Глава 7 : Слабость

Когда утро действительно наступает, ему нужно все его самообладание, чтобы не наброситься на добрую Роуз, когда она входит в комнату. Ему плевать, что разочарование ясно отражается на его лице. В полдень она приходит забрать его поднос и поднимает брови, когда видит, что он не прикоснулся к еде. Тем не менее, она забирает все без слов. Однако, трапеза за трапезой, она вскоре понимает, что он собирается повторять это. Вначале это даже не намеренно, у него просто нет аппетита. Но вскоре появляется что-то вроде упрямства, которое заставляет его решить, что он не собирается есть эту дерьмовую еду, и посмотреть, получит ли он какую-нибудь реакцию. На пятый день такого режима он большую часть времени спит, и Роуз, которая, очевидно, не поняла, что он не будет есть, будит его, когда приносит ему поднос. Он прищуривается при виде еды, садится и ждет, как делал все последние пять дней. Когда она возвращается через тридцать минут, еда цела, но на этот раз она уходит, не забрав поднос. Он чувствует, что задремал, и пугается ее возвращения. Рей идет за ней по пятам. Он выпрямляется. На лице Рей самое холодное выражение, и он не может отрицать, что ему больно видеть это. Тем не менее она подходит и садится на край кровати рядом с ним. Его веки полуприкрыты от усталости. Роуз не ушла, она внимательно наблюдает за этой сценой. Старательно, послушно, слегка дрожащей рукой он берет ложку с края тарелки с картофельным пюре, которое ему подали, и начинает медленно, но уверенно есть на глазах у двух медсестер. За это время всё остыло, но он не оставляет ни кусочка еды. На несколько мгновений наступает тишина, когда он откладывает ложку, затем смотрит на Рей. Роуз, которая все еще считает, что он глухой, тихо говорит коллеге: — Не устоял перед тобой, Рей. Он даже не моргнул, услышав это замечание, удивляясь самому себе, насколько он смирился с этой идеей. Рей же резко встает и уходит. Она возвращается в его палату на следующий день и несколько последующих. Она не хочет ни смотреть на него, ни говорить с ним, это ясно, хотя она всегда так или иначе делает это. Он проверяет ее пределы. Делает то, чего ему делать не следует. Позволяет своему голосу грохотать, разгуливает по коридорам ночью, а вскоре и днем, не смущаясь своей наготы, чтобы каждый раз посмотреть, будет ли она каждый раз достаточно заботиться о том, чтобы спрятать его, отругать, огрызнуться на него, чтобы он был осторожен. Проходят дни, а она не пытается его мучить. Ему становится лучше, и врач прописывает ему упражнения, которые он должен с ней делать. Рядом с ней, когда она ходит по комнате, ему нравится чувствовать запах ее духов, и он подозревает, что она знает об этом. Иногда ее обида возвращается с удвоенной силой, и она пытается быть грубой, но всегда чувствует себя вынужденной. Потому что вполне очевидно, что он отвечает лишь неуклюжей привязанностью. Однажды он позволяет своему голосу звучать громче, разговаривая с ней. Поскольку ей показалось, что она услышала, как кто-то приближается, она машинально прикрыла ему рот рукой и задержала дыхание. И как будто это самая естественная вещь в мире, он хватает ее за запястье, чтобы удержать там ее руку, смотрит на нее и целует ее ладонь. Шок заставляет ее так резко отдернуть руку, что он закрывает глаза и наклоняет голову набок, ожидая, что она влепит ему пощечину. Он медленно открывает их, но пощечины не последовало. Однажды ночью она будит его, потому что ему приснился очередной кошмар. Она сидит на кровати. Теперь он знает, что это в основном это о ней и о чулане, в котором он ее нашел. Он успокаивает дыхание, сглатывает, прежде чем сказать ей: – Я никогда не говорил тебе, что мои кошмары связаны с тобой. О том, когда мы впервые... увидели друг друга. – Должна ли я пролить по тебе слезу? – сухо отвечает она. Он не знает, чего он ожидал. Он предпочитает не обращать внимания и вместо этого спрашивает: – О чем твои кошмары? – Не ты. Она имела в виду это как резкую реплику, слишком поздно осознав, что на самом деле это играет в его пользу. – Ну, это хорошо. Надеюсь, обо мне ты только мечтаешь. – Я этого не делаю! Ее тон злее и резче, чем когда-либо. Но простая истина в том, что он проснулся, так что у нее нет причин оставаться там, хотя она все еще не покинула комнату. – Почему ты так отчаянно хочешь меня ненавидеть, хотя ясно, что это не так? И это заставляет ее встать, чтобы уйти. У него едва хватает времени подумать, что с него хватит, прежде чем схватить ее за руку и усадить на край кровати. Она, без сомнения, сопротивляется его притяжению, но он достаточно убедился в ее силе, чтобы понять, что это не от всего сердца. Он обнимает ее за талию и прижимает к себе между своих бедер. – Скажи мне, чтобы я отпустил, — говорит он громким голосом в тишине. –Я хочу услышать это громко и ясно. Другие пациенты в коридоре должны слышать его, если они не спят. Ему действительно все равно. Он не может как следует рассмотреть ее лицо, только чувствует, как она обмякла в его руках. ...Он никогда не слышал ничего прекраснее наступившей тишины. Он приближает свой рот к ее шее, и она собирается отстраниться, или он так думает; он предпочитает не задумываться, так это на самом деле или нет, прежде чем прошипеть: – Не смей. Не совсем ясно, понимает ли она, что он имеет в виду, но опять же, она замирает, ее напряженные мышцы слегка расслабляются, и он хочет, чтобы это было чувство, отличное от поражения. Она смотрит вниз. Уже несколько дней она всегда пытается отводить взгляд. Он говорит, все еще резко и обиженно, что ему приходится умолять об этом: – Почему бы не набраться храбрости и не посмотреть на меня ? Это все, что ты могла делать в первые несколько дней. – Прекрати. — шипит она в ответ. – Прекратить что? Быть милым с тобой? Она слабо усмехается, но по-прежнему не двигается. – Чего ты хочешь, сестра? Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел, или ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Он не ожидает, что она ответит, и она этого не делает. Но она тоже не делает ни малейшего движения, и всепоглощающее тепло разливается по его сердцу, когда он слышит, как участилось ее дыхание. Он замирает и клянется себе, что заставит ее ясно попросить об этом. Приподняв ее подбородок, чтобы заставить посмотреть на него, он, наконец, может разглядеть ее черты в темноте. – Скажи мне. Я должен тебя ненавидеть или поцеловать? Ее нижняя губа начинает дрожать, дыхание прерывистое. Он спрашивает еще раз: – Ну что? Ее голос дрожит, когда она наконец отвечает, застенчиво: – Поцелуй меня.