ГЛАВА 3

      1

      Кощей охотился на рыжего волка уже не одну сотню лет.       Старый враг обитал в охотничьих владениях государя Гордея Грозного, или как его прозвали в народе Иван Куркуль — смешное прозвище царь получил от большой жадности и простоты, что никак не вязалась у людей с его громким именем. Любил Гордей Грозный выпить и посмешить своих подданных — чем нередко вызывал у Кощея чувство стойкой брезгливости, однако нет ничего удобнее глупого и бестолкового правителя. Кощей его презирал и нагло пользовался, как и сейчас — Гордей уже должно быть забыл, что изначально охотничьи угодья от Талой пещеры до реки Ябь принадлежали его предкам.       А может помнил, да не хотел связываться с Кощеем?       Да и как ему указывать, когда его породила сама навь, и ни одна стрела, ни нож, ни топор не берет его? И топить его враги пробовали, и сжигать, да все ему не почем, живее всех живых!       Черная рать Кощея уже давно отвадила от этих лесов всех вельмож царя. Бояре, что любили здесь охотиться — злились, но царь их не слышал. Нередко между дружиной Ярослава и ратью Кощея случались стычки до крови.       Но сегодня у Кощея ни одна вошь не путалась под ногами и не досаждала бестолковыми нравоучениями. И не потому, что Ярослав смирился… Все проще не бывает — Ярослав и его люди ищут какую-то знахарку. Этот хитрый слизняк пытается втереться в доверия государя, ведь дочь Гордея Грозного — больна, что, даже жаль. Она умна не по годам. Впрочем, от нее и хлопот много, даже девочкой путалась под ногами. Кощей хотел было на ней жениться, дабы наконец-то приструнить надоедливую девицу, хотя и был уже женат…       Но, где его жена? Ни слуху, ни духу уже сотни лет! Скверная женщина! Предала, сбежала, выставив его дураком на потеху братьям, исчезла с лица земли… Умерла ли? Такие, как она не умирают, в один прекрасный день снова падают, как снежный ком на голову! Уж он-то бы спросил ее за все, если бы повстречал снова! Повесил бы на собственной косе!       Впрочем, что сейчас об этом?       От Василисы он мог и избавиться, но хотел ее воспитать, научить уму разуму, чтобы наконец-то осознала — без Кощея царство сгинет, а на ее батюшку не стоит рассчитывать.       Он — дурак!       Кощей уже порядком охаживал и папашу, и девицу, когда царица его опередила — эта худосочная, прыткая гадюка, мачеха, а не мать, уговорила мужа, отдать дочь придворному астрологу и лекарю Елисею Омелову, что был сынком боярина Омелова, очередного лизоблюда при царице.       Кощей был в долгом отъезде, а когда вернулся Василиса уже обвенчалась с Елисеем. Впрочем, с тех пор царевна Кощею не мешала — хворала постоянно, что его вполне устраивало, а своя холостяцкая жизнь еще больше.       Кощей углублялся в лес. Одной неудачи на сегодня было предостаточно. Он был зол, но не слишком. Еще не вечер, и не утро завтрашнего дня. Он еще найдет ее, если она жива. Но кто-то должен искупаться в гневе, который предназначался сбежавшей от него женщине.       Если бы не Яга, то она бы не убежала! Старая ведьма никогда не упустит случая, напакостить ему! Верно, почуяла его добычу и опережая время кинулась ему поперек дороги, чтобы ее отнять.       Но оставила ли живой его любопытную находку? Встретится ли он с ней снова? Или может она уже вариться в чреве старой ведьмы, мелко пережеванная и перетертая ее старыми зубами?       Сибур едва касался земли, его грива и хвост черной дымкой размывались по ветру — от коня тянуло могильным холодом, от его поступи сотрясалась земля, если хозяин хотел внушить ужас врагам, и даже черная рать Кощея боялась его. Еще до того, как Кощей почуял старого врага, Сибур вынес его на поляну.       Волк ждал его, он чуял злость Кощея. Огромный, матерый волчища с огненной шкурой, что сгнила, свалялась и кусками слезала на землю, с тысячей стрел, что застряли в нем, кое-где перья обломились, а наконечники остались, вросли глубоко посаженные в мясо. Слепой и глухой от старости — он жил лишь благодарю нюху и духам леса, что нередко предупреждали его об опасности.       Пятушка подал своему господину стрелы, смоченные Кощеевой кровью.       Кощей приложил одну к тетиве, нацелился и подождал, пока старый враг почует его.       Рано.       Да начнется наша игра…       Ты скучал без меня, мой старый друг?       Волк повел носом, слегка вздрогнул, и бросился в лес, ломая ветви. Сибур не дожидаясь приказа, устремился следом. Кощей был холоден и спокоен, как незамутненный пруд в ясную погоду. Лес расступался перед ним, будто все деревья разом научились бегать. Сибур несся, как выпущенный на волю смерч и ничто не мешало его бегу, как дух, что способен пройти сквозь стены, плащ развивался тьмой за спиной Кощея.       Он выпускал стрелу за стрелой, что со свистом разрезали воздух вонзаясь то в дерево, а то в толстую шкуру зверя. И видел перед собой голую женщину, что так же отчаянно бежала от него сквозь поле. Ее развивающие черные волосы, как река Полночь, темная от ила, такая что даже рук в воде не видно, вот бы запутаться в них пальцами и заставить ее умолять о пощаде.       Она была новой идеальной игрушкой для охоты. Он мог бы бежать за ней вечно, выпуская стрелу за стрелой. И все же был зол, что не поймал ее.       Ветки обламывали перья. Волк, утыканный стрелами, продолжал бежать сквозь чащу.       Рать неслась по следам Кощея, и очень долго в лесу стоял страшный гул, точно рой птиц, ураганом летит сквозь сумрачные дебри.       Стрелы втыкались в лапы и спину, но волк не проронил ни звука, устремленный к единственному спасению для себя, пока наконец-то не перепрыгнул ручей и резко остановился. Оглянулся на своего преследователя.       Сибур тоже замер под Кощеем, глядя остекленевшим взглядом вглубь леса. Он знал, что игра закончилась.       — Наша дружба длится вечно, — сказал Кощей, опуская стрелу.       Волк повел ушами и скрылся в чаще, унося на своей спине с десяток стрел.       А потом Сибур вынес Кощея к тропе.       Впрочем, он ожидал, что снова увидит ее сегодня, и едва не засмеялся от удовольствия. Она ехала на коне с Ярославом, должно быть, верила в свою безопасность.       Значит, старуха не сожрала тебя, ведьма?       — Какая непостоянная женщина, — тихо прошептал Кощей и потянул повод, заставляя Сибура развернуться и скрыться в чаще.       Он уже предвкушал славную охоту.

2.

      Это был первый город, который Марена увидела с момента своего пробуждения на болотах.       Каменная столица — Навийград, у реки Славная, сердце Навийского царства. Город окружал ров, утыканный ржавыми кольями и деревянными колами, зубчатая стена из черных камней, да такая темная и неприступная, что казалось воздух не просочиться сквозь нее — не пролетит ни над головами стражников с копьями, ни даже сквозь проезжие ворота с запором и решеткой, ведь и там тоже стража. Она везде! Эти люди в красных, черных кафтанах, с берендейкой за плечом, вооружённые ручной пищалью, копьем или бердышом, буквально вездесущи. Ходят по стене, под стеной, проверяют тех, кто въезжает в город — ворошат сено в телегах, заглядывают в бочки, просматривают грамоты. Будто здесь каждый день ждут войну или лазутчика, что жаждет обманом проникнуть в город.       А по всей длине стены темные окошки бойниц, смотровые башни, и сушеные головы, что собирают вокруг себя тучи воронов.       Марена закусила губу. Этот город явно не ждал гостей.       — Чьи это головы, ваше сияние?       Ярослав снисходительно и умилительно улыбнулся, точно ребенку, что сделал лужу.       «Я сказала что-то не так?»       — Головы вождей из враждебных племен. Кощей лично рубил их, — кажется, в голосе Ярослава проскользнула зависть.       — Ах! — ужаснулась Марена, что сама неосознанно приблизила себя к Кощею.       — Милая, вы, как и все барышни довольно впечатлительны, — засмеялся Ярослав, не обратив внимания на поклонившихся стражников, что проводили его взглядом, удивленно разглядывая Марену, а она их. А потом их скрыл подстенный сумрак. — Не бойтесь, Весена. Все это нужно, чтобы держать наших врагов в узде, — между тем продолжал Ярослав.       Она улыбнулась князю через плечо, но как только отвела взгляда, ее лицо потухло.       Весея… Имя хуже не придумаешь, слюнявое какое-то, а на ней смотрится, как ромашка среди кладбища, что ж ей теперь его носить, как чужой кафтан?       Они довольно долго ехали в полумраке, который разгонял слабый свет, что лился сверху, сквозь решетку над головой.       Странно, вся стена каменная, а над головой решётка. Марена догадывалась, скорее всего это хитроумная ловушка, на случай если заслон или толстые двери не выдержат натиска врага, но не была в этом уверена.       В эти дырочки можно и смолу горящую, залить и кипяток!       Но кто эти хитроумные сооружения разберет?       Эти люди ни один год учились на своих ошибках, выстраивая вокруг своих жилищ нерушимую защиту! А враг тем временем учился ее разрушать.       Подстенная темнота сменилась серостью и запахами осенней улицы. Копыта лошади застучали по булыжнику.        Марена огляделась и в сердце закралось подозрение.       Все здесь от дорог и храмов, посвященных старым богам, с капищами во дворах, от домов со скалистой кладкой и крутыми крышами, до величественных строений кричало о том, что царь здесь Кощей Бессмертный.       Только этот паскудный пес мог сотворить город из мертвого камня!       Сама пришла к нему в руки! Бросилась прямо в объятья! И как теперь выпутываться? Ярослав не отпустит знахарку, сначала нужно усыпить его бдительность, а потом бежать без оглядки.       В нос ударил запах мокрой птицы и навоза. По щербатой дороге мужик катил пахучую тележку, он вскинул обескураженный взгляд на Марену, и торопливо скинув шапку и низко склонился перед Ярославом.       — Здрав будь, князь.       Жители Навийграда ломали спины перед Ярославом, удивленно смотрели на Марену.       — Это кто такая? — шептались за спиной.       — Князь, невесту что ли себе привез? Эке, а патлы то не прибраны!       Марена куснула губу, мысленно чертыхнулась. Надо шаль было старухину набросить.       — Пристотушная какая-то… блядина!       — Да разве ж невесты князей так одеваются? Полюбовница это евонная. Где ж такую бабу то откопал? Патлы-то распущенные! Как валял ее на сеновале, так и повез… А глаза то… Тьфу! Ведьма! Ей-богу ведьма! Приворожила что ли? Вот смеху то будет…       Марена неожиданно громко хихикнула и шепот стих, как будто траву саблей сбрили. Горожане смотрели на нее, даже как-то оскорбленно, не понимая, почему не застыдилась. А Ярослав разозлился, дернулся было, но она сжала его запястье и тихо произнесла:       — Тшшш… Ничего, ваше сияние.       — Они же тебя сейчас по всему городу ославят…       — Пусть мелят за спиной. А мы дальше поедем.       «Я все равно сбегу, не стоит лишний раз привлекать к себе внимание…»        Он вскинул удивленно бровь, восхищенно оглядел ее с ног до головы, и расслабился.       Какой-то мальчишка перебежал дорогу, на этот раз Ярослав не удержался, крикнул:       — Ах ты, стервец! Плетки давно не получал?       Мальчишка ойкнул и бухнулся коленями в грязь.       — Не губите, ваше сиятельство!       — Ну-ну вставай…       — Не встану, ваше сиятельство… В ногах у вас ползать буду, молить прощение… Замечтался я, ваше сиятельство, не увидел вас.       Князь одобрительно и беззлобно усмехнулся, глядя, как подданный вытирает пыль с дороги, и кинул ему пару медяков. Из-за чего мальчишка еще пуще прежнего расстелился по дороге, отбивая поклоны.       Марена ощутила трепет и даже приосанилась, будто это ей в ноги падают, но тут же отбросила это чувство, когда из-под копыт лошади с диким куд-кудахтаньем разбежались куры, и она вскрикнула от неожиданности — уж очень свеж был страх недавней погони!       Ярослав снова засмеялся, потешаясь пугливостью синеглазой девы. Она лишь улыбнулась так, словно солнце озарило землю, замечая, как глупеет взгляд Ярослава. Марена и не знала, что умеет быть такой обворожительной — в Весях одни сельские дураки были, не на ком было изучать свою женственность, а вот князь...       С князем это делать куда приятнее, чем с деревенским мужиком!       В любом случае не к чему ему знать, что она своими руками птицам головы рубила. А вчера так и вовсе убила человека. Но то с какой холодностью она восприняла это, как и смерть всех весчан — ничего в груди не дрогнуло, не затянуло ее жалкими думами и печалью, хоть и жила она с ними долго, — все это наводило Марену на мысли, что для нее такая жизнь привычна.       «Кто же я такая?»       Когда они проезжали мимо шумного базара, что пах кислым сыром, жареным сахаром и луком, да зазывал на представление уличных артистов крикливыми голосами, Марена увидела мужика, привязанного к столбу. Больше всего ее поразило то, что он был без штанов и насекомые роем облепили его достоинство.       — За что его? — удивилась она, приглядываясь к происходящему с легким интересом.       — За блуд, конечно же. Возлег с женой мечника. Государь приговорил его к двум дням посрамления.       — А с женой что?       — Камнями забили, — удивленно произнес Ярослав, огибая колодец, — нет ничего священнее, чем женское тело, которого не касалась ничья рука, кроме руки мужа. Разве в племени белоглазых иные обычаи?       «А если он в навозе до этого поковырялся, или какую стряпуху зажал за углом?»       — В пле… Да… у нас то же самое, — поспешно бросила она, припомнив слова старухи.       «Ах вот почему ее спутали со знахаркой! Значит Весена из племени белоглазых? Как удачно повернулась судьба… Или кто-то мне помогает?»       — Я думал, что дочь Ратибора должна выглядеть особенно… Но что ты будешь такой… даже не предполагал.       — Какой такой, ваше сияние? — улыбнулась Марена, ощущая панику.       Ратибор ужасный человек, слухи о нем дошли даже до Веси — вождь кровожадного племени, они живут в пещерах под землей, как крысы — оттого особенно бледна их кожа, и глаза белые, как варенные яйца. В их крови течет сила нави, среди них полно колдунов и ведьм. Не хорошо выдавать себя за его дочь, особенно, когда она пропала бесследно. А вдруг найдется? Или Ратибор решит нагрянуть с визитом и проведать свое дитя или пришлет кого-нибудь?       «Не хотелось бы мне, помимо всего прочего, болтаться где-нибудь в петле или украшать ворота этого славного города. Сбегу, как только выдаться удобная возможность», — окончательно решила Марена, продолжая очаровательно улыбаться князю.       Ярослав улыбнулся в ответ и, неожиданно резко помрачнев, отвел взгляд.       «Любопытно», — подумала Марена, но виду не подала, что заметила. «Куда ей до бед господских со своими бы разобраться…»       

***

      Ярослав привез Марену не в царские палаты, а в боярский двор, в хоромы звездочета Елисея Омелова, каменные и белоснежные, с застекленными окнами — могут себе позволить, — и множеством построек во дворе, особенно выделялась высокая башня, выше даже чем как-то увиденная Мареной мельница у реки, такая что рядом с ней человек, что мошка, привез и отдал в руки сенных девок, объяснив кто такая.       — Ну, прощай, красавица, — сказал ей Ярослав, спускаясь с белокаменного крыльца, — может быть, однажды свидимся снова. Главное позаботься о царевне — государь не переживет ее смерти. Одна она у него осталась из детей.       Она поклонилась ему и поблагодарила за добро и помощь.       «И это чем царевна интересно больна? Ленью и богатством? Эх… а сумка то моя на болотах осталась. Столько труда и все там…» — подумала Марена, следуя за девицами, что чирикали между собой как воробушки. Как раз навстречу вышла пригожая, молодая барыня в окружение старых наседок.       Прислуга замолчала, как по щелчку пальцев. Головы попадали, глаза в пол, руки в замочек. Сенные девки чинно поклонились, Марена едва поспела за ними, повторив действие. Но заметила, каким холодом из глаз облила ее девица и вопросительно и недовольно посмотрела на свою свиту. Те покачали головами и пожали плечами — никто не знал, что за гостья пожаловала к царевне Василисе, а когда Марена выпрямилась, процессии уже след простыл.       — Кто это такая?       — Елена. Дочь Куратова, — с придыханием молвила одна.       — А…       «Будто это должно было о чем-то говорить? Очередная скучная богачка?»       Пока они шли через сени, Марена заметила в окно Ярослава с Еленой. Ладно общаются, как влюбленные голубки. Красивая, румяная, светлая коса до пояса, и глаза на Ярослава поднять не может.       «Ах, эти мужчины… И ей наверняка в ласковых словах рассыпается, то-то она так краснеет, как наливное яблочко.»       Марена насмешливо улыбнулась и отвела взгляд.       «В прочем, чего она ожидала? Что князь будет вокруг нее хороводы водить? Не для нее рыбка, не ей ее и кушать. Но хвостик она бы отгрызла, если бы не сбежал так скоро…»       — Такую тебя нельзя нашей царевне показывать, — вдруг очнулась одна из девиц, взглянув на Марену, и ахнула, прижав руки к лицу, — что с тобой стряслось?       — В беду попала.       — Бедная! Хоть не снасильничали?       — Нет, — коротко ответила Марена.       Это последнее, что ее волновало, но первое, что взволновало этих девушек.       «Я точно из другого мира… Я чувствую себя чужой, когда говорю с селянками, и когда говорю с господами…»       — Да защитит нас Лада от разбойников! Хорошо, что князь тебя нашел. Совсем бы сгибла. Сначала в баню тебя сведем, попарим, вымоем все эти листья и колтуны из твоих волос, да переоденем. Меня Дуняша, кстати, зовут, а это Олюшка и Варвара, — представила она других помощниц.       — Весена, — соврала Марена, поочередно останавливая взгляд на пухленькой, приятной в конопатках, на болезненно худой, с кривыми зубами в растопырку, и на ладненькой, смазливой девице с лисьим прищуром глаз, да к верху вздернутым подбородком, точно хозяйкой себя тут считает.       «Если бы я была тут госпожой, я бы такую не взяла в услужение», — подумала Марена, разглядывая Варвару «Как бы мужа на ней не поймать…»       Как и было сказано Марену отвели в баню. Самой ей мыться не дали — стащили платье, намылили голову щелоком и тело, напарили березовым веником, заплели и переодели в красивое, мягкое бирюзовое платье с золотой вышивкой, пахнущее чистотой, и повели к царевне.       Стройный, элегантный юноша вылетел на них прямо из-за угла, кафтан стекал по нему как вода. Ни намека на бороду на его юном лице. Шел, как плыл.       Сенные девки низко поклонились, юноша чуть склонил голову и улыбнулся одними уголками губ. Марена тоже поклонилась, уже догадываясь, что перед ней сам хозяин.       — Кто это? — удивился Елисей Омелов, внимательно изучая гостью.       — Знахарка, дочь Ратибора, ведем ее в покои государыни.       Елисей чуть пошевелил губами, и сказал:       — Я же говорил Ярославу, что сам позабочусь о жене. Это так расстраивает, что меня снова никто не слышит…Кто я для них? — пробормотал он, точно забыв, что стоит не один здесь, говоря сам с собой, — Ах, дурное это дело брать в жены царевну. И правильно делают, что оставляют их жизнь в девках проживать, если царевича за морем не сыскали, дескать опозорена она, ежели за государева раба пошла, и от позора этого моя Василиса чахнет и умирает. Чтобы не сделал, чтобы не сказал, все к тебе приглядываются, словно к прокаженному, ждут от меня каких-то каверз… — Марена украдкой посмотрела на служанок, что стояли потупив глаза в пол, — Люблю ее и жалею, что в это впутался, по любви мы ведь государя молили о браке, кто ж знал, что все так обернется, что будем, как бельмо на глазу всех раздражать, — проговорил Елисей, точно выплеснул боль, отчего его служанки смущенно потупились, не смея перебить этот длинный и горький монолог. — А разве дочь Ротибора не пропала?       — Князь ее нашел.       — Как же он ее нашел? — поинтересовался Елисей. — Ее же разбойники похитили. Я думал она мертва.       — Не говорил с нами о таком, чего не знаем, того не знаем…       Елисей посмотрел на Марену, и мягко улыбнулся:       — Расскажи, что с тобой случилось, дитя.       «Дитя? Сколько тебе-то лет, мальчик?»       — Я в беду попала, ничего не помню, лишь как очнулась посреди леса, рядом с мертвым извозчиком.       Елисей недовольно нахмурился, помолчал, о чем-то думая и потер перстни на пальцах.       — Как же ты столько времени выживала в лесу?       — С детства к сложной жизни приучена, отец со мной никогда не нянчился, растил как воина, а не женщину, — бросила Марена, с трудом справляясь с волнением и судорожно выдумывая ответы, под выпытывающим взглядом серых глаз.       — И как же тебя зовут?       — Весена.       — И что же ты как знахарка делать будешь?       — Осмотрю госпожу, а потом и решу, что с ней делать.       — Перед тем, как что-то решишь ей дать или сделать, непременно приди ко мне, я должен знать все, что ты делаешь с моей женой.       — Хорошо, барин.       — Только без этой… ведьмачьей придури. Ты запомнила? — его голос неожиданно хлестнул ее как плетка.       Марена кивнула.       — Ну иди, посмотри госпожу, и сразу же ко мне.       А потом поспешно двинулся прочь, чуть ли не бегом. Марена проводила его легким прищуром глаз.       Василиса была тиха и почти не двигалась. Ее тонкие пальцы бездумно перебирали вышивку — единственное развлечение царевны, особенно той, что вышла замуж. Замужняя, что в колоды одетая. Из терема выходить нельзя, и подружкам не поплачешься, и матушке на шею не бросишься — жизнь мимо проходит, и назад уже не вернешь.       Лишь можно выйти к храму, упасть древним истуканам на капище в ноги и оплакать свою горькую жизнь, да только и они тебя не услышат — старые боги мертвы уже тысячи лет…       Но это пока можно!       Это то, что бессмертные еще не запретили. Хотя нет-нет, да и услышишь, что последователи Вия снова осквернили храм Лады и Велеса, не любят бессмертные, что память о мертвых родителях заслоняет их живое величие.       Марена приостановилась в дверях, разглядывая добротные покои, которые, впрочем, не произвели на нее особого впечатление, подушки и те из соломы, что уже в барских дворах перевелась птица? Нашла взглядом хрупкий цветок, который, очевидно, умирал.       Снегурочка как моль белая. Почти прозрачная. Бесцветная. Лишь глаза синие как васильки. И запах… запах ужасный. Она что не моется? А служанки куда смотрят? На звук двери даже не повернулась, запах смерти уже витал в воздухе. Она стояла за порогом, ожидая Василису.       — Государыня, — Дуняшка тронула ее за плечо, — знахарку вот привели, пусть вас посмотрит.       Марена обошла Василису, как кошка мышку. Но Василиса, даже голову не повернула. С таким желанием жить — ее хоронить через седмицу, а то и раньше.       «Хорошо ли она питается? Кожа такая прозрачная, кровь под ней синяя, неживая… не румянец на щеках, а черные тени под глазами. Руки тонки, сейчас, в запястьях переломятся… И почему глаза не смотрит? Может дурочка?»       Девушка все, как одна бессильно опустили глаза в пол.       «Если я ее вылечу, то меня золотом осыплют. А если нет? Голову топором снесут… Бежать надо, как и было задумано, но это потом, а сейчас видимость сделаю…»       — Что ты такое вышиваешь? — поинтересовалась Марена, — нитки уже все запутались. Разве царевны бывают такими неумехами?       Дуняшка и Олюшка аж рты открыли от возмущения, а Варвара хихикнула. Лишь Василиса осталась безучастна.       Марена бесцеремонно выхватила у нее из рук вышивку, потянула Василису за руку, попутно отметив какая сухая у нее кожа, вынуждая встать. Царевна ожила, выдернула руку из пальцев Марены, нехотя сказала:       — Что тебе нужно от меня?       — Осмотреть тебя хочу, царевна. Может у меня средство есть от твоего недуга.       — Ступай, знахарка, не трать свое время.       — А ты встань, покажись мне. Я погляжу на тебя и пойду.       — Смотреть здесь не на что. Я хорошо себя чувствую.       — А муж твой так не считает.       Василиса лишь нахмурилась и сжала тонкие пальцы в кулаки.       — Это он тебя привез?       — Князь Ярослав, из далеких-далеких земель, чтобы я помогла тебе, царевна.       — Вот и ступай к нему. Не нужно мне надоедать.       Марену аж начало потряхивать от раздражения. С ней такого еще не случалось, чтобы она уговаривала и умасливала хворого человека, и вот как к ней подступиться, когда ее помимо болезни еще какой-то червь точит?       «Да что ж дура такая, даже встать не хочешь! И что мне задело, вернусь к ее мужу и скажу, что я тут бессильна, лечиться она не желает!»       — И пойду, — бросила Марена, — спасти можно того, кто желает этого. А раз ты умирать собралась — умирай.       «Я дольше к ней добиралась!»       Василиса снова головы не повернула, бесцельно перебирая пустоту пальцами.       Марена вышивку не вернула. Положила на сундук и направилась к двери. Служанки понуро поплелись к двери и вышли следом. Марена не торопилась уходить, заглянула в щель — Василиса тяжело поднялась со скамьи, держась за поясницу, и неуклюже дошла до комода — живот заметно выделялся под ее платьем.       «Беременна! И умирать собралась? Снасильничал ее кто-то что ли? Впрочем, какая разница, если она все равно от помощи отказывается?»       Марена думала, что сказать боярину Омелову. Говорить, что не собирается лечить его жену, крайне неразумно. Неизвестно, как он отреагирует. Потяну время, решила она, а как стемнеет — сбегу. Так она и сделала.              Хозяина пришлось искать чуть ли не крыше. Он сидел в высокой башне с открытыми окнами, одетый гораздо проще, чем утром. За пояс заткнута выпачканная чернилами тряпица. Елисей рисовал карту звездного неба на большом куске пергамента. У Марены аж дух захватило — какое богатство! А на столе у него чего только не было… Каких только баночек и склянок! И даже рукописные тексты, да какая же огромная кипа этих рукописей. Это же всю жизнь будешь читать, не перечитаешь!       Он опустил перо в чернила и заметив ее, вытер руку о тряпицу, и указал на стул.       Марена села и жадно уставилась на рукописи. А странные загогулины внезапно складывались в слова.       «Н-е-б-о» — прочитала Марена, у нее аж голова закружилась от прилива радости — я понимаю! — и тут она подняла взгляд на Елисея. Его глаза снова испытывающе смотрели на нее.       — Ты обучена грамоте?       — Немножко, — она не стала отрицать, в который раз задаваясь вопросом: кто же я такая?       — И зачем женщине забивать голову всякими глупостями?       — Так проще изучать лекарское дело, — нашлась Марена, правду она и сама не знала. Кто и зачем обучил ее складывать загогулины в слова?       — Ты осмотрела мою жену?       — Я пыталась, но она не подпустила меня к себе, — честно признала Марена, — однако я думаю, что ей и ребенку…       — Ребенку? — Елисей проглотил слюну.       — Во-первых, она должна хорошо питаться, во-вторых, я бы занялась укреплением и очищением ее тела, но у меня нет совсем никаких…       — Ты сказала ребенку? — неожиданно повторил Елисей.       Марена не смогла сдержать растерянный смешок.       — Ты не знал, что твоя жена беременна, барин?       — Как ты это определила? — он облизнул пересохшие губы.       — Я видела ее живот, — Марена снова не сдержала смешок.       — Ты считаешь, что есть повод для веселья, знахарка?       — Я считаю, что только ужасный муж не заметит, что его жена беременна. Звезды на небе ты изучаешь, но не увидел беременный живот своей жены?       — Она… во мне не нуждается. Я пытался, — Елисей опустил взгляд и сцепил руки в замок, — быть хорошим мужем, но мы с ней слишком разные. Лучше бы я оставил ее в покое. Теперь она умирает по моей вине.       — Лицемерие, — Марена цокнула языком, — решил поныть, когда сам сидишь тут и рисуешь, пока она умирает.       Барин вскинул на нее злые, красные глаза.       — Что?       — Я знахарка, а не жрец, барин. Грехи отпускать не умею. Лучше ступай к жене, может простить.       Он поднялся, двинулся было к дверям, но тут же вернулся, спокойно сказал:       — Я спущусь к ней, а ты пока ступай к Дуняше, пусть выделит тебе спальное место.       Марена тихо рассмеялась, когда дверь за ним закрылась.       «Худшего мужа не придумаешь…»       Но неожиданно ей самой захотелось это оспорить.       «Конечно, бывает и хуже…»              Ее поселили прямо в сенях, в небольшом закуточке, спать постелили на лавке. Марене было все равно, она не собиралась тут оставаться, но все же решила еще раз заглянуть к Василисе. Может быть, что-то поменялось после визита мужа? На кухне ее появление восприняли с удивлением, кухарка, уже пожилая женщина, седая, как лунь, даже разволновалась, когда Марена стала заглядывать в деревянные бочки.       — Прости, но тебе сюда нельзя.       — А кому можно? — Марена сунула нос в бочку с квашенной капустой и резко отскочила, закрыв нос руками. — Фу! Воняет, как…       — Мы еще не убрали соленья, только сегодня закончили заготавливать, — недовольно заметила кухарка, — никто не заставлял тебя совать туда свой нос.       Марена огляделась, мазнув взглядом по варенью в миске, по пирожкам в белой, мучной пыли, украдкой облизнулась, и наконец-то увидела, что искала. Множество сушеных трав на веревочке.       — Я хочу сделать царевне немного согревающего и расслабляющего напитка перед сном, — Марена подошла к сушенному букетику и принюхалась к коричневым соцветиям. — Вот это… — она бросила пучок на стол, — Вот это… Ах, ну это можете своим мужикам запарить, если у них мужское бессилие.       Помощницы покраснели, как вареные раки. А кухарка зло нахмурилась.       — Какая бесстыдница? Это где ж такую взяли?       — Где взяли, о том не ведаю, но место то рождало все только самое прекрасное и среди этого дивного чуда родилась я, да и там я всех затмила своей красотой и статью, потому и бросили меня погибать на болотах.       — То же мне красавица! И покрасивей видала.       — Это когда ж ты их видала? Да поди уже состарились твои красавицы? Лучше травки завари своей государыне, чтобы сладко спала и утром тепло вам всем улыбалась.       — Это когда ж она нам тепло улыбалась? Мы ее толком и не видели, как приехала сюда, спряталась, как мышка в покоях, но дело хочешь хорошее сделать, хоть и бесполезное… Ну ладно, — кухарка кивнула, и помощница поставила кипяток на огонь, с интересом посмотрела на Марену.       — Ты очень наглая, ты знаешь? Могла бы с порога сказать, что хочешь сделать, а не совать нос в каждую бочку.       Марена улыбнулась и села на лавку, поближе к печи, зажмурилась, как кошка, потянулась, впервые с момента встречи с Кощеем искренне радуясь, что жива.       А была ли мертва? Да какая уже разница. Лучше и не знать вовсе, что там с ней приключилась.       «Вот сбегу и забуду этот день как кошмар. И наконец-то поселюсь где-нибудь в избушке, заведу хозяйство, а может мужичка найду какого, да покрасивее и поглупее, чтобы вопросов меньше задавал».       Пока стряпухи отвлеклись на заготовки, Марена украдкой обмакнула палец в малиновое варенье, и с удовольствием облизала. А потом стащила пирожок и спрятала за пазуху, и еще один, и еще… В этот момент она искренне понимала мужчин, что бросают на женщин, как животные, не одобряла, но понимала! Если так кишки крутит от запаха, то рук не удержать! Подло, но так сладко.       — Эй! — крикнула стряпуха.       — А зачем они так пахнут? — возмутилась Марена, но назад ничего не вернула.       Когда напиток был готов и пах приятной горечью, она взяла глиняный сосуд и пошла к Василисе. Бегать к Елисею с каждым судочком не смысла, здесь просто травки, решила она. Постучала прежде, чем войти, но никто не ответил, тогда Марена снова набралась наглости.       — Государыня, я принесла целебную настойку, чтобы ночью кошмары не тревожили, — с этими словами толкнула дверь и вошла.       Василиса подняла на нее ледяной взгляд, зло поджала губы.       Марена продолжила болтать, не обращая внимание:       — Тебе будет полезно, и ребенку…       Царевна вскочила со скамьи и с размаху влепила Марене пощечину, неожиданно сильную и хлесткую, точно вся накопленная злость в этом худеньком теле, обрушилась на Марену. От неожиданности сосуд упал на пол и раскололся. Горячий отвар тут же впитался в дубовые доски.       — Это ты ему рассказала! Кто тебя просил?       Марена сжала в кулаки ошпаренные пальцы, с трудом подавила желание дать ответную пощечину. Ах, если бы ты не была такой важной курицей! Я бы тебя не только отхлестала, но и за космы оттаскала!       — Я думала он знает. Разве есть причина не рассказывать мужу о его ребенке?       — Молчи! — завизжала Василиса.       Марена сжала губы в тонкую нитку и прикусила язык.       — Я сама решу должен или не должен мой муж знать о моем положении. Кто ты такая, чтобы вмешиваться в дела господ?       Марена подняла горячие осколки, внутренне сгорая от гнева.       — Убирайся и больше не приближайся ко мне! — закричала Василиса.       Марена поклонилась и вышла за дверь. Замерла лишь на достаточное мгновение, чтобы услышать, как надрывно и горько плачет в покоях государыня.       «Так тебе и надо, лохудра!»       Под взглядами Дуняши и Олюшки прошмыгнула в свой угол, щека болела, болели обожжённые настойкой пальцы, но еще сильнее болело уязвленное самолюбие. Куда дальше ее не занесла бы жизнь, от господ надо держаться подальше, решила она.       «Нет человека неблагодарнее, чем тот, кто полами роскошных одеяний полы вытирает».       До ночи было еще далеко — один пирожок Марена съела, а два оставила на потом. Когда все лучины были погашены, она скинула покрывало и на цыпочках пробралась к задней двери для слуг. Во дворе было тихо — все уже спали, стояла темная-темная ночь, да только красивые звезды горели на небе.       Неудивительно, что звездочет забыл о своей жене, любуясь этими рассыпанными по темному полотну золотинками.       Марена прошла мимо собак, днем она уже приласкала их, как могла. Дала немного хлеба и пару кусочков мяса — днем ее кормили наваристой кашей с мясом, а вечером были блины с медом. Вкуснотища! Ела Марена хорошо — до пустой тарелки, аппетит у нее всегда был на зависть богам, и даже лохудра-царевна его не испортила.       Собаки щедрость оценили и теперь виляли хвостами, почуяв кормящую руку в темноте.       Все шло слишком ладно, слишком легко, но Марена только радовалась. Это ее первый побег. Должно же хоть в чем-то повезти?       Она вскарабкалась на забор, как кошка, держась за край и упираясь в него босыми ногами — эх, надо было сапоги стащить! — перекинула ногу, ощущая, как бешено колотится сердце, казалось, в любой момент может прилететь в спину залп из пищали, перекинула другую ногу и спрыгнула на холодную, сырую землю в темноту городской улицы. Тяжело отдышалась, вскинув взгляд на вершину забора.       «Вот это я махнула! Сумасшедшая! Теперь меня будут искать, и наверняка дознаются, что я не дочь Ротибора. Одно дело сбежать с барского дома, другое выйти незамеченной из Навийграда…»       Легкий сквозняк коснулся ее затылка.       Марена не успела ахнуть, как кто-то зажал ей рукой рот и резко припечатал к забору.       — Вот мы и свиделись, ведьма, — прошептал этот кто-то голосом Кощея прямо в ухо. Сердце Марены оборвалось куда-то в желудок, страх на уровне животного ужаса парализовал ее. — Я же предупреждал, что убегать бесполезно. Ты заставила меня тебя поискать и за это тебя ждет наказание.