Над головой холодная тьма, вокруг тьма… И лишь летают тени, похожие на старые, рваные тряпки, замоченные в грязном корыте. Рядом, похожие тени, уже жрут, пируют над тем, кто брошен им сверху.       Марена моргнула, не разглядела ничего. Кто умирает рядом с ней?       Зашарила рукой в темноте, по чему-то скользкому и холодному, а потом нашла ладонь, сухую и грубую, нашла пальцы и переплела свои с чужими.       Все, что она могла дать.       С нечеловеческой силой пальцы сдавили ее ладонь. Марена тихо вскрикнула. Пальцы дрожали, вжимались сильнее в ее плоть, пока человек дрожал, обвитый тенями, как кусок мяса, брошенный в пруд, мальками — они отщипывали по кусочку…       Пока рука не начала таять, усыхать.       Человек захрипел, дёрнулся и в руках Марена осталась его кожа, снялась как варежка.       Марена попыталась вздохнуть — в легкие хлынул обжигающая, ледяная горечь.       Тени окружали ее, сжимали раскаленным холодом ее тело.       Марена лежала неподвижно, а сверху падали и падали тела. Маленькие, крупные, стройные… Тени опутывали их, присасывались, чтобы напиться.       А смерть не приходила за ней. Холод прилипал к ее спине, что-то жирное и вязкое, колыхалось под ней.       В какой-то момент стало тихо. Сколько времени она так пролежала? Может лучину? А может век?       И смерть пришла, но не палачом, а созидателем. Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая свои остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.       Она чувствовала каждую скользкую, сгнившую плоть, с которой сдирала парчу, как мох на болоте вбирала в себя гниение. Как она могла дышать болотом, так она могла дышать ядовитыми парами разложения.       Она грелась в ледяной темноте нави.       Смерть вползала в ее кости, вены, в сердце, и легкие…       Она должна была умереть. Но оживала.