Глава 5 : Не называй меня так

Прошло три дня, а она ничего не предприняла. Она приходит, делает свою работу и уходит. Ещё меняет капельницу. Это все также не морфин. Но она не смотрит на него, ничего не говорит. Бен не знает, что с этим делать. В какой-то момент, на четвертый день с того дня, как она заперла дверь в ванную, она меняет капельницу, и, поскольку она пытается почесать ухо плечом, руки заняты, ее серьга застревает в нитке униформы, и она замирает, резко хватая ртом воздух, чтобы не расплакаться. Она бросает все и пытается порвать нитку, шипит, когда ей удается только потянуть за мочку уха. Он не пытается обдумать, почему он это делает, но медленно садится на край. – Иди сюда. – Нет, – выплевывает она в ответ и собирается уйти, но он сжимает ее униформу, притягивая ее к себе и заставляя встать между его коленями. – Не надо… – начинает говорить она, стиснув челюсти, прежде чем из-за неверного движения у нее вырывается гортанный Ах! На это он стиснул зубы: – Мне нужно удерживать тебя на месте, чтобы ты не поранилась? – И поскольку она все еще движется, он крепко держит ее за руку, почти до боли. – Ты же знаешь, я не могу долго сидеть. Перестань, черт возьми, двигаться. Она сжимает губы в тонкую линию, наклоняет голову и резко дышит через нос, в то время как он приближает свое лицо к ее лицу, сосредоточенно сузив глаза. С его большими руками это непростая задача, и его кровяное давление быстро падает, но ему это удается, прежде чем его зрение затуманивается. – Вот, — говорит он, только тогда осознавая, насколько неравномерное у него дыхание, руки трясутся, ему срочно нужно лечь. Она не благодарит его, но помогает ему вернуться в постель, и это все, что он может получить. Сквозь затуманенное зрение он видит, как она трет ухо, и просто не может ничего с собой поделать: – Больно … не так ли? Сарказм не приносит ему никакого удовлетворения; но ей становится так стыдно, что она больше не может оставаться в комнате. На следующую ночь он просыпается, и его сердце бешено бьется в груди. Она слегка склонилась над ним в темноте. Два приглашённых и растеряеных: –Что? Что...? – слетает с его губ, и он почти не слышит ее шепота в ответ: – Тебе приснился кошмар. Он позволяет себе откинуться на матрасе, и его покидает прерывистый выдох. Только тогда он замечает ее руку на своем виске, как будто она гладила его, чтобы разбудить. Она отдерагивает её, как будто обожглась, стыдясь того, что ее застали за прикосновением к его лицу, и встает, при этом матрас немного приподнимается. Недолго думая, он хватает ее за запястье, прежде чем она поворачивается; она шипит; это такая немедленная реакция, как будто она ожидала, что он так и сделает, и подготовила ответ: – Я не буду нянчиться с тобой всю ночь. У меня есть другие пациенты. Он отпускает ее запястье, не говоря ни слова, и она оставляет его. Он начинает благодарить ее за все, что она делает, даже за малейшие вещи. Когда она накидывает на него простыни, он говорит спасибо. Когда она ведет его в ванную, приносит воды, он говорит спасибо. Вскоре она дает волю своему раздражению: – Прекрати. Или, клянусь богом, я разоблачу тебя прямо в эту секунду. Он бормочет: – Извини, – и она раздраженно вздыхает. Стремясь узнать, как именно она относится к ситуации, не в силах понять, что она делает или не делает, он однажды шепчет ей, когда она меняет ему повязку: – Рей… Она обрывает его. –Не называй меня так. Он тяжело сглатывает, выжидает секунду, прежде чем снова заговорить. –Как мне тебя называть? – В идеале ты вообще со мной не разговариваешь. Он сжимает челюсти, ему почему-то больно, и он говорит, прежде чем успевает остановить себя: — Хорошо, я буду называть тебя любимая. Она останавливается как вкопанная и, не задумываясь, сильно бьет его по лицу. Это была не совсем попытка флирта и не совсем сарказм, но, по-видимому, это все равно задело ее за живое. Между ними повисает тишина, пока он несколько секунд держит лицо повернутым в сторону, прежде чем вытереть ожог со щеки. Он видит, как ее глаза расширяются, она не может подобрать слов, по какой причине, он не знает. Поэтому он просто говорит ей: – Не волнуйся, ты поступала со мной и хуже. Она уходит. Когда она возвращается позже в тот же день, как можно эффективнее меняя капельницу, он выпаливает: — Тебе тоже снятся кошмары? Она усмехается, но не отвечает. Он воспримет это как да. –Кто-нибудь утешает тебя по ночам, когда это происходит? Тут она выходит из себя, хотя и говорит тихо, скрипя зубами: – Вообще-то, нет. Я потеряла всех во время первой войны, – говорит она, прежде чем посмотреть ему в глаза: – И я потеряла дом во время второй. А как насчет тебя, саани? – спрашивает она чисто риторически. Несколько секунд он молчит и по какой-то причине не может честно ответить: – У меня... тоже никого нет. Мой отец умер в первой. Моя мать и дядя в этой. Она сжимает челюсти, опускает глаза и останавливается на секунду, как будто раздражена тем, что сочувствует ему или имеет с ним что-то общее. Она молча берет старую капельницу и идет в ванную, чтобы её выбросить. Он слышит, как течет вода. Только тогда он это чувствует. Волна облегчения внезапно окатила его, такая мягкая, что он мог бы провести день, не замечая этого. Когда она возвращается, он слабо заикается: – Ты… что… Она снова прерывает его: – Просто отдохни, – и уходит. Он медленно засыпает глубоким сном впервые за долгое время, пока морфий мягко разливается по его крови.