Глава 3. Маленькая зелёная подружка

      — Теперь моя очередь.       — Что?       — Грести. Давай меняться.       Рейнира резко нагнулась к веслу.       — Сдурела? — озадаченный подобным заявлением, Деймон отпрянул. — Сиди и наслаждайся видом, принцесса.       — Но я хочу помочь!       — Ты поможешь, если не будешь лезть.       — Это потому, что я женщина?       — Это потому, что ты без перчаток, — с лёгкой ухмылкой на губах он покачал головой — вот, дескать, напасть. — А я не хочу потом выковыривать занозы из твоих прелестных пальчиков.       Рейнира насупилась. Для неё было очевидно, что Деймон снова слукавил.       Ну какие ещё занозы? Какие занозы? Он и сам вон был без перчаток — и ничего! Выдумал же какую-то околесицу… Не доверял? Пусть так и сказал бы! Неприятная правда всё равно всегда будет лучше плохого вранья.       Она покосилась на него с некой обидой.       Её порядком раздражало, когда он так её опекал. «Ты уже не ребёнок», — невзначай напоминал он. Невзначай дотрагивался, невзначай дразнил, невзначай подталкивал на то, на что бы она сама никогда не решилась… а после ограничивал её, как самое настоящее дитя. Прерывал на половине шага, останавливал на половине фразы… Он будто бы делал это нарочно — так, играючи, чтобы позлить её, чтобы поиздеваться. И ему это удавалось: облекая мысль в речь, он был с ней по-обыденному столь колок, столь язвителен и ядовит, что порой хотелось провалиться под землю, причём немедленно. Однако потом он замолкал и передавал слово телу. И до чего же иначе оно изъяснялось! Прикосновения Деймона были нежными, ласковыми — чувственными. Рейнира ни на миг не сомневалась: она была желанна. Желанна как женщина — и никак иначе.       Невольно она вспомнила обо всём: о сладости утра, о пыле ночи, о поцелуях, которые до сих пор горели у неё на губах… Она даже закрыла глаза, боясь того, что могла ощутить или, наоборот, не ощутить. Но когда она вновь распахнула веки, то поняла, что всё это было не более, чем шалостью воображения; Деймон безучастно сидел напротив, а его локти по-прежнему чертили круги. Узенькая шлюпка скользила вперёд свободно и беспрепятственно.       Рейнира наполнила лёгкие воздухом.       Как-то сразу полегчало.       Разморенная прогулкой, она вдруг с запозданием сообразила: было здесь кое-что, что для неё до сих пор оставалось загадкой… А загадки она не чествовала.       — Расскажи хотя бы, где ты отыскал лодку. Не с собой же, в самом деле, принёс, — вслух рассудила она. — Так откуда она взялась?       Деймон пожал плечами.       — Там, куда мы направляемся, удобно охотиться. Не мы первые, не мы последние, кто стремится туда. Верно, кто-то так и бросил её здесь — мало ли кому пригодится.       — Вот оно как…       Рейнира покрутилась по сторонам.       Что ж, в это можно было поверить. Место всё-таки было малоизвестное, тихое и живописное — лесным обитателям такое обычно приходилось по нраву. А там, где почву испещрял след животного, водились и охотники.       Когда лопасть весла резанула по глади озера, его зеркальная поверхность всколыхнулась и рассыпалась в пыль. Верхушки деревьев унесло по ветру, и они заплясали в небе как тревожные огоньки свечей. Всё встало. А потом и звуки ушли — даже птицы умолкли. В наступившей тишине стало слышно, как вода с мерным плеском билась о борт лодки и как кожаный дублет Деймона скрипел при малейшем движении. Только тогда Рейнира поняла, что не дышит. И не одна лишь она — Деймон тоже перестал дышать. Как перестал и грести.       Время заморозилось.       Здесь, посреди водоёма, они замерли, точно полуденное солнце на небосводе, — тёплое и мягкое, не слишком яркое, не слишком тусклое, висящее ровно по центру, над макушками обывателей. Вдали от семейных неурядиц, вблизи безмятежности и умиротворения, принц и принцесса, дракон и драконица, ютились в своей маленькой лодочке, как птенцы в гнезде, и, умиротворённые, вертели головами, цеплялись взорами то за краски природы, то за буйство жизни. Мимо проносились пёстрые стрекозы, танцующие, будто в последний раз. У берегов трепыхались тоненькие веточки и сухие листья, а на мелкой ряби качался редкий сор с земли. Всё вокруг смешалось с утренней благодатью.       — Погляди, — Рейнира не смогла сдержать улыбки. Её голос надломился и перетёк в шёпот. — Какие они красивые…       — Стрекозы?       — Да. Кажется, что вот-вот выставишь руку — и они сядут к тебе на ладонь… Настолько они беспечны.       Неторопливо заканчивая предложение, она сделала то, о чём говорила, но не сыскала успеха. Разноцветные стрекозки, вильнув мимо её пятерни, просвистели над озером, едва коснувшись воды. По той тотчас расползлись юркие круги.       Так же, как и она, не поднимая тона, Деймон пояснил:       — Они охотятся.       — Не может быть, — Рейнира изогнула бровь.       — Может, — он посмотрел на неё с неким озорством. — Все охотятся. И стрекозы тоже.       Она усмехнулась.       Стрекозы… охотятся? Глупость какая! Как такие милые и миролюбивые создания могли на кого-то охотиться? Их участью было рдеть на утреннем свету и поблёскивать издалека, как стёклышки. Ровно драгоценности на запястьях юных леди, они мерцали и переливались, украшая собой не только пруды, но и весь мир. Разве столь чудная особенность могла достаться жадным хищникам?       Когда очередной рыжеющий хвост мелькнул у самого её носа, Рейнира не вытерпела любопытства и всё-таки спросила:       — На кого же они охотятся?       Для неё они были будто бабочки — такие же беззащитные и уязвимые. Без зубов, без когтей, без вселенской злобы ко всему живому и неживому… Интересно, а бывали ли такие же личности среди людей? Такие же беззаступные и непретенциозные, так просто отдающие душу и сердце, так легко обретающие гармонию с собой и без какой-либо тягости делящиеся с нуждающимися самым лучшим, что имели? Хотя, может, это уже были бы и не люди?..       Раньше бы Рейнира отнесла к таким леди Алисенту. Не потому, что та была какой-то святой, но потому, что у неё никогда не возникало желания кого-то осудить. Да, они, как и все девчонки их возраста, иногда судачили о том да о сём… А как тут было не посудачить? Всё-таки светское общество частенько сотрясали новости о чьих-то любовных похождениях. Однако Алисента верила, что им двоим не пристало решать, плохими ли были предметы их обсуждений или же хорошими. Вероятно, она ждала подобного отношения и к себе… Но в итоге разочаровалась: носители корон могли надеяться на что угодно, но только не на безразличие окружающих. Такова была реальность.       Рейнира поёжилась.       Возможно, всем бабочкам было уготовано однажды переродиться стрекозами?..       Ещё одна стрекоза неожиданно приземлилась рядом, на закреплённый край весла, и притаилась. Она была помельче, чем другие, с коротеньким туловищем и с салатовыми крыльями. Её брюшко, как изумруд, сверкало в лучах солнца, и Рейнире не удавалось отнять от неё взгляда. Словно завороженная, она любовалась ею, как настоящим чудом света. Как чем-то прекрасным, невинным и пленяющим.       Позволивший себе немного передохнуть, Деймон заприметил её интерес.       — Стрекозы, как и все живые существа, охотятся на тех, кто меньше и слабее, — он осторожно, чтобы не навредить, мазнул подушечкой пальца по дрожащему хвосту насекомого. То и не всколыхнулось. — А на них охотятся уже те, кто больше и сильнее. Это замкнутый круг.       Рейнира чуть наклонилась вперёд, чтобы лучше уследить за его действиями. Отрешённый и по-непривычному терпимый, он аккуратно поглаживал трепещущее создание по хрупкому тельцу, не боясь ни покалечить того, ни напугать. Всем было известно, насколько мягким он бывал, когда дело касалось семьи; когда дело касалось её, Рейниры. И лишь сама Рейнира оставалась в неведении — она не могла посмотреть на них с Деймоном со стороны. В её глазах он был всё тем же безумцем, который по ночам отсекал на улицах столицы кулаки грабителям и зажимал у стен светловолосых девиц, готовых на всё за пару монет. С ней же он нередко выражался, проклинал десницу и признавался, что изначально невзлюбил всех своих племянников, кроме неё. Он был хитрый, вспыльчивый и честолюбивый. Он был такой же, как она сама.       Казалось, прохлада воды остужала его драконий нрав. И её — тоже.       Когда стало ясно, что незваный гость не намерен покидать их скромного судна, Деймон медленно переместил стрекозу к себе на ладонь и приподнял так, чтоб её удобнее было разглядывать. Та так и не шелохнулась.       — Такая зелёненькая, — Рейнира затаила дыхание, изучая её со всех углов. — Сложно не очароваться её красотой.       — Боюсь, красота — это единственное, что у неё осталось, — тихо произнёс Деймон. — Держи. Теперь её судьба в твоих руках.       Его слова прозвучали так печально, что Рейнира не поверила своим ушам.       — Почему? — она удивлённо захлопала ресницами, когда он пересадил почти не шевелящее насекомое ей на костяшки. — Почему она не улетает?       — Кто знает. Может, ранена. Может, от старости помирает.       — Бедняжка…       Рейнира прикусила губу.       Она не ожидала, что ей станет жаль букашку. И неважно, муха это была, стрекоза или любая другая живность, о которой никто и никогда не беспокоился. Почему-то именно эта стрекоза, одинокая зелёная стрекоза, за которой не явился ни один соотечественник, породила в ней столько горечи, столько необъяснимой тоски, что ей тотчас захотелось как-то подсобить ей, защитить. Тогда Рейнира утаила её, горемыку, от всего мира — заслонила от солнца, от ветра. Заслонила и держала так до конца поездки. До самого берега.       Там уже Деймон начал над ней посмеиваться:       — Так и будешь таскать эту тварь с собой? — он подхватил её под локоть, помогая вылезти из лодки.       Спрыгнув на сушу, Рейнира мягко, чтобы не раздавить насекомое, размяла затёкшие конечности и, не найдя решения, вдруг вздохнула:       — Не знаю… Как-то жалко бросать её вот так.       — Не жалей её. Вообще ни о чём никогда не жалей. Это вредно, — Деймон легонько, будто случайно, потрепал её по щеке. — Бросай давай. Ты и так её аж через всё озеро переправила, пусть будет благодарна.       И Рейнира, хоть и не желала того, действительно бросила стрекозу. Деймон ведь был прав: ей следовало быть сильнее. Если она будет жертвовать собой ради страждущего, то её сердце не вынесет бремени престола. А этого она допустить не могла.       Переступая через себя, она, грустная, но уверенная, добралась до травы. Зелень вновь зашелестела под её подошвами, ободряя и поднимая настроение — воодушевляя.       Стоило Рейнире уложить стрекозу, природа вмиг приняла ту в свои объятия. К счастью, насекомое помирать отказалось — и тотчас зашевелилось; видимо, признало родную местность. Оно задвигало лапками, заизвивалось, затрепетало крылышками и, превозмогая боль, поползло. Солнце пустило пред ним последний лучик.       Немного постояв, Рейнира удостоверилась, что стрекозе ничего не угрожало, и, не оглядываясь, ушла. Она была рада, что её маленькая зелёная спутница до сих пор боролась за своё существование.       Даже если их путям было суждено разойтись.

***

      Дурнота, духота…       А впрочем, ничего нового.       Алисента обмахнулась. Крапчатый чёрный веер, усеянный алыми кляксами, стал её вечным спутником после рождения принцессы Хелейны. Теперь её в самые неожиданные моменты могло бросить то в жар, то в холод, то в бессознательность; могло пустить сердце в буйный пляс, могло перехватить напрочь дыхание… И она с этим смирилась, свыклась. Как свыклась и с прочими прелестями материнской доли, каких было немало. Все же терпели — что ж в том такого? Все знали: женская участь была трудна и неблагодарна, и с этим ничего нельзя было поделать — лишь терпеть и жертвовать, жертвовать и терпеть… Значит, Алисента тоже должна была терпеть. И она терпела.       Помнится, вынашивая Эйгона, в крайние ночи бремени она не смыкала глаз, а днями только и делала, что сидела в кресле да смотрела в окно. Мужа она не видела целую неделю: в столицу заявилась некая делегация, и король счёл их уж слишком важными персонами. Никто не удивился. Алисента — тоже. Шесть утр она не знала, где он был и что делал, а на седьмое разродилась… и идиллия кончилась. Завязалась возня, замок разразил людской гам, город озарило звоном колоколов, какого народ не слышал уже давненько. Король явился и больше не покидал её. А Алисента внезапно осознала, что те несколько спокойных деньков, когда ей не было надобности заботиться ни о ком, кроме самой себя, стали для неё лучшими за весь минувший год.       Она обругала себя за эти мысли. Обругала тогда, обругала сейчас — и снова обругает, если они ещё раз на неё найдут, точно наваждение. Она была жена, она была мать!.. А жёнам и матерям не пристало разбрызгивать эгоизм, словно змеиный яд.       Не подавая виду, она чуть поморщилась — очередная кочка, задетая колесом кареты, отдалась где-то глубоко в пояснице пронзительной болью. Пережившая две тяжести, спина тоже стала порядком подводить, но в последнее время, обласканная заботой мазей, окрепла и потеряла излишнюю чувствительность. Интересно, что же опять было не так?..       Алисента нахмурилась, отрешенно массируя висок.       Всё шло наперекосяк. Будучи беременной, она начала плохо переносить длительные поездки, хотя раньше такого никогда за собой не замечала. «Сын забирает силы Вашего Величества. Сыну нужна вся Ваша воля», — твердил ей мейстер. Твердил даже тогда, когда «сыном» была Хелейна. Что с ней, что с Эйгоном Алисенту мучила страшная слабость: конечности немели, в ушах шумело, постоянно тянуло в дремоту… Симптомы были обычными, но с задором крутиться в светских верхах мешали знатно. Так она и перестала выбираться из замка — без надобности предпочитала не делать впредь ни единого лишнего шага. По крайней мере, пока того от неё не требовал король.       Когда же она выезжала в последний раз? Не в то ли злосчастное лето, когда её муж устроил великую охоту в честь именин крохи Эйгона? Тогда Алисента как раз носила Хелейну и страшно нервничала — повсюду несло сырым мясом, кровью и навозом. На разделочных столах лежали снятые с шей головы животных, с подвешенных туш текли соки тела, а из распотрошённых брюх торчали блестящие на солнце органы. Визерис выпивал и сердился. Рейнира грубила всем подряд и пряталась от семьи, как от холеры… Праздник подразумевал наличие веселья, но весело там отнюдь не было.       Или всё-таки было? Возможно. Но точно не Алисенте.       В тот день она настрадалась. Быть может, именно поэтому она так рвалась в поездку сегодня? Рвалась забыть былые ссоры, стремилась развеять бесконечный хаос… Всё-таки ни одной женщине не было приятно терпеть в своём доме разлад. Но отчего же тогда ей, преисполнившейся надеждой, было вновь столь неладно? Отчего же душа более не пела, а живот не стискивало в щекотке нетерпения? Может, причина крылась в непривычке? Что, если Алисента просто устала от странствия, к которому не была приспособлена?..       Да. Это звучало благоразумно.       Поправив локон, выскочивший из причёски, когда повозку опять мотнуло из стороны в сторону, она решила запретить себе зацикливаться на плохом. Своекорыстие не зря звалось худшим грехом для женщины, счастливой в браке. А Алисента была счастливой. Даже если сама верила в это не до конца.       Силясь отвлечься, она глянула на Визериса. Служанка рядом с ним, прижав к груди Хелейну, укачивала ту под тихую колыбельную. Он же сам игрался с подросшим Эйгоном, любопытным и менее плаксивым, чем дюжину лун назад. Показывая сыну фигурки драконов, он называл их знакомыми именами и рассказывал, как летал на неподражаемом Балерионе, который однажды принадлежал Эйгону Первому.       — А ты у нас Эйгон Второй, — поведывал он, будто мальчик не был о том осведомлён. — У тебя имя Завоевателя. Таким именем нужно гордиться! И соответствовать ему. Не забывай об этом, когда вырастешь.       Принц, широко распахнув веки, по-кукольному моргал, внимая наставлениям отца. Алисента сомневалась, что в будущем он запомнит хоть что-то из этой беседы, но ей всё равно было любо слышать, как плод её мук был ценен, как он был обучен и обласкан. О чём ещё могла мечтать хорошая мать?       Что же до мужа? И он её беспокоил: уж больно он был потухший, — более грузный и усталый, чем обычно. Отягощённый не то распространяющейся болезнью, не то размолвками со старшей дочерью, он мало улыбался и почти не обращал внимания ни на кого вокруг.       Алисента переживала за него. Переживала — и постоянно молилась, чтобы он непременно поздоровел… Вот только здороветь ему не спешилось. Невольно она стала подозревать: а не от волнения ли он болел? Тут ему вряд ли помогли бы даже боги: с такой-то судьбой попробуй не захворай! Сначала дети умирали друг за другом, потом — жена, теперь ещё и дочь приноровилась душу терзать… И принц Деймон, конечно же, сразу вернулся — вот он, тут как тут! Куда же без него. Отец был прав: Деймон вечно появлялся тогда, когда не стоило, и науськивал Рейниру творить то, что ей самой никогда не взбрело бы в голову. Одним словом — сложный он был человек. Ужасно сложный… И, как назло, дюже обаятельный.       — Вы в порядке? — Алисента склонилась к королю, осторожно касаясь его плеча. — Не сделалось ли Вам дурно, муж мой?       Бледноватый, тот покривил рот, не отвлекаясь от ребёнка.       — Мне уже давно дурно. Но кому есть до меня дело, пока я без короны?       — Мне, Ваше Величество. Я, Ваша жена, истязаюсь вместе с Вами… Когда плохо мужу, плохо и жене, — Алисента сжала пальцы, призывая его обернуться к ней. Он никак не отреагировал, и тогда она тут же обратилась к служанке, глуповато тупящей взор: — Мари, попроси остановить экипаж. Скажи, что мы ненадолго выйдем. Дорога длинна и заковыриста, нам всем нужно передохнуть. А свежий воздух лечит, уж я-то знаю: сколько раз он оберегал меня…       Прошло некоторое время. Мари так и не сдвинулась.       Не переставая ёрзать на месте, она то ли боялась разбудить принцессу, сладко дремавшую у неё в объятиях, то ли ждала прямого указа от короля — всё косилась на него, косилась… Странноватая и неболтливая, она была главной по детям, и Алисенте иной раз чудилось, что умственно она давно опустилась до их уровня. Любую служанку с подобной недальновидностью уже десять раз сослали бы прямиком к Неведомому, но Мари так нравилась малышам, что была едва ли не неприкосновенна. И это удручало.       Королева зыркнула на неё, без слов указывая на проступок. Однако та не подчинилась даже после этого — отвернулась, разорвав зрительный контакт, и снова погрузилась в детский мирок.       Алисента поджала губы, но вслух ничего не произнесла. Муж побудил её переключиться на него:       — Мне дурно не от поездки, — передав сына в свободную руку няньке, он вздохнул. Ни Мари, ни её возмутительное поведение нисколько не интересовали его. — Мне дурно оттого, что раздор поглотил мою семью. Я глава рода. Я король. Как я мог такое допустить?       — Всё наладится, муж мой. Не для того ли мы едем на семейный раут? Мы едем, чтобы сплотиться, — превозмогая недовольство и накатывавшую на неё тошноту, Алисента принялась агрессивно обмахиваться. Речь получалась рваной: — Вы делаете всё… чтобы исцелить раны. И они исцелятся. Обязательно…       Экипаж громыхнул, просев в случайной яме. Королева выронила веер.       Испуганный и не выспавшийся, Эйгон вмиг захныкал. Побросав игрушки, он впился кулачками в лицо, вынуждая бедную Мари столкнуться с жутким выбором: оставить принцессу и кинуться успокаивать принца или же всё-таки не прекращать укачивать принцессу… но тогда успокаивать принца ей станет в два раза сложнее. В обоих случаях худшим исходом было бы то, что из одного рыдающего ребёнка вышло бы в итоге два, а этого не хотел никто.       За годы отцовства притерпевшийся к детскому плачу, король безмятежно потрепал сына по макушке. Когда тот попросился к нему, отказывать он не стал и тотчас обнял мальчика.       — Сомневаюсь, — поудобнее устраивая его у себя на коленях, Визерис, наконец, посмотрел на жену. — Когда дети маленькие, мы с упоением ждём их взросления. Ведь с взрослыми легче: нам не приходится учить отрока держать ложку и роптать на то, что он не выговаривает буквы в наших именах. Но стоит ребёнку вырасти — и мы понимаем, что легче не стало. Даже напротив. Раньше мне было достаточно пожалеть Рейниру так, как сейчас я жалею Эйгона… Теперь же ей это больше не нужно.       — Всем иногда нужно, чтобы их пожалели.       — Но не Рейнире. Она Таргариен — и не любит выглядеть слабой. Прямо как Деймон.       Выделив имя брата, он чертыхнулся про себя, но от Алисенты это не ускользнуло.       — Ваше Величество расстраивает то, что принцесса Рейнира с принцем Деймоном поехали в другой карете? — уточнила она.       — Меня расстраивает причина. То, почему они это сделали, — он раздосадовано покачал головой. — Рейнира держит на меня обиду из-за свадьбы, Деймон — из-за смены наследника. Эти двое сошлись в своей печали, и я теперь для них ровно враг. Они сидят со мной за одним столом и спят со мной на одном этаже, но порой мне мерещится, что между нами — целая пропасть. А я лишь мечусь от одного берега к другому в попытке всех примирить.       Всего на мгновение у Алисенты сжалось сердце.       Её отец никогда бы так не сказал. Да что там — сказать… Он бы и подумать бы о таком не осмелился! И из-за этого было вдвойне обидно.       — Ну что Вы… И принц, и принцесса очень Вас любят. Подчас и в самой дружной семье случаются расколы. Главное… быть терпимыми друг к другу, полагаю. И тогда всё наладится, — заверяла мужа она, а сама еле-еле сдерживалась, чтоб не выдать искренней неприязни.       Её душила несправедливость.       Ну почему у людей было не принято ценить то, что они имеют? Это несправедливо! Сколько раз Рейнира клацала зубами в сторону отца? Сколько раз перечила матери?.. Не счесть! А тот, кто всё же осмелится сосчитать, скончается от старости прежде, чем закончит. Лишь на памяти Алисенты она дерзила взрослым, сбегала от септы и разбивала коленки в кровь вместо того, чтобы беречь себя и учить поэзию, как и подобало принцессе… С годами она, благо, отчасти присмирела, образумилась, но детская неблагодарность, какая могла зародиться разве что в крайне избалованном человеке, никуда не исчезла. Все словно были ослеплены ею — и всё восторгались, всё нахваливали её за крепость характера, за «драконий» норов. Как будто это не было синонимом обыкновенного деревенского хамства.       А как король её любил, как оберегал!.. Никто и никогда не любил и не оберегал так Алисенту. Даже теперь, когда она отдала себя этому мужчине, когда обвенчала своё чело его благословением, она всё ещё была неровня его драгоценной принцессе. И сколько бы прекрасных детей она ни произвела бы ради него на свет, встать в один ряд с Отрадой королевства — Отрадой короля — она не смогла бы ни через пять лет, ни через двадцать пять.       С каждым пролетающим днём Рейнира разочаровывала её всё отчаяннее…       Хотя они не пересекались и даже почти не разговаривали.       Муж ответил ей не сразу:       — Боюсь, двум драконам этого будет мало. Временами я забываю, насколько они похожи, — он взглянул на Эйгона, словно оценивая, был ли он тоже похож на Рейниру или на Деймона… Но, не придя к какому-либо явному выводу, продолжил: — Кровь и впрямь сделала своё дело: они оба вспыльчивы и импульсивны. Легко обижаются и тяжело прощают.       — Вы проявляете небезразличие, и они это видят, — перекрикивала сына Алисента. — Они тоже совершали ошибки и знают это. Это лишь вопрос времени, когда мы все примем свою неправоту и признаем правоту друг друга. Вот увидите, Ваше Величество, совсем скоро мы все крепко обнимемся, и Вы забудете о былом, как о недобром сне.       Визерис посмотрел на неё с чистой и неподдельной признательностью — с такой признательностью, с какой на женщину мог смотреть только её муж.       — Ты и вправду святая.       Она улыбнулась.       Может, в их браке и не было любви, может, муж и не завоевал бы ради неё соседнее королевство, зато он её уважал и чтил её доброту.       Алисента вообще была доброй — доброй ко всем. Но обычно все принимали её доброту за личное качество, а не за заботу, которой она удостаивала исключительно тех, кто был ей по-настоящему дорог.       — Я не святая, — она стеснительно одёрнула подол. — Но боги и впрямь были благосклонны ко мне, раз даровали столь замечательного мужа и чудесных детей… Прошу, давайте притормозим. Всего на пару минут — этого будет достаточно…       Тень сомнения мелькнула в сероватых глазах короля. Он немного помолчал, но потом согласился:       — Раз ты того желаешь, — и кивнул служанке.       Всё завертелось.       Как и ожидалось, после непосредственного приказа Его Величества Мари сию же секунду подскочила. Оповестив кучера о намерении господ немедленно отдыхать, она снова увлеклась своими обязанностями и впредь никому не мешала.       Колёса как первой кареты, так и второй застучали о необъезженные тропы подле леса и постепенно затихли, а вместе с ними затихло и передвижение. Дребезжа и покачиваясь, экипаж скоро остановился.       Когда двери с шумом распахнулись, королю помогли осторожно спуститься на землю. За женой же он поухаживал самостоятельно.       Улица встретила путников, задуревших от духоты повозок, нежностью прохлады. Пение птиц, благоухание редких цветов и шорох листвы разбудили даже тех, кто и без того был бодр, и вскоре привал оживился — наполнился смехом, топотом и мелодиями болтовни.       Поймав общую волну, Алисента тоже разморилась — откинула голову, выгнулась и побыстрее наполнила лёгкие, жаждущие живительного воздуха. По жилам моментально потекла застоявшаяся энергия. Даже дышать стало проще…       Жаль, что ненадолго.       Её умиротворение прервал встревоженный голос одного из пажей:       — Ваше Величество… — юноша почему-то дрожал.       — Говори, — позволил король.       — Принца и принцессы… Нет внутри.       — Что?! — в мгновение ока выбитая из равновесия, Алисента обомлела. — Как такое может быть?       Она испугалась. В сознании молниеносно вспыхнули сотни вариантов — и один был хуже другого: вдруг их похитили? Вдруг погубили? А что, если они сами сбежали… причём за море?       Но потом она повернулась к мужу.       Тот, на удивление, был спокоен.       Небрежно хмыкнув, он потёр лоб и с превеликим бессилием изрёк:       — Ещё бы они там были.