Часть 10

— Пап, все правда нормально, — попытался успокоить отца Мерлин. — Не нужно ничего. Врачи велели соблюдать постельный режим и все со мной будет хорошо. Если бы было что-то серьезное — меня бы не отпустили домой. Это обычное сотрясение с кучей синяков и ссадин. Парень посмотрел на отца, который упрямо хмурил брови и лишь качал головой, сидя около его кровати. Видеть отца в доме в берлинском доме было непривычно: по большому счету, домочадцы Рихарда уже не надеялись, что он вернется. Но судьба распорядилась иначе. — Обычное сотрясение? — Рихард горько усмехнулся. — Тебе рассказать, чем оно может обернуться? Мерлин лишь вздохнул. Конечно, ему было страшно видеть перед собой наглядное подтверждение возможных осложнений, но он старался успокоить себя тем, что гораздо моложе и, в отличие от отца, вовремя завязал с вредными привычками. — Не волнуйся, Рихард, — вступила в разговор Марийка, разложившая на тумбочке у кровати все лекарства согласно назначениям врача. — Твой случай — это исключение из правил. Тысячи людей ежедневно получают подобные травмы и все проходит относительно благополучно. В ответ на слова Марийки Рихард лишь вздохнул. Он сам слышал такое от своего лечащего врача. — Пообещай, что если вдруг почувствуешь себя самую малость хуже, ты тут же скажешь об этом, — попросил он сына, сжимая его руку. — Скажу, пап, обязательно, — ответил Мерлин и поморщился: усталость после поездки из больницы давала о себе знать. — Будет совсем хорошо, если ты дашь ему отдохнуть, — Марийка заметила мимику парня. — Я хоть и физиотерапевт, но все равно врач, так что настоятельно прошу тебя: дай сыну поспать, — напомнила она о своей профессии. Рихард нехотя кивнул, наклонился и обнял Мерлина. Утром, когда парня, наконец-то, выписали из больницы с суровыми рекомендациями относительно дальнейшей реабилитации дома, он ощутил, как с плеч будто бы упала гранитная глыба. Наконец-то у него появится возможность обнять сына! Погрузившись в мир темноты, Рихард не сразу понял, как стал еще больше нуждаться в физическом контакте с близкими, как оказались важны не только голоса дорогих людей рядом, но и возможность прикоснуться к ним. Осматривая путь тростью, он добрался до пентхауса, где его уже дожидался Пауль. — Что ты такой хмурый? — спросил друг. — Твой сын же теперь дома. Рихард неопределенно повел плечами, усаживаясь на диван. — Человек так устроен, что ему всегда чего-то будет мало или не хватать для счастья, — сказал он. — Мне мало того, что Мерлин дома. Мне важно быть рядом с ним. — Так что тебе мешает? — Что? — Рихард усмехнулся. — Сиделка! Татьяна настояла, чтобы о нем заботилась сиделка, пока не пройдет десять дней постельного режима. А это значит — чужой человек в моем доме. И я не смогу приходить к сыну, когда захочу. Все эти контракты с обязательствами о неразглашении… Я не доверяю им. И не хочу, чтобы меня видели таким! Пауль бесшумно вздохнул и тряхнул головой: он все чаще стал задумываться о том, что будет, если вдруг кто-то посторонний узнает о случившемся с Рихардом. Что тогда? Что делать, если информация утечет в сеть? Что делать, если Рихарда узнают на улице? Даже если ему будет нужно пройти десять метров от дверей дома до машины, чтобы уехать в Цимс! Крошечное расстояние, но только около его дома риск огромен: в одно из прошлых посещений Рихарда он заметил около дверей какую-то фанатку, исподтишка фотографирующую припаркованные машины и сам дом. В ночь возвращения им просто повезло, что на улице уже никого не было. А так-то — фанаты по-прежнему стремились оказаться, в так называемых в их среде, «местах «Раммштайн». — А зачем тебе к нему все время приходить? Мерлину сейчас нужно спать и еще раз спать. Ты будешь только мешать выздоровлению, отвлекая разговорами, — решил успокоить друга Пауль. — Разговорами? Ты, видимо, не знаешь, что значит жить в моем мире. Мне не разговор важен, а ощущение, что человек рядом! — с нескрываемой горечью отозвался Рихард, а Пауль ругнулся сам на себя: ну вот, опять ляпнул и не подумал. — Рихи, не накручивай себя, прошу, — он подошел к нему и положил руки на плечи. — Сиделка ведь не будет рядом с Мерлином все время. Ты сможешь приходить к нему вечерами. Всего-то и нужно будет — перед тем как придет ночная, отпустить пораньше дневную. Тебе необходимо немного потерпеть. Десять дней. И потом твой сын сам станет приходить к тебе. Рихард шумно выдохнул. — Ты прав… Я накручиваю себя. Но я себе места не нахожу! В Цимсе я хотя бы мог пойти погулять и проветрить мозги, а тут… — А давай в твоей студии поиграем? — внезапно сказал Пауль. — Помнишь, я предлагал тебе там все настроить? Ты смог бы проводить время с электрогитарой, а не с акустикой. Рихард на мгновение замер в задумчивости. Слова Пауля были заманчивы, но где-то в глубине души притаилась боязнь вернуться в прошлое. В ту самую студию… — Пошли, для чего-то же студия тут осталась. Пыль стряхнем… — Пауль ухватился за возможность развлечь друга. — Завтра я к тебе прийти не смогу. Эмиль просит помочь ему с гитарами для нового альбома. А сегодня мы с тобой оторвемся на всю катушку! Рихард кивнул, соглашаясь, и поднялся. Пауль довольно улыбнулся, направившись в сторону студии. Но услышав, как за спиной чертыхнулся друг, остановился и обернулся: Рихард запнулся о незакрепленный край ковра, однако, в отличие от прошлого раза удержал равновесие.

***

Пауль чувствовал себя не в своей тарелке — все же, хозяйничать в студии Рихарда ему пришлось впервые. Раньше они, бывало, джемовали вечерами или что-то доводили до ума совместными усилиями, когда готовили демо для альбомов, но сейчас Пауль чувствовал себя сапером на минном поле. Вроде бы и все ему знакомо и все он умеет и знает, но все равно было не по себе. Не его студия. Не он тут хозяин. Однако по мере того, как разматывались провода, подключались нужные педали и запускались программы, напряжение проходило. Пауль изредка бросал взгляды на расположившегося на диванчике и терпеливо дожидавшегося окончания его манипуляций Рихарда. — Тебе какую гитару? Первую, Вторую, Третью? Или еще какую-нибудь? У тебя тут «Стратокастер» есть. А я и забыл про него… — Пауль заглянул в гитарную комнату и окинул взглядом коллекцию друга. — Давай Вторую, — ответил, чуть подумав, Рихард и ощутил, как внутри что-то сладко сжалось от предвкушения. Он ведь уехал с ней в Цимс, но когда понял, что одному не справиться, попросил Мерлина все забрать и… И с тех пор руки скучали. Но не только по электрогитаре в принципе, скучали по знакомой обожженной шрамированной деке RZK II. Почему-то так вышло, что с «Раммштайн» у всех ассоциировалась именно эта гитара. Когда Пауль, сменив струны и разобравшись с настройкой, отдал ее в руки Рихарда, уже переместившегося в кресло около пульта, тот не сдержал улыбку. — Медиаторы справа от тебя, — сказал Пауль и уселся рядом. — Вспомним как это было? Что играем? — Давай вспомним, — Рихард взял медиатор, привычно устроил левую руку на грифе и, задумавшись на несколько секунд, начал с уже подзабытой им «Was ich Liebe». Воскресить в памяти старый материал оказалось на удивление легко и не так морально больно, как было в Цимсе. Там, чувствуя в руках «Лес Пол», Рихард ощущал неправильность происходящего, а сейчас, когда он сидел в своем кресле, со своей гитарой, в своей студии — все было так, как нужно. Он понял, как скучал по своей музыке и голосу RZK. За два года деликатное звучание акустики стало казаться слишком пресным. Когда Пауль отлучился на несколько минут обсудить что-то по предстоящей студийной работе с позвонившим сыном, Рихард остался один. Он осторожно водрузил гитару на подставку и откинулся на спинку кресла, стараясь потянуться. От долгого сидения тело затекло, но он опасался встать — понятия не имел где Пауль пригородил подставку для второй гитары и как уложил провода. Рихард прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и умиротворенностью, что царила на душе. Он снова видел яркий свет, что лился из огромного окна, в котором было видно голубое небо и залитые солнцем крыши, массивные мониторы, что стояли по углам перед ним, подставку для основных рабочих гитар, экран, миди-клавиатуру, пульт… Обложки своих любимых пластинок на стенах с оборудованием… От накатившего воспоминания под веками защипало. Рихард распахнул их — в его мир пробивался лишь смутный слабый свет. Он снова зажмурился, силясь совладать с подступившими слезами, но не смог: почувствовал, как теплые капли скатились по щекам. — Еще чего не хватало, — сказал он сам себе, смахивая их. Ему совсем не хотелось, чтобы Пауль стал свидетелем еще одного срыва. Хватит. Друг и так уже многое видел из того, что раньше Рихард никогда себе не позволял. Стараясь отвлечься, он снова взял в руки гитару, щелкнул переключателем и заиграл то, что пришло на ум. Эту мелодию Рихард придумал где-то год назад и назвал ее для себя «Lichtstrahl». Сидя ненастным вечером в своем доме в Цимсе и слушая, как дождь барабанит по стеклам, он взял в руки акустику и стал играть. Так родилась основа. Он играл ее для себя почти каждый вечер, даже записал на телефон, боясь забыть аккорды. А потом стал накидывать на мелодию новые украшения и кропотливо наводить лоск. Но Рихард так и не показал ее своим близким. Он не хотел, чтобы родные жалели его: в своем состоянии за год он написал всего одну композицию! Тогда Рихард воспринял это как поражение: было же у него правило — бессмысленно прожил неделю, если ничего не сочинил… Единственным, кто узнал о «Lichtstrahl», стала Лиза: с ее помощью Рихард, неумело орудуя грифелем, записал табулатуры. Еще у него была идея придумать стихи к «Lichtstrahl», но слова упорно отказывались ложиться на ноты. И вот сейчас ему захотелось услышать, как зазвучала бы, ставшая уже родной мелодия, в исполнении электрогитары. И она зазвучала… Тихо, вкрадчиво, но в то же время достаточно жестко, словно это была поступь тигра, готовящегося к атаке на жертву. Пауль издали услышал музыку и замер в коридоре: он не помнил похожего в репертуаре «Раммштайн», да и из сольного творчества Рихарда ничего не приходило на ум. Он вздрогнул, когда его вдруг осенило: друг играет что-то новое? Что-то сочинил? Да? Пауль прикрыл глаза и весь превратился в слух, чтобы лучше уловить малейшие нюансы звучания, решив пока не обнаруживать себя. Что-то внутри подсказывало, что нужно дать Рихарду побыть один на один с родной гитарой. — Это было круто, — сказал заходя в студию Пауль, когда мелодия стихла и в помещении на несколько минут воцарилась тишина. Рихард вздрогнул, словно нашкодивший мальчишка, застигнутый на месте преступления. Почему-то он вдруг оказался не готов к тому, что у него появится слушатель. — Говорил, что ничего не пишешь, — продолжил Пауль, усаживаясь на свое место. — А оказывается, вон какую красоту сочинил. — Это мелочи. Единственное, что есть. Больше ничего, — Рихард натянуто улыбнулся. — А ты не думал о записи? — вдруг предложил Пауль, уцепившись за еще одну возможность расшевелить друга. Он помнил как студийная работа захватывала Рихарда, заставляя забыть обо всем на свете. Из их шестерки только он был способен сутки напролет корпеть над пультом. — О записи?.. — растерянно переспросил он. — Ну да. Классно же звучит! Есть, конечно, места, где нужно поработать, но в целом… Это очень круто! — честно сказал Пауль. Рихард опустил голову и задумался, положив обе руки на деку гитары. Запись… Он даже не допускал мысли, что однажды станет снова заниматься ею. Распрощался с этой работой. И вот, Шолле, получи и распишись — Пауль, оказывается, услышал… — Я устал, — сказал Рихард, сбегая от принятия решения. — Давай не сегодня. Он осторожно встал, нащупал подставку и пристроил на нее гитару. — Пойду покурю, — продолжил Рихард, и, взявшись за трость, направился к двери. Пауль проводил друга грустным взглядом. Ему показалось, что тот был готов вернуться в свой музыкальный мир. Но нет… Друг предпочел сбежать. Но почему? Начав выключать оборудование, Пауль пытался понять что вдруг заставило Рихарда уйти. Новая музыка ведь действительно была ничуть не хуже той, что он сочинял раньше. И Рихард не мог не понимать, что ни капельки не опустил планку. Но почему тогда сбежал?