Глава 2. Бессовестный лжец

      У неё до сих пор периодически дрожали пальцы, но, по крайней мере, она уже не раздирала их в кровь, как раньше. Волновало её отнюдь не это.       Поступала ли она верно?.. Вероятно. Всё-таки она имела право на прощение — имела право на семью, на собственные интересы и на интересы своих детей. Алисента понимала, что причинила боль Рейнире… Но ведь Рейнира причинила ей гораздо больше боли, когда отказалась признавать её и её малышей даже спустя годы. Это было несправедливо. Это было нечестно.       Разве она хотела этого? Разве она просила об этом?.. Нет. Она никогда никого ни о чём не просила. Но когда отец просил о чём-то её, то она не могла отказать. Как и любая другая дочь…       Кроме Рейниры.       Расчувствовавшись, она сунула шаль в дорожную сумку чуть агрессивнее, чем планировала. Саквояж изнурённо захрустел, когда всё его содержимое перевернулось, принимая в себя — должно быть, сотую — вещь якобы первой необходимости, и едва не свалился со стола. Одна из служанок, семенящих рядом, рефлекторно вздрогнула, подхватив его у края.       — Ваше Величество?.. — заикнулась та, но Алисента тут же её прервала:       — Не забудь положить оловянного дракона, Дженна. Эйгон всегда плачет в дороге, когда его нет рядом. Обойдёмся сегодня без истерик.       Было ли это насмешкой судьбы, или же все Таргариены и впрямь отличались не только странными традициями, но и врождённой примитивностью, Алисента не знала. Однако игрушка, к которой так привязался её сын, когда-то верой и правдой служила его старшей сестре, пока не была променяна на настоящего дракона. Скорее всего, когда Эйгон подрастёт, история повторится и в этом.       — Хорошо, Ваше Величество. А Вы посидите, пожалуйста, мы всё сделаем надлежащим образом. Не перегружайтесь. Мейстер предупреждал, что Вам нужен покой.       Дженна поклонилась и, следуя за другими девушками, в привычном темпе понеслась упаковывать туалеты госпожи и её детей. Алисента осталась одна.       Полные энергии и трудолюбия, служанки засуетились и закружились. Стесняясь поднимать голос при королеве, они шёпотом переругивались, когда не сходились во мнениях, и всё метались, метались, метались… Все они были ещё юны, все ещё не знали тягот семейной жизни и издалека напоминали крестьянских детей, которых матери впервые привели в септу, — как и было велено, они послушно соблюдали тишину, но, по-природному шкодливые, раз от разу стреляли глазками в сторону блестяшек и красочных диковин, каких не встречали прежде. Резвые, не держащие осанок и не имеющие идеальных причёсок, они, повзрослевшие дети из септы, теперь порхали по королевской опочивальне с той же свободой, с какой порхали птицы у облаков…       Или драконы.       Наблюдая за не-леди, Алисента неосознанно поджимала губы. Чужое присутствие чаще нормального стало взращивать в ней горесть — тоску, обиду… и даже, на удивление, зависть.       Зависть к оборванкам, к простолюдинкам…       Подумать только, как низко она пала! Впрочем, как было не пасть, когда её чело венчала корона, а выслуживаться пред двором ей, с этой короной, приходилось так, как не приходилось ни единой служанке? Да и чем, в сущности, она отличалась от них, от этих девушек, подневольных и безропотных? Тем ли, что отдавала приказы таким, как они? Тем ли, что рядилась в нарядные платья и получала бесконечные комплименты от таких, как они? Или же дело было в том, что они, такие же молодые, как и она, к вечеру непременно отпашут свои смены и наконец позволят себе вдохнуть полной грудью? В том, что скоро они, скинув с плеч груз обязанностей, пустятся с задором в пляс? В то время как Алисента продолжит чахнуть в одиночестве… Шёлк станет ей извечным компаньоном, а золото — женской отрадой. Ведь королевские смены, в отличие от всех прочих, не заканчивались никогда.       Никогда.       Алисенте было известно о том, чего от неё ждали. О том, чего все будут ждать от неё до тех пор, пока её чрево в один день не высохнет, словно почва, усопшая в жаркое лето. Это было очевидно. Поэтому она, позабыв расстройства, смиренно свеяла грудь и, расслабленная, откинулась на спинку кресла — принялась отдыхать, как и требовал мейстер. Как требовал новый титул.       Сборы продвигались стремительно. В нескромном количестве вещей никто из участников поездки не нуждался. Алисента предполагала, что Рейнира и вовсе не намеревалась брать с собой ничего, помимо боевого настроя и острого ножичка для наживы, а потому повелела докинуть в сумку накидку и для неё. Принцесса, быть может, побрезгует её заботой, но пусть хотя бы убедится в благости её намерений — больше всего на свете Алисента мечтала вновь обзавестись близкой подругой. Для королевы эта задача оказалась более сложной, чем для обычной леди. Практически непосильной. С королевой жаждали дружить все: примерные жёны, строгие матери, старые свахи и заскучавшие интриганки… но не ровесницы. Ровесницы побаивались её. Для них она была уже не девушкой и даже не женщиной — она была фигурой на игральной доске, и ребячливым леди не дозволялось занимать её, столь величавую и важную, всякими глупостями. Потому-то они чаще тянулись к принцессе — столь же значимой персоне, но менее зрелой, менее опасной для них. Ах если б они знали, насколько та действительно была опасна…       Но они не знали. Никто не знал.       Лишь ей, Алисенте, Рейнира показывала своё сокровище, свою драгоценную драконицу. Лишь ей предлагала подняться вместе в небо. Лишь ей открывала душу и протягивала ладонь.       Ей… и Деймону.       Алисента заёрзала, опять окунувшись в лживые слухи.       Принц и принцесса. Дядя и племянница. Деймон и Рейнира… Разве нормально было то, что они проводили все свои дни и ночи рука об руку? Нормально ли было то, что принцесса снова и снова променивала общество светских дам на общество… дяди? Нормально ли было то, что им она заменяла себе и отца, и мать, и подруг? У Алисенты, например, был брат — и они очень дорожили друг другом. Но он никогда не перешёптывался с ней на раутах и уж тем более не отваживал от неё потенциальных поклонников. Принц же недавно высмеял кандидатуры почти всех мужчин, которых Алисента подыскала для Рейниры.       — Россыпь кретинов, один хуже другого, — всхрапнул он, презрительно отбрасывая короткий список имён. — Я знаком с каждым из них и могу с уверенностью сказать, что этих лордов едва ли стоит звать мужами. Никто из них не годится принцессе в супруги: они её недостойны.       Алисента, доселе безоговорочно уверенная в том, что её претенденты были весьма хороши собой, возжелала тогда оскорблённо выпалить:       — А кто же достоин? Кто же тот настоящий мужчина, что нужен Рейнире? Уж не Вы ли?       Но вовремя сцепила зубы.       Хотя её мысли наверняка бы порадовали внезапного гостя: как и в тот час, сегодня в её обитель вновь нагрянул отец. Весь в тёмных тонах, он как тень проскользнул в детский угол и, кивнув дочери, молча увлёкся внуками.       Он постоянно так делал, когда выпадала свободная минутка. Маленького Эйгона, его долгожданного принца, перворождённого мальчика, он обожал и баловал… Но особой любовью всё же одаривал именно Хелейну — любовью нежной, всепрощающей и искренней. Такой любовью, какую человек его темперамента мог найти только в дочери или во внучке. Алисента бессознательно косилась на них в такие моменты… и не понимала, почему на месте Хелейны никогда не бывала сама.       А может, всё же бывала? Может, она этого просто не помнила?..       Ей очень хотелось в это верить.       Когда саквояж был наглухо запечатан, а королева и её малыши — тепло закутаны перед поездкой в промозглый лес, слуги в кои-то веки угомонились.       — Ваше Величество всё устраивает? — делая последние штрихи, уточняли они. — Нигде ли не жмёт? Нравится ли платье? Впору ли пришлась пелерина?       Алисента, рассматривая своё отражение, не успевала отвечать на вопросы.       — Превосходно, — снова решал за неё отец. — Государыня выглядит величественно. Как и должна.       И она, как всегда, соглашалась:       — Всё чудесно, благодарю.       Облачённая в чёрное и красное, она стояла недвижимо и грозно, как палач после казни. Кольца, серьги, ожерелья — её украшения блестели холодной сталью, и её иной раз тянуло дёрнуть их посильнее, сорвать с себя, обнажить ещё хоть раз ту невинность, какой она обладала прежде… Ту самую бережёную невинность, с какой в мир приходили все дети и какую у неё отняли её собственные. Такой она себя ощущала. Такой она когда-то была.       Но не сейчас.       Отныне она носила у себя на груди дракона. Страшного, вздорного, могущественного. Огонь и кровь обволакивали её от макушки до пят, и она горела, размазывая по рукам и ногам алые кляксы. Сколько бы лун ни минуло, сколько бы сов ни прокричали во тьме, она не могла привыкнуть к этим цветам. Если бы пять лет назад ей сказали, что скоро они буду принадлежать ей, а не королеве Эймме, она бы весело рассмеялась и отмахнулась — быть такого не могло! Они ведь были не её! Всё здесь было не её… Но у жизни имелись на неё свои планы. У всех имелись на неё планы. У всех, кроме неё самой.       Утренние лучи обливали её сквозь окно, будто в намерении приободрить. День выдался донельзя погожий, донельзя спокойный и благоприятный: за окном господствовал штиль, на небе не пестрело ни тучки, а дети с самого утра были здоровы и некрикливы. Создавалось впечатление, что всё это было неспроста, и Алисента, сама того не замечая, испытывала некий мандраж.       Что, если ей выпал шанс вернуть всё обратно? Боги не могли взирать на неё без боли — они проверяли её, они посылали ей препятствия, но не из стремления навредить, а из необходимости укрепить её, оценить её честность и праведность. Она не сомневалась: на этот раз она их не подведёт. Она обязательно обратит войну в мир, развеет бурю ссор и не позволит политике затмить узы, которые были столь необходимы её семье.       Когда последняя ниточка была завязала в узелок, сборы скоротечно завершились. Взбудораженная предстоящим приключением, Алисента в тот же миг выслала девушек прочь, и те, заодно прихватив маленьких господ, взгромоздили на себя её багаж. С десяток каблучков застучали вдоль по коридору — вещи скопом отправились в карету. Комната, объёмная и холодная, опустела.       Королева перевела дух.       Она была готова.       — Вашему Величеству будет полезно сменить обстановку.       Отец вразвалочку приблизился к ней. На свету Алисента увидела, каким уставшим он был. Уставшим и гордым. Она стала его главной заслугой, и он не переставал себе об этом напоминать.       — Отец, тебя что-то тревожит? — всё ещё немного не в себе, она тронула его локоть. — Ты утомился. Может, поедешь с нами? Свежий воздух придаст тебе сил.       — Тебе силы нужнее, чем мне, дочь моя. Быть королевой непросто, — точно отбросив навязчивые думы, он иступленно проморгался и аккуратно сжал её запястье. — Я в порядке, но мой долг не дремлет. Как и наши недруги. Пообещай, что будешь осторожна. Не спустишь глаз с детей и не подойдёшь к животным.       — Недруги?.. — Алисента нахмурилась. Его слова поставили её в тупик. — Это же семейная поездка… О чём мне беспокоиться? Я буду не одна.       — Верно. Не одна.       Отец замолчал, и его грузные брови опустились ещё ниже, чем обычно. Хотя казалось, что ниже было уже некуда.       Трудно было не заметить, как с годами потяжелело его лицо, — забота о государстве высасывала из него все бодрость, счастье и способность находить радость в мелочах. Не перегружайся, не калечь себя, умоляла его про себя Алисента, но не располагала смелостью произнести того вслух — он бы счёл её глупой и беззаботной. Трудолюбивый и внимательный, он медленно чах, озабоченный порядком в королевстве, и всё реже позволял себе придаваться простым человеческим усладам. Мнимое наследие, которое он с такой жаждой тщился выгрызть у короля ради Эйгона, постепенно истощало его. Алисента боялась, как бы это стремление однажды не погубило его.       Явно порассуждав о чём-то, он подал голос не сразу:       — Следи за ними, — не изменяя себе, наказал ей он. — Поглядывай по сторонам, подмечай каждую мелочь и помни: случайности не случайны.       — Отец…       — Теперь это Ваша обязанность, государыня. Если не хотите сделать это для себя, то сделайте это для принца Эйгона, пока у Вашего сына, принца, не отняли то, что принадлежит ему по праву.       Алисента отрешённо отшатнулась. Впервые за долгое время её потянуло впиться ногтями в кожу, но она удержалась.       Хоть она и не удивилась подобной просьбе от отца, однако лишь теперь она осознала, для чего он вчера поведал ей о планах Рейниры и Деймона на охоту. Она также осознала, что тяготили отца вовсе не дела и даже не мнимые недруги, о которых он не прекращал ей твердить, а невозможность ехать со всеми: коли надзиратель сядет за стол с подозреваемыми, то надзирать ему будет уже не за кем. Без него же, вероятно, те расслабятся и допустят ошибки…       Или не допустят. Ведь без преступления не бывало и преступников.       Алисента терпеть не могла слухи, за которые он столь отчаянно цеплялся. Почему он так зациклился на них? Из-за многолетней вражды с Деймоном? Это же нелепо! С выходками принца давно пора было смириться — и все смирились. Как смирились и с тем, что в делах непочётных Рейнира была его главным протеже. Странные ли между ними установились отношения? Безусловно. Но в грязь, о которой шептались некоторые бессовестные, Алисента не верила. И гоняться за подтверждениями этой мерзости она ни в коем случае не собиралась. Она ведь была королева, а не шпион — и вести себя ей пристало по-королевски.       — Я не поверю в гнусные слухи до тех пор, пока не увижу подтверждение своими глазами, — выпутавшись из хватки отца, забормотала она.       Она никогда не спорила с ним… Но бесконечно потакать ему тоже больше не могла.       Спорить дальше, однако, и не пришлось. Отец лишь с понимаем кивнул:       — Разумеется.       А Алисента опешила от его сговорчивости.       — Не заставляй меня искать намёки там, где их нет, — тихо-тихо, перебарывая себя, повторила она.       На что отец вновь дал своё одобрение:       — Само собой. Я лишь прошу тебя быть внимательной и не смотреть на происходящее сквозь пальцы. Принц Деймон опасен — и не только для репутации принцессы. Намного хуже то, что он настраивает её против тебя и против Эйгона. Пока он здесь, всем нам не будет покоя.       — Но ведь здесь его дом… И он не был груб с Эйгоном. Даже подержал его как-то…       — Однако он никогда не признает его как наследника.       — Отчего? Рейниру же он признал…       — Признал оттого, что она в его руках, — отец шагнул к ней, покачивая головой так, будто вёл беседу с недальновидным ребёнком. — Деймон заполучит Рейниру и вернётся к трону. Зачем ему Эйгон? У Эйгона право перворождённого сына, у Эйгона имя Завоевателя… Сами боги послали его королю в награду за мирное правление! Это Деймону и претит. И пока он пребывает в столице, разум государя будет затуманен. Это необходимо исправить — чем раньше пелена спадёт с очей Его Величества, тем лучше, — он едва заметно ухмыльнулся. — Для этого Деймону необходимо лишь быть самим собой.       Алисента нервно сглотнула.       С каждым приведённым аргументом убеждения отца чудились ей всё более весомыми, но сердце твердило иное: как же так? Деймон ведь любил Рейниру! Так любил, что порой забывался, как тогда, со списком… Разве он мог навредить ей? Сколько раз король вздыхал о том, что они были ровно две половинки одного целого? Неужто в этом и состоял коварный план принца — приручить её, опорочить, а потом привязать к себе? Вывернуть всё так, что никто, кроме него, впредь не захочет её, а она сама не захочет никого, кроме него?..       — Деймон не идеален, мне об этом известно. И он бессовестный лжец, — задрожала Алисента. Холод разобрал её изнутри. — Но если он утянет за собой Рейниру…       Отец обнял её.       — Не утянет. Король любит свою дочь, как бы там ни было. Не тревожься за Рейниру, ей ничего не угрожает, — пригибаясь, он поцеловал её в лоб, как делал раньше, когда она не могла решиться на что-то. — Её самая большая угроза — это Деймон. Помни об этом.

* * *

      — Далековато добираться.       — Близко, если вплавь. Гораздо дольше будет объезжать, как хотел Визерис.       — А озеро?..       — У подножья. Но там мы не приземлимся, пешком опять-таки получится быстрее.       Рейнира прищурилась, всматриваясь в удаляющиеся просторы леса. Верхушки деревьев вонзались в облака, как иглы в разворошённую игольницу, и постепенно редели — видимо, там, где огибали воду. Птицы кричали, рыская мимо них в надежде нарваться на мошек, и всё вокруг дышало природным покоем.       Но не драконы. Драконы и покой были несовместимы.       Сиракс, обычно послушная и неразговорчивая, вдруг громко взвизгнула и, распахивая крылья, в беспорядке заметалась — Караксес прищемил ей хвост. От её топота цветы, обжившие местную полянку, тут же перемололись в грязь, попрощавшись со своей красотой.       — Тише, тише… — зашептала Рейнира, кинувшись поглаживать драконицу по шершавой мордочке. — Он ведь не нарочно…       Караксес, лязгая клыками, зарычал, будто в подтверждение. Вышло, правда, совсем наоборот — довольно грозно, немилосердно. Драконья песнь прокатилась по маленькой лужайке, сотрясая каждую травинку и каждую букашку. От покоя не осталось ни следа.       Деймон понял, что задерживаться было нельзя, — опасно.       — Пойдём, пока они не раздавили друг друга. Здесь слишком тесно для них обоих, — он похлопал Караксеса по боку.       И тот, почуяв вкус приволья, тотчас ринулся в свободный полёт. Сиракс поступила таким же образом.       Они нечасто делали это без надзора. В основном драконы коротали свой век в Логове — там они просыпались, там засыпали и делили меж собой пищу. Мало кому из них удавалось вдоволь порассекать горизонт на закате или же банально поохотиться — казалось бы, столь обыкновенное дело для хищника… да недоступное. На Драконьем Камне, посреди морей и каменьев, в безопасном для людей месте, им порой позволяли вить гнёзда снаружи. Но это было не более, чем жалкой подачкой под видом человеческой справедливости.       Взвившись ввысь, прекрасные создания пустились в пляс — заперекликивались, зарезвились, закружились, подыгрывая друг другу, ровно флиртующая парочка на пиру. Им не нужна была музыка для танца, как не нужны были наряды: в своём естественном обличии они чувствовали себя величественно и непоколебимо. Их пёстрые чешуйки сверкали под солнцем, как витражное стекло, и греховен был тот, кто посмел бы отвести взор от столь волшебного зрелища. Воздушные владыки, они пронзительно ревели, заявляя права на территорию и друг на друга.       Глядя на них, Рейнира видела себя с Деймоном и никак не верила, что могло быть по-другому. Клин мурашек носился по её телу, вышибая из груди вздохи восторга, и лишь тепло чужой руки по-прежнему держало её здесь, на земле, во власти людей и тех, кому тоже не повезло родиться бескрылыми. Горная прохлада понемногу остужала пыл. Гнев, семейная обездоленность и обиды, которые из года в год крепли, тоже потихоньку смирнели, и Рейнира с головой погружалась в атмосферу загородного умиротворения.       Сколько себя помнила, она была любительницей раутов — шумных, людных, скандальных. «Наша Жемчужина наверняка разобьёт немало сердец, когда подрастёт», — смеялась над ней, малышкой, Нура, сама ещё молодая и полная жизни. Она много улыбалась, рассуждая о будущем своей госпожи, и невзначай поучала ту, пока никого не было рядом. Но истина её слов открылась Рейнире позже — не на пирах, когда её начали осыпать приглашениями юные лорды, и даже не тогда, когда они, малолетние подлецы, заводили с ней беседы с намерением сорвать с её уст поцелуй. Нет, всё было иначе — по-настоящему оценить своё влияние на мужчин она сумела только после того, как отец получил первое письмо, самым наглым образом вопрошающее её руку и сердце. Рейнира узнала об этом недавно. Как оказалось, ей едва исполнилось четырнадцать, когда он разорвал меченый пергамент и швырнул клочки в камин.       С тех пор выходов в люди она избегала. Как минимум, когда у неё был выбор.       Она потухла. Как фитилёк свечи тух, когда сквозь щеколду проскальзывал недружелюбный сквозняк. Отчасти замкнувшаяся в себе, отчасти задетая и озлобленная, она стала предпочитать людям книги, а книгам — сон. Так продолжалось до тех пор, пока домой не возвратился Деймон… и не поддал огонька. Вместе с ним всё вернулось на круги своя.       Мимо просвистела очередная птица. Зарекаясь думать сегодня о дурном, Рейнира встрепенулась, подобно ей. Через рот она глубоко задышала и, насытившись природной благодатью, повеселела, разрумянилась.       О чём ей было печалиться? Никто в столице — даже самый жадный и целеустремлённый лорд — не мог за ней угнаться. Захотела бы — устремилась к богам, не захотела — притаилась бы в замке, раз уж имела на то право. Единственный, кто сумел бы преуспеть в её поимке, находился подле неё; уделом прочих же было изнурённо плестись позади, где-то далеко-далеко, в немочи, печально зыркая ей в след.       Припомнив Джейсона Ланнистера, Рейнира дёрнулась, как от укуса хлыста. Её раздражало в нём всё: его всепоглощающая напыщенность, какой могли позавидовать, наверное, даже индюки, его растрёпанные волосы цвета втоптанной глины, его дурацкая манера по-пьяному шататься при хвастовстве… Другие девушки находили его привлекательным — он был богат, красноречив и щедр. Что ещё им было нужно? Улыбайтесь, мой лорд, твердили они снова и снова, чая, что он закружит их в танце… А Рейнира пряталась за их спинами, лишь бы не получить от него очередного приглашения.       Вкус вина из Ланниспорта заскрипел у неё на зубах, и она непрозвольно поморщилась.       Вот и поделом таким, как он. Корыстным самолюбам!       Мир отозвался на её негодование с чрезвычайным сочувствием — гул засквозил, обтёсывая редкие камни и первые ряды деревьев. Стоило ей прокрутить имя Ланнистера в мозгу, как скрежет стонущих веток мгновенно затрещал, точно смех ослабшего старца, — сипло, заразительно, издевательски. А скоро и два ярких пятна растворились в молоке поднебесья. И хоть Рейнира ещё долго улавливала ободряющие звуки, с драконами она отпустила и гадкое прошлое. Впредь она пообещала себе отдаваться исключительно настоящему.       Ведь в настоящем её ждало целое море приятных впечатлений.       — Пойдём.       Деймон осторожно подтолкнул её, и она повиновалась.       Склон и шуршащая зелень практически сразу сменились ровной поверхностью лесных тропинок, уже не мягких и не невесомых. Спускаться по роще стало легче — каблуки сапог более не скользили по топорщащейся траве, увешанной каплями утренней росы, а ощущение твёрдости под ногами наконец-то подарило необходимую уверенность. Солнце же в лесу почти не просачивалось сквозь крону. Лёгкий холодок, рождённый древесной свежестью, жалил кончик носа. Отринув сонливость, Рейнира смешно ёжилась, не выпуская ладони Деймона, горячей и крупной, охватывающей её собственную целиком. Бодрость пронизывала плоть подчистую.       — А вдруг они не прибудут? — неожиданно даже для самой себя выдала Рейнира. Её мысли моментально перескочили с одного объекта на другой, когда до слуха впервые донеслось журчание воды.       Споткнувшись о случайную палку, она поддала ту носком ботинка.       Деймон хохотнул в ответ:       — И не мечтай. Прибудут.       — Когда отец заметит, что второй кареты нет, навряд ли он согласится ехать. Ещё и извозчика, который сопроводил нас к Логову, сошлёт в темницу, едва тот пересечёт границы двора…       — Во дворце не две кареты, Рейнира. И даже не три.       — Что это значит?       — Это значит, — Деймон многозначительно окинул её взглядом, — что королевский экипаж явится на место назначения с двумя королевскими колясками, как и повелит Визерис. Просто в одной из них не будет нас.       Он подал ей руку, предлагая перебраться через узенький овраг — так было быстрее.       — Полагаешь, никто не додумался проверить нашу карету перед отправкой? — Рейнира саркастично приподняла брови.       Не мог же отец и впрямь быть столь беспечен, поразилась она. Но Деймон поспешил опровергнуть её домыслы:       — Её проверили. И даже нашли там несколько слуг, вероятно. Но блеск золота так ослепил их, что они не заметили нашего отсутствия.       Рейнира чуть помолчала. А потом прищурилась и покачала головой.       — Какой же Вы, дядя, всё-таки жучара…       И — хоть она не призналась в том вслух — ей это очень нравилось.       Без сомнений она приняла его помощь. Сместив центр тяжести, она шустро перепрыгнула на противоположный край ямы, но стоило ей приземлиться — и из-под её стоп тотчас посыпался дряблый грунт. Всего на миг потеряв равновесие, она затряслась, боясь убрать ногу с обрыва. Деймон, к счастью, вовремя подтянул её к себе.       Всё обошлось.       Выпрямившись после неудачной посадки, она предпочла больше не отпускать его локтя. И это было правильное решение: дальше дорога покорялась ей охотнее.       Точнее, покорялась Деймону. Но это уже было не так уж и важно.       Когда они воссоединялись, им всё было ни по чём. Всегда. Семейные вечера вмиг напитывались уютом и радостью, каких порой так не хватало, а вылазки в свет становились шумнее и веселее — ярче, гуще, слаще. Утренние полёты лишались грузности недосыпа и вволю орошались жаждой — свободы, приключений, могущества… Даже вникать в валирийскую поэзию вдвоём выходило во много раз проще: Рейнира видела, как Деймона влекла их культура, как искренне он ценил их язык и как уважал обычаи, а потому знала, что в любую минуту могла к нему обратиться, и он, умный, преданный их дому и крови, с удовольствием бы растолковывал ей всё то, что сам столь нежно любил. Он с упоением учил её, каково это, быть валирийкой. Быть драконьей всадницей…       Быть настоящим Таргариеном.       Иногда, потеряв счёт времени, он под рыжеющими струями солнечного света обнимал её сзади. Вдвоём они, припав к окну, с любопытством рассматривали, как носились из угла в угол жители двора, готовящиеся к приближению тьмы. Среди них были взрослые и дети, мужчины и женщины, благородные особы и — не очень. У каждого из них была своя история, у каждого — своя повинность и своя печаль.       Свои желания.       Рейниру всегда забавляла одна игра, о которой Деймон рассказал ей в детстве. Сверху вниз глядя на бесконечную цепь людей, на выражения их лиц, на скорость шагов и отношения с немногочисленными спутникам, он подталкивал её рассуждать, какими натурами они, незнакомцы, были: с кем якшались и куда торопились? Возможно, одна-единственная деталь одежды выдавала их истинное положение? Или же начищенное колечко на пальце свидетельствовало о богатом покровителе? А стопка белья у них в руках? Что, если меж тканей притаился чей-то грязный секрет? Мерзкий, засаленный, кровавый…       — Гляди-ка, с северного крыла выходят, — Деймон указывал сквозь стекло на парочку горемык. — Знаешь, что там? Покои десницы. Как думаешь, что они выносят оттуда?       — Горшок?       — Его мужество, — самодовольно скалился он.       И Рейнира хихикала.       Нафантазировавши вдоволь, она бросала окно. Бросала — и увлекалась зеркалом. Разглаживая юбки и заправляя прядки, выскочившие из кос, она продолжительно оценивала каждую торчащую ниточку, каждый бугорок, каждый выступ. Она была стройна и миловидна, красиво одевалась и отлично владела этикетом, хоть и пренебрегала им в расслабленной обстановке… Но всё это было внешнее — то, что оттачивали в себе почти все юные леди. Что же до отличительных признаков? Что же до её личных черт?..       Когда она, заскучав, начинала допытываться, как можно было охарактеризовать и её, Деймон лишь отвлечённо ухмылялся — он знал её слишком хорошо, и у него не имелось нужды гадать. Тогда она спрашивала его об ином: как он видел её? А он без стыда цитировал ей очередного поэта, имя которого было навек погребено вместе с дыханием Древней Валирии:

Самоцветовый ряд и семейный узор На платье моей наречённой, Я кровь не предам и долг пополам Разделяю с тобой, обречённой.

      Сдвигая волосы, он оголял её шею. Губами он чувствовал всё: колкие мурашки и тревожную жилку, бьющуюся у неё под кожей, соль пота, выступившего вовсе не от жары, и мороз, поселившийся у неё глубоко в груди. Сам не свой, он целовал её, как в последний раз. И с поцелуями забирал все вопросы.       Жаль только, что так он не мог забрать кровных распрей.       Рейнира инстинктивно прижалась к нему теснее.       — Пахнет сыростью, — она покривилась, когда нос забило ароматами влажной почвы, но, миновав ещё с десяток метров, внезапно обнаружила, что ей это даже пришлось по вкусу: чем ближе они подбирались к воде, тем сложнее становилось передвигаться, но легче — дышать.       — Мы почти на месте, — обрадовал её Деймон, и она воодушевилась.       У озёр она не бывала давненько. И не только у озёр, вдали от благ столицы — в принципе. Улетать, как Деймон, за море ей было запрещено, а светская жизнь обычно кипела во дворце или на территориях родовых имений. Временами король созывал свой народ на охоту… но это было совсем уж не то: с людьми на колёсах карет в лес прибывала городская пыль, а вслед за ней — и гомон, и духота, и все прочие радости цивилизованного общества. В одном Рейнира была согласна с Алисентой: вылазки на природу сказывались на здоровье лучшим образом, и ими нельзя было пренебрегать. В конце концов, ей мало где удавалось ощутить себя так же гармонично, как здесь, в объятиях божьей безмятежности. А ведь это даже несмотря на то, что компанию ей должны были составить не самые любезные спутники! И речь шла ничуть не о Деймоне…       — И всё-таки тут весьма хорошо, — улыбалась Рейнира, ловя взором двух пышнохвостых белочек, скачущих с ветки на ветку.       Она и не подозревала, что сможет столь основательно проникнуться местной атмосферой. Наверное, ей это досталось от матушки — та давно отдала своё сердце долине Аррен и, сколько бы ни прожила в ласке Королевской Гавани, не смогла позабыть заботы ветров и безлюдности горизонта. Тем, что было ей так дорого, она очень хотела поделиться со своей дочерью — и поделилась. Рейнира никогда не забудет их совместных поездок. Лунные горы были прекрасны. Вид завораживал до того, что грудь натужно щемило, словно со страху, а чистота, лишённая посторонних запахов, сводила с ума. Больше всего, однако, ей запомнился клёкот орлов, вьющих там гнёзда — в тишине, в недосягаемости… Он пленял и очаровывал, восхищал и околдовывал. Не зря замок назвали именно Орлиным Гнездом.       Когда грунт берега захрустел под ногами, а бескрайняя стынь мазнула по губам, Рейнира будто бы вновь уловила вес материнских рук. Подведя к балкону, мама клала ей ладони на плечи и, склонившись, шептала. Шептала вполголоса, аккуратно, едва ли не бесшумно, словно боялась кого-то разбудить:       — Посмотри, Рейнира, как здесь чудесно, как безопасно…       И Рейнира смотрела. Смотрела до тех пор, пока не теряла в безграничной лазури себя.       Похожий мандраж она испытывала и теперь, в потрясении стоя перед мерцающей гладью водоёма. Небеса голубели — и сливались с водой. Тишина… Не доносилось ни звука, как если бы время остановилось. Только птицы повизгивали в полёте, да порывы воздуха трепали плохо собранные волосы. Было спокойно. Как в детстве.       Верхушки елей рябили в отражении озера, а рядом мелькали облака; они плыли, как огромные белые лебеди. Рейнира млела, когда они хлопали крыльями и гнули свои длинные шеи друг к другу.       — Какая красота… — ахала она, не представляя, что в следующую секунду её удивление достигнет наивысшей отметки.       — Прибереги слова, — откуда-то сбоку вещал Деймон. — То ли ещё будет, когда мы доберёмся до середины.       А потом Рейнира услышала, как странно и неестественно заплескалась вода.       Она обернулась на шум.       Деймон стоял чуть поодаль, отвязывая от вбитого в землю кола небольшую дрейфующую лодочку.