Часть 17

      Кристина сидела перед зеркалом в гримерной. Она пришла сегодня достаточно рано. После вчерашнего разговора на крыше с Раулем, девушка практически не спала ночью, ворочаясь и обдумывая свой предстоящий возможный побег. Не выдержав больше подобной пытки, Кристина встала с постели, наскоро позавтракала и к девяти утра уже была в Опере. Певцов в такое время ещё не было, а вот маленькие мышки уже вовсю тянули носочки в балетном классе. Вся Опера, конечно, уже не спала (если спала вообще хоть когда-нибудь). Здесь всегда был строгий распорядок дня, сцена не простаивала и часу. Всегда кто-то либо танцевал, либо пел, либо развешивали декорации. Художники, уже прямо на сцене, подгоняли полотна задников, машинисты тянули свои канаты с противовесами туда-сюда. Ночные же жители Оперы – это уборщицы и уборщики, осветители, пожарные и прочий рабочий люд. Если не было представления или репетиции, то это была их вотчина, они тут правили бал. Да, Опера жила своей жизнью, дышала каждый час в сутках. Кристина медленно проходила по знакомым коридорам, вдыхала запах, успевший стать родным, здоровались и улыбалась каждому, кто встречался ей на пути. Обойдя таким образом все свое «королевство», она пришла к себе в гримерную и уже битый час сидела перед небольшим зеркалом за туалетным столиком. Мысли так никуда и не девались из ее головы. Вчера, будучи на крыше и глядя на облака, бегущие к горизонту, решение сбежать казалось таким правильным! Лёгкие наполнял свежий воздух, уже пахнущий весной, душа рвалась вдаль по дороге, к которой она привыкла с детства. Однако, придя вечером домой, умывшись из-под крана и лёжа в своей комфортной постельке, она ярко вспомнила все лишения этого, казалось бы, привлекательного пути. Кристина помнила, как они с отцом ночевали на колючей соломе в холодных сараях, как сводило живот от голода, а ноги от усталости, как приходилось бросать все привязанности, уходя, пока однажды она не перестала их заводить. Но хуже всего была пустота. Пустота впереди, неизвестность и лишь дорога, уходящая за горизонт. Глаза отца горели, когда он смотрел туда, куда-то вдаль, куда вела дорога, а вот маленькую Кристину лишь пугала эта неизвестность. Там могло быть что-то хорошее, но, скорее всего, было только то, что было всегда – лишь остановка на бесконечном пути и снова одиночество и лишения. Она была так рада, когда они поселились в симпатичном домике четы Валериус! Девочке очень понравился каждодневный уклад жизни. Дни были расписаны учебой, пением, помощью по дому и в саду, но Кристина была счастлива от проведения этих ежедневных ритуалов. Немного в уныние ее вгоняло богословие, но она и на эту ложку дегтя была согласна, лишь бы ее бочонок с медом был все время при ней. Крестьянскую девочку смешили глупые ритуалы крещения определенным способом, причастия и прочих мелочей, никак не относящихся к Богу, как она тогда разумела. Ведь Бог был везде и всюду, слышал ее независимо от того, говорила ли она правильные слова молитвы или простые слова от сердца. Впрочем, чтобы не разочаровывать добрую чету, девочка покорно училась и религии.       Когда забрезжил отъезд за море, в далёкую Францию, она в ужасе плакала и читала слова всех выученных молитв, обещала быть доброй, хорошо учиться, всех слушаться, только бы снова не тот путь, с которого, казалось бы, они навсегда сошли. В отличие от ее отца, который впал в лёгкую меланхолию, живя в спокойном и тихом месте, а, при ожидающей его поездке, заметно оживился. Он стал больше смеяться, выступал на всех праздниках в округе – и маленьких, и крупных. Старый скрипач каждый вечер сажал дочь на колени и рассказывал ей о морских чудесах и далёких королевствах там, за горизонтом, чего не было уже очень давно. Кристину ободряло, что они едут не одни, а с семьёй профессора, к которой она успела прикипеть всей душой. И правда, в этот раз не было ни голода, ни холодной дороги, лишь небольшое морское путешествие, которое даже понравилось маленькой девочке. Несколько месяцев в Париже ей не очень-то запомнились, а вот лето, проведенное в небольшой деревушке Перро-Гирек, показалось целою жизнью. Небольшое путешествие на поезде, и вот они уже в деревне, больше похожей на небольшой городок, где-то на окраинах Бретани, заселялись в свой дом. И дни снова наполнились ежедневной рутиной, и Кристина снова стала счастлива. Она даже завела друга – отважного маленького настоящего рыцаря-виконта. Девочка боялась, что они переедут и она снова потеряет кусочек сердца, отдав часть мальчику, но дружба со сверстником была слишком притягательна и приятна для неё.       Несмотря на переезд, так волновавший музыканта, отец ее, вдали от родины, опять впал в меланхолию, сидел часами на берегу, смотрел на море и играл грустные мелодии. Он говорил подбегавшим к нему детям, что рассказывает баллады сиренам, живущим на дне морском. Как, вы не знаете, что сирены не знают языка людей и понимают только лишь язык музыки?       Кристина улыбнулась себе в зеркало, взяла расчёску и стала медленно, прядь за прядью расчёсывать длинные золотые волосы.       После смерти профессора, а затем и отца, пропажи друга детства Рауля, она поступила в консерваторию, следуя слову, данному на смертном одре родителю – следовать лишь за музыкой, не отвлекаясь ни на что иное. Но все равно, она хотела завести друзей, общаться с кем-то, правда ее мрачный вид и времяпровождение на кладбище у могилы покойного родителя отталкивали людей от странной иностранки. Кристина не любила вечеринки, не ходила по вечерам в кабаре или кафе, а приставания парней к холодной красавице, быстро пресекала. Когда же матушка Валериус стала совсем беспомощной, у девушки и вовсе ни на что времени не осталось. Чудо, что она вообще доучилась в консерватории! И вот Опера! Прекрасная, яркая, сияющая, открывшая для нее свои двери и принявшая на вторые и третьи роли – голосок то был неплохой, да только вот поставлен не очень, ну да кто там, в герое третьего плана, её разберёт - рекомендации то хорошие, диплом Национальной высшей консерватории музыки и танца Парижа, да и дочь известного музыканта-скрипача! Кристина тогда дала себе слово, что начнет все сначала, что раскроет душу, отпустит прошлое и обретет, наконец, дом и милых друзей. О ней говорила вся Опера, что нет девушки добрее и честнее, что для каждого у нее припасено доброе слово или сладкий леденец (конечно вдали от строгого ока наставников). Ей всегда были рады и любили милую девушку, но родственной души, дружбы, Кристина так и не нашла. Но девушка была рада и тому, что имела. О! Она умела ценить то, что имеешь.       И теперь, спустя столько лет, гены отца решили дать о себе знать. Вчера она впервые задумалась о побеге от своей жизни. Как он говорил, уже взрослой девочке, тогда, в Перросе, на берегу моря:       - Доченька моя, ты поймёшь это позже. Дорога позовет тебя, музыка ляжет под ноги, и сам Ангел музыки поманит из-за горизонта. И ты отдашь за это все, что имеешь, и будешь рада тому.       Его рука ласково провела по кудрям дочери, доверчиво прижавшейся к теплому боку. Но глаза скрипача неотрывно с тоской смотрели за морской горизонт.       - Я бы отдал все за эту свободу, но слишком поздно это понял – тогда я уже женился на твоей маме, и мы ждали тебя, мой маленький ангел. Нет, не подумай, что я жалею о любви к Лоре, твоей маме, или о том, что у меня есть ты! Но как бы все могло повернуться иначе, если бы я понял, что мне нужно раньше, ещё в молодости… Или если бы кто подсказал это мне, – он скосил глаза на внимательно слушающую дочь.       Кристина в сотый раз провела по волосам расческой. Это именно то, о чем говорил отец, что пытался ей внушить? Это ли счастье? Она вспомнила горящие глаза отца, в предвкушении следующей поездки, следующей ярмарки. И его тусклый взгляд, когда профессор Валериус говорил, что это не жизнь для маленькой девочки, что у нее должен быть дом и семья (она нечаянно подслушала тогда, стоя за шкафом в библиотеке). И отчего именно сейчас она захотела вдруг бежать на край света? Не от малыша Рауля, правда же.       Кристина подумала об Ангеле музыки, не том, о котором рассказывал отец, а о человеке, встретившимся ей, об Эрике. Именно он стал тем другом, которого она искала, к нему ее тянуло. Голос смешил молодую певицу, когда ей было грустно, раскрывал секреты пения, внимательно слушал и давал хорошие советы, как поступить в той или иной ситуации. Он заменил ей и давно погибшую мать, когда пел колыбельные, и мудрость отца, став старшим другом для нее. Ангел музыки заменил ей всех подружек, которых никогда у нее не было – о, как они, бывало, сплетничали – кто из балерин съел больше шоколада, кого застали за поцелуями в коридорах Оперы, об интригующем прошлом примы Карлотты в каком-то кабаре. Он заменил ей и мужскую компанию (она, правда, и так не интересовалась этим вопросом, все силы отдавая служению музыке), как старший брат, рассказывая, что нужно сказать поклонникам и как ответить на комплимент, не унизив собеседника и не поставив свою чистую репутацию под сомнение. А взамен попросил такую малость – лишь иногда быть с ним, составлять компанию, петь и общаться. Ни для утех! Какие тут утехи... Лишь для человеческого участия, чтобы отогнать одиночество. А она хотела просто бросить его – сбежать и даже не попрощаться, не сказать «спасибо» за все, что он для нее сделал.       Кристина смотрела на себя в зеркало и ей были противны ее лицо, ее фальшивая улыбка и дежурные добрые фразы. Ему одному она была нужна такой, какая есть. У Рауля было два состояния и оба – из крайности в крайность. Он либо жутко ревновал ее и обличал в связях с ее учителем музыки (хорошо, хоть не со всеми тенорами, показавшимися симпатичными!), хотя девушка сразу сказала, что ничего тут нет и подобные мысли о ее репутации оскорбительны. Либо он, не закрывая рот, с неукротимой страстью говорил о ее розовых губах, золотых волосах, приятном голосе. А любил бы он ее так страстно, будь у нее его лицо? Девушку передёрнуло от этой мысли. Лицо Эрика… Она могла составить ему компанию, быть приветливой девушкой и усердной ученицей, но его лицо все равно повергало ее в ужас. Кристина вздохнула и запрокинула голову. За время странствий с отцом она встречала много разных людей. Девушка знала, что внешне красивый человек может быть совершенным уродом в душе. С ее Ангелом музыки это работало в обратную сторону – насколько была прекрасна его душа, настолько же и непривлекательным был внешний вид. Кристина зло взглянула себе в глаза и сердито дернула расческой прядь. Это было неправильно, так судить о человеке. В конце концов, все люди становились крайне непривлекательны к старости! Красота дается не навсегда. Да что там говорить, лет через тридцать, она будет ничуть не краше Эрика – розовые губы выцветут, локоны станут седыми и жидкими, кожа повиснет серыми складками, а взгляд потухнет. Будет ли Раулю также приятна эта Кристина? Будет ли он любить ее голос, с осипшими связками, старый и надтреснутый? Станет ли он так щедро одаривать ее комплиментами, как это делает сейчас? Эрику была безразлична ее внешность. Кристина порозовела. Ну, это было не совсем правдой – он всегда делал комплимент ее красоте, но то было так деликатно, так незаметно, как будто ничего такого. Голос ее он любил, это правда, обожал и боготворил, но мужчина имел на то право, как творец – именно он создал этот голос. И все равно, дело ни в этом, Кристина была уверена, что интересна ему сама по себе, вот уж непонятно почему – он-то был очень умный, гениальный человек, в отличие от нее, так и оставшейся простушкой из деревни. Но Кристина была уверена, что, придя к нему в дом у озера и через тридцать лет, и через пятьдесят, старой лысой скрипучей старухой, мужчина встретит ее также учтиво, усадит в кресло и предложит чай.       А она пойдет к нему. Как тогда, когда он пел «судьба навеки нас связала». Связала же. Она не могла дать ему большего, чем просто дружеское отношение, она обещала отцу, но ведь Эрик и не просил большего. Девушка вздохнула и прикрыла глаза, вспоминая события прошлой ночи. Она много думала об Эрике. Обычно девушка гнала от себя эти мысли, но не ночью, когда все приобретает иную окраску, когда чувства можно раскрыть, хотя бы перед самой собой. Кристина вспоминала, как нежно они прикасались друг к другу, стоя под звездами в Булонском лесу, как гуляли в Тюильри, как пели вместе, страстно, отдавая всех себя героям оперы, окрашивая картонных персонажей своими настоящими чувствами. Как нежно его необычные глаза смотрели на нее, когда он думал, что она не замечает. Как Эрик тогда обнимал ее, а после спал с ней в одной кровати. Все бесчисленные разы их бесед, чтения книг у камина, все время, проведенное вместе…       Девушка открыла глаза и улыбнулась себе в зеркало. Сейчас, говоря с собой по душам, она вдруг поняла, что уже дома, что властный, эксцентричный, странный, да что уж там, временами пугающий её до чёртиков Эрик, был частью её, её семьёй, её другом. А она, словно в детстве, пыталась обрубить этот канат, свивший их души, уходя за горизонт. Только теперь не было папы, тянущего ее куда-то дальше. Ее тянуло что? Она сама? Сложные задачи? Нелегкие отношения? Необходимость бежать от ужасов этой Оперы? Она хотела бежать от него, от его золотых глаз и ангельского голоса. Кристина боялась себя и опасалась, что не сможет сдержать слова, данного отцу – только музыка, никаких отвлечений. Ведь все равно, взять назад она его уже не сможет.        Нет, ей не нужна эта далёкая замёрзшая Швеция! Она у себя дома и она сама разберётся. Отец бежал от себя всю жизнь, а она не станет. Она разрубит все эти узлы, которыми завязалась ее жизнь. Поговорит строго с Раулем, объяснит все. Пусть спокойно едет на свой Северный полюс, делает блестящую карьеру на флоте, прославляя имя де Шаньи. Женится на подходящей ему партии, продолжит род. Кристина положила голову на сложенные руки, все также глядя на себя, не отпуская взгляда. В душе она уже простилась с ним, ещё вчера, на крыше, даря прощальный поцелуй. А дальше… А дальше Кристина пойдет сама к директорам и составит хороший контракт, хотя бы на следующий сезон, а там (а она очень постарается проявить свой голос максимально) может и на следующие года? Публике певица, кажется, понравилась, а Ла Карлотта разорвала контракт. Как минимум, шанс у нее есть.       Кристина накладывала грим, переодевалась и ни на минуту не прекращала строить планы на будущее.       Выходя на сцену петь, в качестве Маргариты, она мысленно произнесла последнюю фразу «Нет, ты был не прав, папа!». И отдала всю себя музыке.