Часть 14

Рихард подставил лицо набирающим силу лучам солнца и глубоко вдохнул, прислушиваясь к звукам просыпающегося города. А раньше он ведь не замечал как много разных нот окружает его берлинское жилье. Тут и скрип двери в магазине на первом этаже, и веселые голоса детей, которых родители вели на детскую площадку за его домом, и ругань у открытого окна влюбленной парочки из дома напротив, а потом их страстное примирение… Рихард не очень-то стремился слушать этот звуковой мусор — ему хотелось поскорее оказаться в студии, но для этого был нужен Пауль. Вчера с Тиллем он уже кое-что набросал и наметил вектор дальнейшей доработки аранжировки, но чтобы довести все до ума, нужно посидеть над ней еще часа три-четыре и, если потребуется, даже переписать партии некоторых инструментов. А еще вчера Рихард поймал себя на мысли, что хочет все-таки попробовать записать «Lichtstrahl». Сначала это показалось ему глупым: к чему и зачем? Но что-то в нем изменилось. Какая-то часть исчезнувшего Рихарда-композитора вдруг вернулась. Он чувствовал, как от желания взять гитару у него буквально зудят подушечки пальцев. Давно уже такого не было. Но Пауль… Ему был нужен Пауль… В одиночку Рихард бы ничего не смог сделать. И не только потому, что не справился бы с техникой. Была у него еще одна мысль… Ночью, будучи взбудораженным работой с Тиллем, Рихард, ворочаясь в постели, раз за разом прокручивал в памяти свою «Lichtstrahl» и понимал, что чего-то в ней не хватает. Он уже десятки раз играл ее для Пауля, но в отличие от всех остальных — никогда не вместе с ним. И вот тут-то и был промах! Рихард понял, чего не доставало в звучании — глубокого и четкого ритма. Низких нот. То, что получилось очень красиво на акустике, в исполнении RZK II зазвучало, на его взгляд, красиво, но довольно спорно. Была какая-то пресная нота, которую Рихард никак не мог найти и вычеркнуть. И вот он понял в чем крылась проблема — музыку должна была исполнять не одна, а две гитары! RZK II c высоким голосом и тонкими струнами, и «Лес Пол» Пауля, с толстыми струнами и низким, насыщенным звучанием. Подумав о друге, Рихард вздохнул: у него до сих пор не укладывалось в голове как так могло выйти, что Пауль выбрал его. Почему он оказался для него важнее Ариэллы? Да вообще… Как вышло-то, что Пауль стал неотъемлемой частью его нового мира? Там, в Цимсе, он понял, что хочет впустить его в свою жизнь, хочет, чтобы в нее вернулась хоть какая-то частичка прошлого. А тут… Тут вообще оказалось, что Пауль стал для него ближе, чем кто бы то ни было. Там, где дети боялись с ним спорить и сдавались, не рискуя переубеждать, Пауль мягко пер напролом. Ох уж эта черта его характера!.. Вижу цель, не вижу препятствий… И откуда-то он знал, что будет лучше для него, Рихарда, даже если тот сам так не думал? — Эй, ты что? Играть хочешь? — Рихард почувствовал, как Бах попытался сунуть ему в руку мячик и взял игрушку. В Берлине пес, привыкший к многочасовым прогулкам и работе поводыря, скучал. Выгул с Паулем был лишь коротким променадом: на площадку Бах почти не ходил. Все-таки Пауль не хотел лишний раз рисковать быть узнанным, Мерлину пока что стоило воздержаться от длительных пеших прогулок и активных игр с собакой, а у Марийки не хватало времени. И никого ведь было не нанять погулять с Бахом — кто-нибудь, да задался бы вопросом: кому, в приближенных к «Раммштайн» кругах, принадлежит собака-поводырь? Хотя, Мерлин говорил отцу, что тот слишком перестраховывается и шанс нарваться на фаната-выгульщика минимален, но все равно Рихарду было не по себе. С него хватило сиделки для сына. — Я надеюсь, ты не сделал тут свои дела пока никто не видел? — спросил у пса Рихард, подходя к разбитому на террасе небольшому газону и усаживаясь на него. — Давай играть! Он легонько кинул мячик куда-то вперед, мысленно оценив, что тот не должен перелететь через ограждение и угодить кому-нибудь по голове или по машине. Бах отозвался оживленной возней и, радостно взвизгнув, тут же принес игрушку хозяину: мол, повтори! Играя с Бахом, Рихард незаметно для себя скоротал время: часы на запястья пикнули напоминанием — девять утра. Теперь можно было и побеспокоить Пауля.

***

Пауль чувствовал, что не в силах сдержать широкую радостную улыбку. Он думал, что сегодняшний день окажется хмурым и тяжелым, проведенным в ожидании звонка жены и продолжения ссоры, когда она обнаружит, что супруг сгреб кое-какие свои вещи и свалил из дома в неизвестном направлении. Но вдруг это отошло на второй план: Рихард осторожно разбудил его и попросил помочь в студии. Пауль ощутил, как в груди что-то екнуло, сердце взволнованно забилось, когда он услышал от друга, что тот хочет не только закончить работу для Тилля, но и записать свою музыку! Неужели это случилось?! Неужели Рихард вот-вот сделает шаг навстречу свету? Но было в это утро в Рихарде что-то настораживающее. Друг не был таким, как обычно. Однако разговор за завтраком не позволил разузнать, что случилось и почему тот так заметно волнуется. Неужели все из-за записи? Быстренько выгуляв Баха, Пауль поспешил в назад. — Душно тут… — сказал Пауль, оказавшись в студии, и прошмыгнул открыть окно: он, человек обожающий море и свежий ветер, так и не полюбил кондиционированный воздух закрытых помещений. Рихард неопределенно кивнул и уже привычно сел на диван дожидаться окончания манипуляций с оборудованием. — Паульхен, а ты мог бы подготовить все для записи не только моей гитары, но и своей? — вдруг спросил он. Пауль замер и внимательно посмотрел на друга. Он не ослышался? Рихард попросил его не только помочь с записью, но и принять в ней участие? Неужели наконец-то он видит, что все его усилия не были напрасными?! Друг взялся за музыку всерьез? И… Пауль запретил себе об этом думать — но если речь зашла о партии для ритм-гитары, то… Может ли такое вообще быть и реально ли об этом думать? Или он, Пауль, сейчас выдает желаемое за действительное? — Конечно! Только тебе придется поделиться табами. Ну, и дать мне немного времени освоить их… Рихард кивнул и улыбнулся. — Записывай, я продиктую… На то, чтобы разобраться с новой мелодией у Пауля ушло всего около часа. Он уже столько раз слышал ее, что мозг волей-неволей все запомнил. А потом, он поудобнее взял «Лес Пол» и принялся играть время от времени отступая от изначальной мелодии и чуть-чуть импровизируя. Лет пятнадцать назад он нарвался бы на скандал из-за допущенных вольностей, но сейчас, поглядывая на друга, видел как тот улыбается. Ему все нравится… Нравится, как на заданную им основу Пауль наносит тяжелые штрихи. А сам Пауль… Он поймал себя на том, что радуется, словно ребенок, возможности снова творить что-то в студии. Вернее — не самому с нуля создавать мелодии, не подчищать ляпы за сыном, а работать с материалом Рихарда. Это было привычно. Это было его жизнью. — Утверждаешь мою партию? Записываем? — спросил Пауль, когда, по своему мнению, навел лоск в мелодии. — Утверждаю. Так «Lichtstrahl» звучит гораздо лучше. — «Lichtstrahl»? — переспросил Пауль, ощутив как болезненно кольнуло сердце от этого названия. Вот что значила эта мелодия для друга, так? — Ты придумал название? — Оно и было у нее… С самого начала. Я просто не говорил, — Рихард улыбнулся с едва заметной грустью, поднялся с дивана, осторожно шагнул к креслу. Он помнил какой кавардак оставлял после себя в студии Пауль. Ныряя с головой в творчество, тот начисто терял контроль над порядком. Его и раньше-то бесила привычка Пауля класть вещи абы как и абы куда… И опыт подсказывал, что сейчас что-то может оказаться не там, где лежало еще вчера. Было уже несколько раз, когда Пауль клал «Лес Пол» на то место, где Рихард рассчитывал найти свою RZK. Вот и сейчас тростью Рихард почувствовал провода, оказавшиеся под ногами, а на столе… Да, это был идеально гладкий лакированный корпус «Лес Пола» и с толстыми струнами. Пауль был в своем репертуаре. — Ну что ты стоишь, как дуб? Играем? Или нет? Я все настроил… — радостно сообщил Пауль, вынырнув из гитарной комнаты. Рихард с улыбкой покачал головой. В другой ситуации он бы разозлился на друга, как уже было из-за погрома в ванной в Цимсе, но не сейчас. Теперь он был готов простить Паулю его невнимательность. — Сколько раз тебе говорить, что я не вижу, где стоит вторая гитара? — ответил он вопросом на вопрос. В студии повисла пауза. Пауль досадливо поморщился и мысленно обругал себя: опять наступил на знакомые грабли. Почему он четко уяснил, что в доме Рихарда нужно ставить все вещи на те места, где они были, но почему в студии это правило начисто стиралось из памяти? — Извини, я увлекся… — Почему-то я не удивлен… — с улыбкой ответил Рихард, услышав нотки досады в голосе друга. — Ну и куда ты дел мою гитару? — спросил он, усевшись в кресло около пульта. — Повернись вправо, за тобой стоит…

***

Тилль посмотрел на залитое водой лобовое стекло. На улице стремительно темнело: тяжелые тучи, принесшие в изнывающий от жары Берлин настоящий тропический ливень с молниями и громом, превратили ранний вечер в позднюю ночь. Вздрогнув от очередного раската грома, Тилль чертыхнулся, обругав себя за нерешительность. Хватит уже сидеть в машине. Он десять минут назад приехал к дому Рихарда, и все никак не мог уговорить себя выйти из машины. Потому что принятое решение почему-то заставляло нервничать. За годы дружбы между ним и Рихардом много чего случалось, вместе, в буквальном смысле, они прошли через огонь, но… Сейчас-то Рихард был другой! Где гарантия, что он не распсихуется? Не обидится? Не выставит из дома? А он ведь мог… И слова Пауля почему-то совсем не успокаивали: — Я уверен, что это пойдет ему на пользу, — решительно сказал Пауль, когда вчера Тилль поделился с ним своими мыслями: он хотел попросить Рихарда о сотрудничестве. — Музыка вытаскивает его. Ему физически тяжело работать в студии, но ему действительно становится лучше, когда он занят музыкой, когда играет, сочиняет… То, что ты решил привлечь его в свой проект — это очень хорошая идея. Я тоже попробую кое-что сделать… За прошедшие два дня Тилль с десяток раз переслушал аранжировку, сделанную для него Рихардом, и в который раз удивился умению друга создать идеальную музыку под его стихи. Хотя, может быть, Рихард просто очень хорошо знал его вкусы и вокальные возможности, изрядно просевшие с годами. Никто, кроме Рихарда не написал бы лучше. Пора было завязывать с сомнениями. Еще раз чертыхнувшись, и буркнув в адрес своей нерешительности какое-то подхваченное в России ругательство, Тилль вылез из машины и, смешно прыгая по лужам, добежал до знакомой двери. — Я хотел тебя кое о чем попросить, — напряженно сказал Тилль, внимательно следя за реакцией друга, когда после позднего ужина они переместились поболтать в гостиную. Рихард, сидящий на диване и поглаживающий устроившегося рядом с ним Баха по голове, вопросительно приподнял брови. — Я понимаю, что я сейчас как снег на голову… Но ты не мог бы взяться за музыку для моего альбома? То, как ты исправил тот минус — ты сразу сделал так, как я хотел. Я ведь тебе даже ничего толком не объяснил. С юридической и финансовой сторонами вопросов не будет, Рих. Я понимаю, что это уже не дружеская просьба и огромный фронт работы… Напиши музыку к моим стихам. — Тилль, ты же понимаешь, что я не могу работать так, как раньше, — осторожно заговорил Рихард, ощущая как внутри зародилось волнение. Он не думал о чем-то подобном. Когда решил исправить минусовку — это было, по-большей части, какой-то блажью, ребячеством. Захотелось вдруг показать свою крутость, самоутвердиться, если угодно, отсекая все лишнее и исправляя ошибки. А тут… — Понимаю. Тебе нужно больше времени на все и помощник в студии. Я сам готов сидеть рядом с тобой. Мне нужна твоя музыка, Шолле. Если это не повредит твоему здоровью, то я очень прошу тебя… — Тилль заметил замешательство, написанное на лице друга. — О чем ты? Какой вред? — Рихард улыбнулся. — Все нормально. Я могу писать музыку. Просто мне очень сложно… В моем нынешнем состоянии. А у тебя контракт с лейблом и нужно уложиться в отведенные сроки… — Нужно, — со вздохом подтвердил Тилль. — Но ради тебя я готов пойти на перенос даты. Черт с ними, со штрафами. Я устал от окружающих меня бездарей. Рихард задумчиво прикусил губу. Все складывалось одно к одному… И какая-то часть внутри него уже рвалась в студию. Хотела услышать стихи Тилля, чтобы тут же набросать на них основу мелодии… Но другая… Рихард чувствовал, как его охватывают страх и паника от мысли, сколько времени он потратит на работу в студии, в которой, по большей части, он был беспомощным ребенком. Выдержат ли его нервы постоянную зависимость от действий помощника? А еще… Это большая работа, которая будет подкрепляться договором с лейблом. А значит — его имя попадет в буклет. И что дальше? Дальше последует самый настоящий взрыв. — Ты ведь понимаешь, что если я возьмусь за музыку, то слушатели… — Будут ждать от нас «Раммштайн»? — спросил Тилль, уловив мысль друга. — Да. Твои стихи, моя музыка… Подумай очень хорошо: ты ведь понимаешь, чего будут ждать от твоего альбома, когда узнают, кто автор музыки? Даже если я скроюсь под псевдонимом, то все равно — мой почерк будет заметен. Ты уверен, что фанаты не услышат что-то знакомое? Уверен, что тебя не обвинят в преднамеренном копировании и попытке выехать на славе «Раммштайн»? — Мне плевать, Шолле. Напомнить тебе, сколько раз меня смешивали с дерьмом? Я хочу сделать музыку, которая будет нравиться мне, в которой я буду уверен. Это главное. Я хочу получить хороший результат, а не пытаться завернуть говно в красивый фантик. Рихард кивнул, продолжая гладить Баха. — А остальные? Ты подумал об остальных? Пауль все поймет. И он поддержит, я уверен. Но есть еще трое… Что скажут они? Кстати, как у них дела? — спросил Рихард. Все это время он старательно избегал обсуждения жизни бывших коллег и друзей, но сейчас, похоже, ситуация сама подсказывала ему разузнать что-нибудь о них. — Не особо я с ними общаюсь… Они все ушли максимально далеко от мира музыки, — со вздохом заговорил Тилль. — Шнайдер в семью с головой нырнул. Они с Ульрикой заделали четвертого пацана. Ему вообще не до чего сейчас. Флаке одновременно пишет две книги и продолжает вести подкаст на радио. Олли ушел в творчество Мари. Стал чуть ли не ее персональным менеджером, и даже написал музыку к одному из ее перфомансов. Ну как написал… Ну так, кое-что кое-как… Ты же знаешь, он никогда не был силен в сочинительстве. — Ты не ответил на мой вопрос: что скажут остальные, когда узнают, что я работаю с тобой? — Рихард даже прекратил гладить Баха. — Я, знаешь ли, помню, какого они были обо мне мнения. — Были, Шолле. Но оно станет другим. — Ты предлагаешь рассказать и им? — Рихард нахмурился. — А как иначе? Они же точно такая же часть семьи «Раммштайн» как и я, — спокойно ответил Тилль. — Чем больше людей знает о случившемся со мной, тем быстрее это перестанет быть тайной, Тилльхен, — Рихард вздохнул. — А я не хочу… Не хочу, чтобы кто-то что-то знал. Я не ставлю под сомнение, что они станут молчать, но случайности… Все может быть. Ульрика может проговориться подружке. Или Флаке опять сболтнет что-то лишнее в прямом эфире. У него же вечно слова опережают мысли. Тилль прикусил нижнюю губу: не согласиться с другом он не мог. Но должен же найтись какой-нибудь выход из того тупика! — Я не отказываюсь помочь тебе, — заговорил Рихард, по-своему истолковав затянувшееся молчание. — Просто хочу понять, с чем потом придется столкнуться. И тебе, и мне… От очередного раската грома прямо над пентхаусом, от которого задрожали огромные стекла в панорамных окнах, Тилль едва не подпрыгнул, а Рихард напряженно вжал голову в плечи. Ослепительной холодной фиолетовой вспышкой молния прорезала тучи, высветив силуэт телебашни вдалеке. И свет внезапно погас. Не только в пентхаусе, как увидел Тилль — соседние дома, да и весь квартал, погрузились в темноту. — Вот черт, света нет, — сказал Тилль, чувствуя как от испуга в груди бешено колотится сердце. — А ты все так же боишься грозы? — уточнил Рихард и встал с дивана. Следом за хозяином спрыгнул Бах. Но Рихард скомандовал псу отправляться на лежанку. — Можно подумать ты не боишься… — буркнул Тилль, всегда болезненно относившийся к подколкам друга. — На кухне есть свечи, — Рихард осторожно подошел к Тиллю, задев его ботинки тростью. — Пошли, отведу тебя. Зажигалка у меня в кармане… — он взял друга за руку. От удивления Тилль на мгновение замер. А потом сам покрепче ухватился за руку Рихарда: уж он-то точно умел отлично ориентироваться в темноте.