ГЛАВА 2

1

      Опар считал себя баловнем судьбы. Пару весен назад отец пристроил его ратником к самому государю, а уж мечом то и палицей он махать умел отменно, да так что самые верткие мечники теряли кисти рук и пальцы. Вскоре его заметил советник царя и в один миг Опар стал десятником, во главе кучки умелых вояк, что прислуживали его бессмертию, а буквально через седмицу, возьмет в жены пригожую дочку столичного купца Матфея, Вешану, и в свои двадцать восемь наконец-то обзаведётся наследником.       Вот только сегодня ему явно не везло. Весь день его преследовало чувство стойкого сожаления — сначала, когда эту строптивую дуру бросили в раскол и когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление его не покидало — он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девки, как будто голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса. Вот полакал он молоко с блюдца, но запах мяса все еще сводил его с ума.       Кощей слишком крут на норов, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается? А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые, то-то Кощей и сам в них вцепился, а руки — таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидеть, как у госпожи какой-то, ноги белые, стройны, как нарисованные, сама вся как из меду сделана, а губы то были, как дикие ягоды…       Что ему Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.       Может и не трахает их вовсе? А жрет? Выпивает, как квас из кружки?       Опара передернуло от осознания какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник и найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую струю, сверкающую в лунном свете, и насвистывая, прислушивался к треску костра, когда за спиной раздался шорох.       Чтобы за спиной не происходило, но встречать свою судьбу надо с надетыми штанами!       Опар резко натянул штаны, по бедру растеклось теплое пятно, выругался, нащупал кинжал на поясе. Повернулся.       И остолбенел.              Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт. Взлетал как птица. Реки темных волос, голая от макушки до пят. Баба! Голая, летающая баба!       Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, как будто неживая, раскинув руки, откинув голову назад, точно лежала на чьей-то невидимой руке, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.       Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва, и босой ногой коснулась земли.       Глаза ее открылись и вспыхнули.       Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…       Ведьма.       Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились потусторонним огнем нави, пока она шла к Опару.       — Выбралась, — раздался недалеко сухой шепот Кощея.       Опар вздрогнул. Он не ожидал здесь рядом этого бессмертного хрена. Не видел. Когда тот подошел? Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал ее, но все равно выглядел приятно удивленным. Его и Опара разделяла мертвая яма, полная клубящейся нави.       — Опар, приведи ее ко мне.       — Я? — ужаснулся десятник. — Живой?       — Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Нет, не будем портить такое прекрасное тело, достаточно ступни. Без ступни она не убежит.       Марена подняла руку, и Опара со страшной силой потащило к ней, как пса за веревочку. Он задрожал и побелел от страха, и вдруг ведьма странно пошатнулась, и путы мгновенно отпустили его. Опар застыл, тяжело дыша, а ведьма запустила пальцы в волосы и мутным взглядом огляделась.              И увидела его…       Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины глаз.       — Я в восхищении, — прошептал он. — Так я и думал. Она не человек. Поймай мне ее, Опар. Живо!       Опар встрепенулся, оскалился от злости и бросился к ней.              Что происходит?       Марена была слаба, как выжитая тряпка. Руки, как подрубленные ветки, ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться — на нее несся бородач, а все вокруг танцевало в мутной дымке — лысая земля, источающая зловонный пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта, она отшатнулась, заскользила босыми ногами, и упала голым задом в грязь.       Что происходит?       Неужели она…       Жива?       Мертва?       Как это случилось, еще мгновение назад она умирала и вот лежит на земле и этот бородатый боров бежит ее убивать!       Ратник взревел, опуская кинжал на ее голову и Марена успела откатиться. Лезвие с чавкающим звуком всосало в грязь.       — Да как выбралась оттуда?! Что ты такое? — крикнул он.       Тем временем Кощей лишь продолжал наблюдать, он стоял на краю ямы, скрестив на груди руки, и черный плащ развивался за ним как крылья.       Что происходит?       Снова пятерня клещами вцепилась в ее волосы, пытаясь отодрать ее от грязи.       — А ну вставай, сука!       Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!       Мгновение…       Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.       Не глядя куда — ударила.       Что происходит?       Ратник повалился на землю, с его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее. Опар больно сдавил ее запястье, так что затрещали кости. Зарычал как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее мякоть. Кровь перелилась за край глазницы и открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы ослабли.       Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.       Кощей раскинул руки, точно ждал, что она броситься ему в объятья и тонкая улыбка застыла на его губах.       Словно говорил «вот он я, иди и возьми».       — Чтоб ты провалился! — крикнула она.       Он откинул голову назад, захохотал хрипло и каркающе, как ворон на дереве.       — Думаешь, что сможешь убежать от меня? — бросил ей в спину Кощей, когда она вскочила на ноги, и бросилась не глядя куда, вытирая дрожащие, окровавленные руки о бедра. Черные глаза провожали ее, наполненные затаенным азартом.       Да что же это происходит?       Вылетела в свет костра. Ратники, что сидели на спиленных брёвнах и пили что-то в щербатых кружках, уставились на нее. Она на них. Глаза их округлились, мокрые от медовухи губы приоткрылись от удивления.       — Вся в крови и голая… — прошептал кто-то, — баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла и раздевать не надо.       Искры костра плясали на их пряжках. Сердце грохотало так, что Марене, казалось, она сейчас оглохнет от ужаса. Кто-то попытался встать, и она выхватила из костра полыхающую ветку. Заорала:       — Не подходи!       Искры жалили ей руки и лицо. Она пятилась, ветка раскалилась и обжигала пальцы. Дым ел ноздри и глаза.       Что происходит? Что происходит? Что происходит?!       Ратники смотрели с возмущением. Удивление отступило, и они начали подниматься и вооружаться, несмотря на ее крики и вопли.       — Кажется, сама судьба послала нам подарок, — усмехались один.       Надо бежать.       И Марена побежала, не понимая куда, не понимая зачем.       Но лишь бы подальше от этого места, как можно дальше!       И она бежала, вцепившись в ветку, что плевалась в ее лицо жаром.        Навь открывала голодные рты ям под ногами, в воздух поднимались едкие испарения. Глаза ело черной горечью. Голые кости втыкались в ноги, разлетались на куски серой пылью гнилые черепа.       Тени преследователей метались по земле, стоял шум, как о сотен крыльев.       Стена двигалась по следам Марены, а впереди всех летел Кощей на черном скакуне.       Марена бежала и задыхалась, сердце вырвалось из груди.       Черные, выжженные навью земли закончились внезапно, и живая земля встретила ее жуткими колдобинами.       Марена запнулась, упала и покатилась по склону, ударяясь ребрами, локтями, спиной. Она падала, и падала. Земля и небо вращались перед глазами, а потом все резко остановилось. Марена вскочила в сухой траве, не обращая внимание на боль, держа в руках ветку.       И что она в нее вцепилась?       Шум надвигался, нарастал, точно море вышло из берегов.       Марена оглянулась. Времени думать у нее не было, она сунула уже потухшую, но раскаленную ветку в траву.        И бежала, бежала, бежала…       За спиной раздался треск.       Что-то плюнуло ей в спину раскаленной иголкой.       Марена бежала.        Огонь был быстрее. Он распускался искрами и красными лепестками в огромный, чадящий дымом цветок.        Спину лизал надвигающийся жар, крики преследователей, ругань и брань, ее спина и грудь липкие от засохшей крови покрылись потом.       Воздух стал горьким и едкий.       Она подожгла могильник!       За спиной кричало мужичье, бранило ее так, что у любой девицы завянут уши.       Эта трава ядовита!       Марена зажала рот и нос рукой, продолжая бежать.       Голова противно закружилась, во рту появился привкус горечи, ноги стали мягкими и тяжелыми.       Силы покидали ее.       Она выбежала на тропу и оглянулась. На нее стремительно неслась повозка с лошадями. Раздалась брань извозчика, какая-то женщина громко вскрикнула, и Марена просто рухнула на землю от слабости.

2.

      С повозки спрыгнула не то молодая девушка, не то парень — чудно одетый, вот прям, как пугало. На глазу повязка, волосы всклокочены, точно гребнем против роста чесали, а сам одет в нечто, похожее на мешок из-под картошки. Спрыгнул, щербато улыбнулся и торопливо поднял Марену с земли, приговаривая:       — Скорее, скорее, скорее! — девичьим голосом.       Ох, да это девушка! Вот уж природа обидела, так обидела. Она потянула Марену к повозке.       Марена еле переставляла ноги и шла покорно. Ей боязно было даже посмотреть вдаль, но она пересилила себя и едва не вскрикнула. Кощей стоял посреди поля на коне, как черный силуэт, пламя поднималось выше его головы и внимательно следил за ней.       «Огонь ему не страшен! Но почему он ее больше не преследует?»       Кто эта девушка? Да какая разница, лишь бы убраться отсюда подальше!       Кощея едва ли остановит пламя, а значит времени у нее немного. Возможно, его нет совсем.       Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри уже сидела старуха в истлевшей шали. Одежды ее были рыхлые и неопрятные, а на руках золотые браслеты.       Пока Марена садилась в повозку, Кощей не двигался, наблюдал.       Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась, то к Марене, то к Кощею вдали, настолько светлыми глазами, что они казались бесцветными, прозрачными и ледяными, а потом кивнула. Ее помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Замелькали овраги и деревья.       Быстрее, быстрее, быстрее…       — Бежишь от бессмертного? — спросила старуха.       Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, щербато улыбнулась. Марена, ощущая пальцами холодную и влажную ткань, жадно присосалась к горлышку. Голова кружилась, но мысли успокоились настолько, что приходило страшное осознание случившегося.       «Не человек… Умерла и воскресла! Не человек? А кто? А дальше то куда? Куда ей бежать? И убежит ли она?»       Она заглянула за повозку и последнее, что увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо, но в этих жарких объятьях он не сгорал, а пламя вокруг него начинало гаснуть, и плотная линия берез закрыла его.       — Он сейчас погонится! Быстрее! — крикнула Марена.       — Ах, моя ты хорошая, — старуха погладила ее по руке и приторно ласково улыбнулась. — Не бойся, — и дала Марене шаль, — на вот прикрой стыдобу.       — Не бойся, прикройся, прикройся! — повторила одноглазая, как скороговорку.       — Кто вы? — насторожилась Марена, набросив шаль на плечи, но стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло, она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.       — Старуха, да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем, а ежели помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем. — ответила старуха. — Большего тебя знать не нужно, да и узнаешь, куда это девать будешь?       — Приложу к своему спокойствию.       — Тут тебе всяко безопаснее, чем там, — старуха кивнула на дорогу. — От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?       Марена зло взбрыкнула. Сами отвечать не хотят, зато спрашивают! Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.       — Убить, очевидно, — ответила Марена.       — Кому очевидно? — старуха вздернула бровь, — Такая красивая и убить хотел? А может жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?       — Не знаю…       «Ни убавить, ни прибавить! Идеально, Марена».       Хоть бы Кощей не погнался за повозкой!       От одной лишь мысли Марену начала бить дрожь.       — Зачем ты мне помогла? — удивилась она. — Они могут нас догнать… И убьет и тебя, и меня.       — Еще как убьет! Растерзает тебя сиротинку, — пробормотала девица, заламывая пальцы.       — Не обращай внимание, моя дочка — дурочка, с детства такой уродилась.       — Дурочка, дурочка, дурочка, — повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.       — А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернем, а как с пути свернем, так и с памяти с его уйдем.       Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней, либо потешается, либо это не старуха вовсе, а черт знает кто.       — Однако, ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиху хлебнешь. Ой, не любят навийцы белоглазых.       — Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.       — На меня смотри, вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…       Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие, и как будто прозрачные, сглотнула.       — Меня все ведьмой называют, — нехотя ответила она.       — Это хорошо, значит бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала. — А теперь спи. Долгий тебя путь ждет, вот только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако, не всегда он рядом.       Глаза Марены закрылись сами, и она почувствовала, как уплывает в темноту, и сон ласково расслабляет тело.              Марена потерла глаза и сладко зевнула. Надо вставать…       Ну и кошмар же ей приснился!       Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.       С вечера должны дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет! И надо бы на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.       Может ничего еще? Так лень готовить…       К тому же курицу последнюю доела, попросить старосту, чтобы тушки две, нет, две много, завоняет… с жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкинула. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды побольше — не обеднеет. Скоро зима и неплохо было бы поставить варенье в погребок.       Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.       Она открыла глаза и увидела хмурое небо, чуть левее пушистые, зеленые ветки ели и черные глазки, как маленькие бусинки.       Зверек пошевелился.       Уснула, собирая травы, конечно, же. Вот почему она здесь.       А не потому, что…       Марена осторожно ощупала себя. Одета. Но тряпье незнакомое. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой та самая шаль.       Неужели не сон?       Она запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего на нее разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва Марена пошевелилась, рыжая красавица бросила наутек, потревожив ветку и осыпав Марену дождем холодных брызг       Марена резко села, осматривая себя. Сон, не сон? Никаких повреждений на теле она не нашла, и следов крови тоже. Вот только в волосах запекся жесткий, кровавый колтун и застряли сучки и ветка.       Руки Марены задрожали.       Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась с нее лохмотьями, как вареная шкура с куриной ножки, и как она лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом нави, как думала, что умрет…       Но потом… смерть пришла к ней, и была ласковой, и позаботилась о ней.       Марена задрожала от ужаса.       Ничего в этом мире так ни злило и ни пугало людей и бессмертных как навь! Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее назвали царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…       Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!       Нет, об этом даже думать страшно.       Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!       Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!       Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, а закрыв лицо руками, приглушенно зарычала от злости в ладони!       Проклятый Кощей!       Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы он не решил истребить деревню, если бы не бросил ее в раскол, она так бы и жила на своем болоте! В безопасности!       Чтоб тебя по кускам черти разодрали, чтоб тебя по всем мирам таскало, пока кишки десять раз не обернулись вокруг солнца и земли! Чтоб тебя Яга ступой зашибла! Чтоб у тебя все волосы повылазили! Чтоб ты всю жизнь с запором маялся! Чтоб у тебя хрен отсох!       Марена резко вскочила, раздраженная, как кинутый в воду раскаленный уголь, ломая ветки, стрелой вылетела из ельника, мысленно костеря уже всех на свете, и глупых весчан, чтоб так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.       Она раздвинула мокрые лапы ели и вышла на тропу, сделала шаг, да запнулась. На дороге валялись щепки, колеса, на боку лежала раздавленная телега, точно кто-то смял ее огромной рукой, все вокруг было залито кровью, что уже впиталась в землю — она натекла из разорванного живота лошади, чуть дальше лежал мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками, кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке — ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.       Только темнела страшная борозда по земле, точно взрытая десятком плугов.       Да деревья погнулись так, да переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.       Что тут стряслось? Это Кощей их так? Вот ублюдок! Даже бабку старую… Что ему бабка то сделала? Меня спасла… Напомнила себе Марена, и тут же отбросила чувство вины, сказав себе: Я ее не просила. Я предупреждала.       А почему меня никто не тронул? Если бы тут был Кощей, разве бы он меня не нашел? Я лежала вот тут… Через пару кусточков.       Марена обошла повозку, переступая кровь и щепки, выискивая глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобятся хоть немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот. Но самой ей туда ни хотелось, конечно же. Да поторопиться не мешает, тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!       Она уже уцепилась руками за сапог, как из-за деревьев вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним огромный, бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.       Марена так и застыла, как пойманный за руку вор. На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Опять мужчины… И бежать уже поздно, не убежит — они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут разыскивать… Надо поговорить, объяснить, если не разбойники — услышат, а если разбойники… Остается надеяться, что из кустов снова выскочит бабка и спасет ее.       Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен — видать вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену, и все что случилось на дороге.       — Ваше сиятельство, — забеспокоился могучий богатырь, — не подходите, там может быть опасно.       — Эй, дева! — светловолосый взялся за рукоять меча. — Помощь нужна?       «Какой красивый и глупый, мальчик! В-первую очередь спрашивает нужна ли помощь. А может я людоедка какая? По глазам вижу не обидит...Может и получится из него пару монет вытрясти, не обеднеет, сапоги вон какие богатые, и кафтан явно не из тряпья сшит...»       — Не видно, что ли? — удивилась Марена голодная, уставшая, и злая, как сто чертей.       — Не видно, — светловолосый улыбнулся, как солнце сверкнуло, белозубо и очаровательно, как может улыбаться только красивый, молодой юноша, что знает, как он красив и любим женщинами, — твой мужик в крови валяется, а ты стоишь целая и невредимая. Может сама его…       — Конечно, я сначала коня выпотрошила, а потом ему нос отгрызла. И не мужик это мой… — Марена хотела соврать, что проходила мимо, но поняла, как выглядит в их глазах и созналась, — я ехала на этой повозке, уснула, а когда проснулась, то увидела это… Не представляю, даже что здесь случилось. Голова только болит ужасно, я, наверное, вылетела из повозки и ударилась.       Светловолосый нахмурился и подошел ближе, глаза его растеряно замерли на ней, улыбка сползла с губ, но тут же снова расцвела, только смущенная и мальчишеская.       Никто не смотрел на нее так бесхитростно. Она чувствовала свою красоту, впитывала её с жаром его прилипающих и голодных глаз. Она женщина, знающая, что чувствует золотой бог, когда люди падают перед ним на колени. Она читала мужчину, как книгу. Ей было стыдно. Тот, кого она встретила на дороге не сумел скрывать своих чувств и был сражен красотой чужачки, как только она появилась перед глазами.       Однако, ее это не касалось. Не в первый раз уже при виде нее мужики потеют, краснеют и не могут связать двух слов. Что ж поделать, если такая уродилась. Марена лишь тряхнула волосами и вздернула подбородок, ожидая, что он скажет.       Не придётся ли ей снова удирать?       — Весе… А ты случайно не знахарка?       — Случайно, — осторожно ответила Марена, — знахарка.       Светловолосый чему-то обрадовался, аж подскочил, и повернулся к богатырю, явно потребовал, чтобы его представили, и звучный бас огласил на всю округу, порождая эхо:       — Перед тобой стоит князь Ярослав Жаров, женщина!       «Вот так птица! Вот так встреча! Павлин, а не птица! Вот так повезло… аж князя повстречала! Простой помощью от меня не отделаешься, найду что с него еще взять такого, чтобы по статусу…»       И теперь Марена смотрела куда робее, куда мягче и осторожнее, раз он князь, то пусть чувствует себя князем рядом с ней.       — Простите, — едва не задохнулась Марена от испуга и низко поклонилась.       Ярослав нервно усмехнулся, обернувшись за спину.       — Ты не мог быть повежливей! — вполголоса прошипел он, — Зачем ты ее пугаешь, Добрыня? Разогнись, дева! Я не сержусь.       — Не мог. Ты что собираешься какой-то босячке в ноги кланяться? Дай я ее палкой побью, ваше сиятельство. Да заодно узнаем, что она тут учудила на дороге. Вон растянем между теми елками, да зажжем костер ярче.       — Она в беду попала, Добрыня. Что же ты… Это же девушка.       — Девушка? Мало ли какая тварь по этим лесам ходит. Только поглядите, конь и мужик — в мясо, а она стоит.       Ярослав раздраженно махнул на Добрыню, и поспешил к Марене.       — Славно, что ты нашлась. Мы думали сгинула знахарка наша. Столько времени ждали и не дождались, хоть за новой гонцов отправляй.       Марена вопросительно вздернула бровь.       — Ждали меня?       — Тебя же Весена зовут?       — Может быть, — уклончиво ответила Марена. Она чуяла какую-то выгоду, что могла вот-вот упасть ей на голову, и не торопилась ничего отрицать.       — Так мы тебя уже седмицу ищем, как ты Любятки проехала, так ничего про тебя и не слышно, местные сказали, что разбойники тебя похитили. Вот мы по лесу бродим какой день.       — Я говорил нечего по лесу какую-то знахарку искать, не по чину. Где ж это видано, чтобы князья знахарок искали? Да и с чего ты взял, что это она?       — Глаза же… посмотри нее. Все как описывали. Да и смотри какая она уставшая и замученная. Ей бы отдохнуть с дороги. Потом будем разбираться.       Марена чуть вскинула брови и посмотрела на князя с умилением.       «Ах ты, солнышко ты мое, как же ты прав!»       — Ты ее царевне повезешь, князь, — недовольно заметил Добрыня.       «Царевне?»       — Мы просто заблудились, вот так долго и ехали, — соврала Марена. — А разбойников не было, местные что-то перепутали.       — Заблудились? Дочь вождя заблудилась?! — возмущенно гаркнул Добрыня. — Нужно ее к ополченцам везти, пусть проверяют, что за птица. Да и сюда людей надо, все это собрать, да мужика этого зарыть, пока дохлятиной не стало за версту вонять.       — Я впервые в этих лесах, — наугад бросила она и задержала дыхание, — сама не понимаю, как так получилось. Я могу доказать, что знахарка… вот смотрите, какие у меня руки белые, а вот эта трава — она бросила взгляд под ноги, — грач-трава называется, если ее смешать с злотоцветом и дубовой корой, то можно промывать глубокие раны.       Добрыня лишь насупил лохматые брови.       — Что ты на нее напал? — возмутился князь, — Да мы тоже чуть не заблудились. Тайга кругом и болота. Тут любой сгинет. Сам же говорил, что леший любит тропы путать.       — Так она так и не ответила, что стряслось тут, — не унимался Добрыня.       — Я же сказала не помню, добрый человек, я, наверное, головой ударилась и все забыла. Голова то у меня раскалывается, аж сил нет, — пожаловалась Добрыне, испуганная и расстроенная, напуская на него женские чары.       Ничего не проняло этого каменного истукана. Он даже не улыбнулся ей. Видать, болезный? Отсохло у него там что ли все?       — Ах ты ж, лиса какая! Забыла она? — грозно насупил брови здоровяк, — Я тебе сейчас кнутом отстегаю, так ты быстро вспомнишь!       «Ах ты, чурбан каменный! Не видишь, что ли, что женщина в помощи нуждается?»       Но вслух Марена этого не сказала, но очень правдоподобно и трогательно расплакалась, напуганная жестокостью этого варвара.       Ярослав возмущенно посмотрел на Добрыню, тот лишь раздраженно хмыкнул и закатил глаза.       — Не плачь, красавица, — князь скинул с себя плащ и протянул Марене руку, как только она боязливо подошла, что в общем-то было куда искренне слез, он накинул ей плащ на плечи, и подвел к лошади.       Добрыня недовольно ворчал что-то под нос, воткнув руки в пояс, и изучал кровавую сцену на дороге, да бросал на Марену недобрый взгляд — подозревающий, выпытывающий.       Ярослав помог Марене взобраться на лошадь и залез сам. Бросил напоследок:       — Ты, Добрыня, езжай к Малюте Скурову, пусть разберется, что тут стряслось, а деву свезу куда надо.       — Не нравится мне это, — раздраженно бросил Добрыня.       Лошадь неспешно зашагала по тропинке. Робеть князь не стал, одной рукой сгреб Марену за талию, якобы придерживая от падения, и улыбался, как кот в сметане, от близости ее тела, а другой потянул повод.       «Тепленький и пахнет вкусно… Ну пусть потрогает…»       Так они и ехали в тишине: Ярослав, что наслаждался близостью красавицы, и Марена, что грелась в его объятиях, несмотря на все еще снедающие ее изнутри беспокойство.       Впрочем, сначала надо позволить ему позаботиться о себе, а потом она сбежит…       Но это потом.       Интересно, зачем им нужна была знахарка? Может у нее подзаработать получится?