Глава 4. Семья

      — Мы семья. А у семьи есть обязанности: мы должны крепнуть, мы должны защищать друг друга. Мы должны упрочнять наш род, — часто повторял отец. — Пришла пора и тебе обрести свою опору, — твердил он ещё чаще.       Рейнира хмурила брови, скалила зубы, от безысходности сжимала ладони в кулаки — да так сильно, что на коже отпечатывались розоватые полумесяцы. Ранки саднили, но эта боль не могла сравниться с той, какую ей причинял отец.       — Это нечестно, — не то рычала, не то скулила она. — У меня уже есть семья.       Или вернее было сказать была?..       Когда-то — казалось, совсем недавно — у неё была мать. Прекрасная любящая мать, которая осторожно гладила её по макушке и тихонечко, скрывая ото всех вокруг, жалела, когда Рейнира стеснялась признаться в своём бессилии кому-то ещё. Мать, которая с упоением рассказывала о детстве в Орлином Гнезде, как о сказке наяву, и её голос взволнованно подрагивал, стоило ей заикнуться о том, что она была лишена драконов, зато своими глазами видела, как хищные птицы, такие же нелюдимые и жестокие, проклёвываются из яиц. У Рейниры была самая лучшая в мире мать. Мать, которую поглотила хвалёная семейность.       Она была ещё вполне молода, когда погибла… Почему это произошло? Молодым ведь по природе свойственно быть сильными, разве нет? Так куда же делись её силы? Часть их, очевидно, присвоила себе она, Рейнира, иную часть — бедный Бейлор. А остальные? Кто отнял остальные? Вероятно, муж? Король?       Кого же Рейнире стоило винить? В ком искать причину печали? И был ли в том хоть какой-то смысл?       Ведь ей порой чудилось, что в печали погрязла лишь она одна.       Сколько она помнила, её несчастная мать сохла и чахла. Как растение, посаженное в не подходящею ему почву, она из года в год всё бледнела, грустнела и слабела. Всё реже она покидала свои покои и всё чаще облачалась в домашние платья — не в парадные, как полагалось королеве. Всё неохотнее она позволяла прислуге заплетать ей тугие косы и, будто предчувствуя приближающуюся кончину, настойчивее снимала украшения, чтобы вложить их в руки единственной дочери. Заслуживала ли их Рейнира? Кто знал. По крайней мере, её радовало, что они не достались Алисенте.       Задуревшая, она втянула воздух сквозь зубы.       Леди Алисента заполучила всё, что когда-то принадлежало Эймме Аррен: милосердного лорда-мужа, титул и корону, герб правящего рода, вырезанный прямо у её сердца, расположение двора и уважение народа. Иногда Рейнире мерещилось, что если бы у матери был дракон, то королева Алисента украла бы и его — прыгнула бы к нему на загривок, стукнула бы пятками по бокам и, облачённая в чёрное и красное, унеслась бы в закат. Её каштановые волосы блестели бы в лучах утреннего солнца, а щёки весело горели, исхлёстанные потоками надвигающейся бури. Она бы испытала всё то, что не довелось испытать матери Рейниры, — и даже больше. Так бы она отобрала у неё вообще всё. Без остатка.       Или нет?       Рейнира покосилась в сторону. Деймон, увешанный тушами подстреленных зайцев, томился рядом с ней, бок к боку. Тельца, болтающиеся у него на плече, истекали кровью, и алые капли разбивались о носы его пыльных сапог, оповещая всех вокруг: охота была начата и уже завершилась. Привыкший к грязной работе, он стоял расслабленно — даже, наверное, скучал. Выставив одну ногу вперёд, он спокойно ждал момента, когда сможет поприветствовать прибывшего короля вместе со всеми. Циничный и равнодушный, он мало волновался о чужом мнении и плевать хотел на правила. Правила приличия, правила наследия, правила поведения с выше- и нижестоящими — ему вообще не было ни до кого дела. И до новой королевы — тем более.       Хотелось бы и ей, Рейнире, обладать столь завидной невозмутимостью. Как Деймону это удавалось? Силясь выяснить секрет его равнодушия, она следила за ним. За ним и за реакцией Алисенты на него: за тем, как звенел её голосок, когда она обращалась к нему, за тем, как она упрямо старалась его задобрить:       — Не желаете ли поглядеть на дарёные гобелены, Ваше Высочество? — заискивала она. — Не желаете ли отведать новое блюдо? Не желаете ли то? Не желаете ли это?..       Она вертелась вокруг него, как пчела вокруг разворошённого улья, и разгоняла своим жужжанием всех вокруг. Драконий темперамент, хаос, бескрайняя свобода, граничащая с безумием, были для неё ровно мёд. В Деймоне Таргариене она распознавала всё, чем столь отчаянно жаждала овладеть; всё, что не было и никогда не будет ей дано от богов, сколько бы бордовых нарядов она на себя ни напялила.       Некоторые вещи нельзя было изменить, и принадлежность к роду — отличный тому пример.       Никто не выбирал себе семью самостоятельно. Это великодушная Матерь распоряжалась, даровать ли кому дитя, какое и когда. Семья — это узы, которые невозможно разрушить, не перемешав кровь с другой кровью. Мир разваливался по клочкам с самого его зарождения: королевства, вековые и абсолютно новые, соединялись и разрушались, континенты раскалывались, леса сгорали, поглощённые враждебным пламенем, а моря иссыхали, входя в раскалённые пески пустынь. Только семьи держались невредимыми: чтобы раздробить их, приходилось уничтожить всех их членов. Уничтожить клинком или браком — перечеркнуть фамилию.       И сколько бы раз отец ни гаркнул на Рейниру:       — Это не одно и то же!       Она нисколько не сомневалась: её семья — это драконы. Старые и величественные, юные и совершенно крохотные, спящие в колыбели или ютящиеся в окаменевшей скорлупе. Чешуйчатые или бескрылые драконы, к каким Семеро послали её сами… И среди драконов был всего один мужчина, который мог взять её в жёны.       Рейнира неосознанно поддела Деймона за локоть. В последнее время она делала это так много раз, что перестала находить их близость неприличной. Общество Деймона стало настолько естественным, настолько нормальным для неё как для Таргариена, что она не заметила ни странного холодка, скользящего у неё по спине, ни подозрительных взглядов слуг, добравшихся до леса ранее господ.       Рейнира нервно повела плечами, когда прочертились силуэты стражи.       Их оказалось гораздо больше, чем она предполагала.       — Вот тебе и семейная вылазка… — она удивлённо разинула рот. — А как же две коляски?       Деймон качнулся, разминая затёкшие конечности.       — Королю небезопасно шататься по лесу без охраны.       — И от кого же его нужно защищать? От меня? От тебя?       — Как знать, — он усмехнулся, опустив на миг взор, после чего снова выпрямился. — В нашем доме развелось необыкновенно много крыс, и некоторые из них обладают талантом убеждения.       Ветер всколыхнул его чёлку, беспорядочно искромсанную пару недель назад. Белые пряди, пронизанные нитями золота, перекрыли обзор, и Деймон рефлекторно смахнул их. В поле зрения тотчас попали шатры, которые слуги уже начали растаскивать по лужайке. Скоро по всему её периметру запестрели пунцовые навесы с драконьей геральдикой.       Рейнира растёрлась. Колкость мурашек обрамила её лопатки.       — Стало быть, охоты сегодня больше не будет, — поёжилась она. — И возвращения дотемна… тоже.       — О нет, принцесса, без охоты — никуда. Этого на всех не хватит, — Деймон кивнул на немногочисленную добычу. Зайцы затрепыхались, размазывая соки тела по чешуйкам его дублета. — Эй, ты! — освистав первого попавшегося пажа, судорожно снующего по поприщу, он подозвал его к себе и, когда тот подступился, щёлкнул пушистыми тушками по груди. Кровь брызнула, отпечатываясь у юноши на щеках. — Вели сготовить. Государи будут голодны после долгой дороги.       — Д-да, мой принц… — нерешительно поклонился паж, оттирая с подбородка алую кляксу. — Однако кухарки ещё не прибыли…       Деймон вздохнул.       — Ну так пусть освежуют пока. Что, некому? Кухарки наверняка на подходе, — он повернулся к строю карет, визуально увеличивающемуся с каждым минующим мгновением, и чуть помолчал, обдумывая увиденное. — Уверен, и их не забыли захватить.       Рейнира тоже прищурилась, всматриваясь вдаль.       — Разумеется, не забыли, — фыркнула она.       Скоро щуриться уже не пришлось.       Звон золотой упряжи съездил по ушам громче, чем когда-либо, а кони втоптали пыль в землю, чуть забегая вперёд. Гремящие колёса повозки, измученные нескончаемой лесной колеёй, задребезжали при въезде на поляну. Лошади вволокли на нагорье сначала один экипаж, потом — второй, а после — ещё, ещё и ещё. Кареты затрясло, кучера дружно зафыркали в унисон со скакунами, и кортеж встал.       Дождались, сглотнула Рейнира. И поправила оборки одеяний.       Охотиться вмиг расхотелось. Как минимум, в том формате, в каком это намеревался делать отец — с гоготом, криками и бесконечным улюлюканьем слуг, силящихся подбодрить Его Величество. Некогда великий род — род с великими представителями, апеллирующими не менее великими принципами, — позволил расплодиться подхалимам и интриганам. Рейнира перестала отдавать себе отчёт, когда её жизнь превратилась в столь же карикатурную постановку, как и та позорная буффонада, которую они пару раз заставали с Деймоном в минуты ночных прогулок. Там, на сцене, каждый из присутствующих был не королём и не королевой, не принцем и не принцессой, а напомаженным скоморохом с активной мимикой и длинным носом — всё для смеху, всё ради публики. И, что было хуже всего, нынешняя ситуация во дворце не больно-то разнилась с реалиями, которые городские актёры старательно извращали в своих представлениях. Видимо, двор уже до того прогнил, что вывернуть эту комедию ещё больше было попросту невозможно.       По очереди выпрыгивая из экипажа, слуги засеменили, готовые встречать господ. Десятки красных юбок подмели лесную пыль, серея и тяжелее с каждым мигом. Грохот иссяк. Расталкивая друг друга, словно дикари, взволнованные мужчины и женщины вразнобой облепили кареты, выстраиваясь в ряд. Двое из них распахнули двери у самой объёмной коляски, и все сразу же замерли, согнувшись, преисполненные уважения и благоговения.       На пороге возникли король с королевой, серьёзные, важные, величественные. Позади них с ноги на ногу переминалась полноватая кормилица с детьми в обеих руках. Те, обычно визгливые и изворотливые, ныне сонно хлопали ресницами, вялые и вымотанные. Длительные поездки они явно переносили не очень, сделала вывод Рейнира. Но хотя бы не верещали.       Стоило господам спуститься на землю, как деревянные ступеньки тут же затрещали. Слуги единодушно заахали, не расправляя плеч и не распрямляя шей:       — С прибытием, Ваше Величество! С прибытием, Ваше Величество!       Недвижимость сохраняли одни только принц и принцесса.       Увидев членов своей семьи, король и королева моментально повеселели: заалели их щёки, заискрились потухшие глаза. Они гневались, рассудила Рейнира. Но это было не так: они скорее выглядели одухотворёнными, ликующими от долгожданной остановки. Былой утомлённости и след простыл.       — А вот и они… Дезертиры, — король воззрился на дочь и брата с целью пристыдить их, но, не увидев в их физиономиях выражения раскаяния, лишь вздохнул. Растрёпанный и краснолицый, он ничуть не напоминал сердитого человека. — Ну что вы молчите? Добрались-то без происшествий?       Высоко-высоко раздался драконий рёв, зычный и раскатистый. Будто бы сами небеса поспешили дать ответ их земному доверенному. Тот посмотрел наверх.       Деймон ухмыльнулся.       — С ветерком.       Рейнира насторожилась.       О нет, оробела она. Сейчас отец примется поучать их, сейчас заведётся: возмутится, что от них «пасло драконами», что негоже членам правящей династии было отставать от общей процессии, что они подвергли свои жизни опасности… Он ведь всегда преувеличивал. Боги не даровали ему других детей, и Рейнира росла среди постоянных упрёков: то она слишком быстро бегала, то слишком медленно плясала. Не было, однако, ни случая, чтобы он обидел её без повода, и она была ему за это благодарна. Когда ей исполнилось девять, отец с матушкой впервые нарядили её во взрослое платье и позволили примкнуть к ним на пиру, куда ей прежде никогда не было ходу. Рейнире до сих пор помнился тот день, когда она предстала перед людьми в новом образе — статная, претенциозная, покровительственная. Самостоятельная. Она не могла сдержать гордости — победоносная, делала всё, чтобы не подвести родителей. Теперь они будут ей доверять, тешила себя она. Тогда она ещё не знала, что после окончания мероприятия её снова загонят в покои и не дадут добра на прогулку без сопровождения.       Точно в подтверждение, король хмыкнул:       — Вижу. Было бы приятно увидеть ещё и ваши угрызения совести, но… Полагаю, меня сочтут полным идиотом, если я буду продолжать надеяться на это, — вымученная улыбка изрезала его лицо. Место негодования заняло истинное отцовское облегчение, когда он повернулся к брату. — Спасибо, что присматриваешь за ней.       — Кто-то же должен, — Деймон указал на суетящихся поварят у него за спиной. — Пока вы тряслись по кочкам, мы совершили променад и изловили вам обед. Не благодарите.       — Ну хоть время зря не теряли. Чем же вы будете нас потчевать?       — Зайчатиной.       — Да… — король поджал губы. — Прямо как любила матушка. Ты всё помнишь… Это так на тебя похоже, Деймон.       Разговор перетёк в мирное русло.       Отправившись к кухонной зоне, братья стали ворочать меж собой прошлое: детство и юношество, богатые застолья и безумные выходки, — то, что происходило давно, очень давно, но то, что всё ещё жило в их сердцах. Мальчиками они не были особо дружны — не находили общего языка практически никогда: Визерис любил зелёные газоны и фигурки (лошадей, драконов и замков), Деймон же предпочитал играть в рыцарей — в воинов, в охотников и в следопытов. Няньки зализывали Деймону ранки на коленях, а Визерису — чуб, чтобы тот не мешал ему читать. В их жилах бурлила одна кровь, кровь дракона, их родила одна женщина, Алисса Таргариен, но они были так различны, так своеобразны, что едва ли их можно было принять за родных братьев. Всё это Рейнира услышала, пока слуги накрывали на стол.       Она не ожидала, что это будет настолько интересно — смеяться, внимать историям о том, как отец, будучи её ровесником, шкодил и обжигался, словно самый простой человек в традиционном смысле этого слова; она не ожидала, что возжелает погружаться с ним в то время, вместе переживать успехи и неудачи. Семейная болтовня и тёплые шутки скрасили день, взявший начало с неудачного завтрака… А потом Рейнира осознала нечто нелестное — то, что погрузило её в уныние вновь. Она осознала, что Деймон, как и отец, знал о ней всё. Он вырастил её вместе с её родителями, он был рядом в самые важные моменты её жизни, он натаскивал её по-валирийски… Он изучил её, как свои пять пальцев. Рейнира же не знала о нём ничего особенного. Ничего такого, что не знал бы, например, её отец. И это её огорчало.       Впрочем, в процессе беседы она выяснила, что об отце ей тоже было известно не больно-то много.       На мгновение Рейнира почувствовала себя лишней. Насколько же это было глупо — пытаться судить людей, о которых она была осведомлена чуть ли не меньше, чем о незнакомцах на улице. А потом одёрнула себя: если она являлась лишней, то каково же было Алисенте? Та ведь вообще получала информацию о своей новой семье исключительно с чужих слов. Вот кому действительно приходилось туго.       Рейнира взглянула на неё. Королева скромно улыбалась и, в отличие от неё, ничуть не ощущала неловкости. Повезло же ей, скуксилась принцесса. Наглая — везде пробьётся.       Когда донья посудины застучали по поверхности стола, обсуждение отрочества уже отошло на задний план. Запах мяса, пропаренного на скорую руку в соке ягод, разнёсся по всей опушке, дразня урчащие желудки господ и заставляя слюну скапливаться у дёсен.       Взбудораженный дымящимся яством, король развёл руками:       — Вот он, вкус детства… Заяц, фаршированный по тому самому рецепту, — он ткнул ножом в розовеющее бедро добычи, всё ещё шкворчащее и пузырящееся. — Рейнира, отведай-ка поскорее. Ты не застала свою бабушку, но та знала толк в удовольствиях.       Рейнира на секунду опешила. Пусть обстановка и приняла вполне безобидный оттенок, но до этого момента отец не обращался к ней напрямую.       — Ты не злишься? — озадаченная, спросила она.       Тот шумно опустошил лёгкие. Плеск вина отвлёк его от ропота.       — Кем я буду, если начну запрещать драконьим всадникам седлать драконов? Нет, Рейнира, я не злюсь, — он отхлебнул из бокала, и жидкость забилась о резные бортики. — Однако буду благодарен, если в следующий раз вы предупредите меня заранее. Хорошо?       — Извини.       Рейнире вдруг стало ужасно стыдно. Она была уверена, что отец разозлится, что опять наречёт её своей головной болью… Но, как оказалось, он действительно отнёсся к её выходке спокойно. И это её почему-то расстроило.       Может, зря она клеветала на него? Может, он всё-таки не был тем злом во плоти, каким она рисовала его в своём сознании? Может, она была к нему несправедлива?..       Она поковыряла свою порцию, не тронутую и немного остывшую снаружи. Кусок в горло не лез.       Всё ещё не прикасаясь к еде, она уже было открыла рот, чтобы покаяться и пообещать впредь вести себя лучше… Но отец прервал её:       — Ты бы лучше не извинялась, а вняла моей просьбе.       — Какой из?       — В последнее время у меня она только одна: ознакомься со списком претендентов. Королева очень старалась подобрать тебе достойную партию. Уважь и её, и меня, всё-таки это было непросто.       Воодушевлённая, в диалог тут же влезла Алисента.       — Что Вы, муж мой, — она поёрзала, внезапно прервавшись, когда неподалёку раздалось детское мямленье. — Я желаю принцессе самого лучшего и была рада помочь. Разумеется, я учла все замечания, — обратившись к Рейнире, она начала поочерёдно загибать пальцы: — Убрала калек, детей, престарелых… и лорда Джейсона Ланнистера.       Достаточно было одного упоминания этого имени, чтобы Рейниру потянуло вывернуться наизнанку и поскорее очистить желудок. Изо всех сил сдерживаясь, она покривилась, переполненная первородным отвращением.       — Какое счастье… — пробормотала она. И это была вовсе не насмешка.       Отворачиваясь, взором она столкнулась с Деймоном. В его лавандовых глазах сквозила невысказанная издёвка, которую он, вероятно, не мог выпалить за столом, и оттого она никак не давала ему покоя.       — Не сейчас, — шепнула Рейнира, и он усмехнулся, деловито закатывая глаза.       Поминать Джейсона Ланнистера хотелось меньше всего — ни добрым словом, ни шуткой. Разве что посмертно.       Срочно нужно было съесть хоть что-то, решила Рейнира. Иначе её уж точно стошнило бы кому-нибудь под ноги.       Вонзив вилку в мясо, она торопливо отделила его от кости. Сок брызнул. Терпко-сладкий, вяжущий, аромат донёсся до носа и подчистую забил грудь. Разум помутился. То ли Рейнира была слишком голодна, то ли хвалёный рецепт бабушки Алиссы и впрямь имел нечто необыкновенное в составе, но зайчатина — обычная зайчатина, которую она ела уже сотни раз, — почудилась ей самым восхитительным блюдом на свете.       — Удивительно, — поразилась она. Это на самом деле было нечто уникальное.       Она была бы не против восторгаться отведанным снова и снова, но отец предпочёл придерживаться предыдущей темы.       — И чем он тебе не нравится, этот Джейсон Ланнистер? — налегая на обед, он поскрёб туповатым ножом по тарелке. Резкий и раздражающий звук идеально сочетался с резкими и раздражающими рассуждениями. — Обеспеченный, сумасбродный… с придурью, позволю себе говорить откровенно. Разве вы не найдёте общий язык?       — Нет, — отрезала Рейнира. — Я же не зеркало.       Она уже сотни раз повторяла, отчего конкретно невзлюбила близнеца Ланнистера; причин было много. Но отец, будто из желания раздраконить её, всё не уставал вставлять это имя — это дурацкое проклятое имя! — в свои речи.       — Может, как раз-таки он — зеркало? — не унимался король.       — Я не выйду за него.       — Что ж, никто не настаивает. Выбирай сама, я от своих слов не отказываюсь. К счастью, мужчин в королевстве предостаточно.       Раскатывая салфетку по коленям, Алисента вмешалась в несостоявшуюся перепалку:       — Принцессе очень повезло иметь такого заботливого отца. Мало какой девице удаётся выбрать себе партию самостоятельно. Она же сможет встретиться с каждым из списка и выбрать того, кто придётся по душе, — её голосок зазвучал мягко и мелодично, как трель, но Рейнира смогла уловить в нём нотку угрозы. Угрозы и требовательности. — Твоё счастье — главное для нас, Рейнира. Помни об этом.       Рейнира прикусила губу с внутренней стороны — прикусила сильно, до крови, почти что вгрызаясь в плоть. Ранка вспыхнула, задёргала. Сталь отпечаталась на языке, а вместе с ней наружу вырвалась и правда:       — Моё счастье в свободе, — буркнула Рейнира. Большего она сказать не успела.       Кроль стукнул обратным концом вилки по столу — не грозно, но предупреждающе.       — Это не обсуждается. Замужество не тюрьма, и убежать от него у тебя не выйдет, — то ли уведомил, то ли приказал он.       И Рейнира против воли ощерилась.       — Тогда я выбрала.       — Да? — белые брови отца взметнулись едва ли не до корней волос. — Замечательно. И кого же?       — О, вы все его хорошо знаете, — впиваясь в него взором, она поморщилась. — Думаю, отличную партию мне составит… лорд Отто Хайтауэр. Наш драгоценный десница и член семьи. Жаль, что сегодня он не с нами — можно было бы узнать и его мнение на этот счёт.       Повисло неловкое молчание — звенящее, оглушающее, давящее на виски и на горло. Кто-то из слуг, мельтешащих рядом, как муравьи, споткнулся, гремя увесистой утварью, — это был стон семейной безмятежности, которую вот-вот должен был сменить драконий хаос.       Физиономия Алисенты потяжелела. Приборы выпали у неё из хватки, брякнув о кайму тарелки.       — Очень смешно, — помрачнела она.       — Вы не согласны? — Рейнира картинно заморгала. Яд хлынул из её языка, и она зашипела, как гремучая змея: — Почему же? Кто может быть благороднее и надёжнее десницы?       Деймон, который всё это время сидел с таким выражением лица, будто совершенно точно находился на шутовском поединке, низко засмеялся:       — Принцесса начинает разбираться в основах внутренней политики. Разве не замечательно? Это первое откровение для неё.       — Верно. Все постоянно мне твердят: брак — моя обязанность как наследницы. Обязанность укреплять наш род, так? Тогда не будем пускать к трону посторонних. Десница — свой человек. Доверенное лицо…       Принц и принцесса переглянулись. Сумбур, смятение, обескураженность — незавидное состояние их собеседников, вызванное маленькой пакостью, стало для них лучшей наградой. Однако ликовать им пришлось недолго:       — Довольно, — Его Величество прервал затянувшуюся паузу. Его носогубные складочки взбухли и налились, углубляясь и придавая его внешности непривычную меланхоличность. — Вынужден просить вас всех впредь сохранять за столом тишину. Здесь вам не место для разборок.       Все повиновались. Но каждый — по-своему: король мог запретить людям разговаривать, но не в его власти было воспрепятствовать чужому течению мыслей.       Семья — это работа. Это обязанность, это боль. Это труд — порой непосильный. Каково это, быть главой семьи? Рейнира могла лишь гадать, но предполагала, что наверняка — трудно. Поэтому она не винила отца…       Но и он тоже не должен был винить её за то, что она не торопилась жертвовать собой ради тех, кто столь усердно тщился от неё избавиться.

***

      — Настоящей леди должно быть кроткой и нежной, — объясняла ей матушка. — Это несложно, — прерывалась она, а потом, словно намеренно противореча самой себе, снова принималась перечислять: — Истинная леди, дочь Матери и будущая раба Старицы, обязана уметь красиво вышивать, изящно писать и знать воодушевляющие песни, чтобы поддерживать мужа вблизи и издалека. Правильно говорят: у счастливой жены — счастливый муж. Леди необходимо мало суетиться, исправно молиться и изящно кружиться, дабы не было мужу совестно из-за неё на пиру. Да, дочь, иногда быть леди нелегко… — она сжимала руку у неё на плече. — Но ты точно справишься.       Алисента повернулась, оценивающе осматривая мужа. Всё ли она делала верно? Коли мать ей не лгала, то — да, разумеется. Визерис был сыт, обласкан и удовлетворён; теперь он умиротворённо спал, уткнувшись носом в подушку, похрапывая да присвистывая. В темноте его лица практически не было видно, но ей, его жене, оно и не требовалось: она и так знала, что он остался доволен сегодняшней вылазкой.       Семейный вечер… Как же давно её муж мечтал о столь обыденном для человека деле. Вот ведь незадача — то, что было нормальным для человека, уж слишком часто оказывалось отнюдь не нормальным для дракона. Алисенте страшно хотелось рассказать обо всём, через что ей выдалось пройти, поделиться своими наблюдениями с кем-то посторонним — ну хоть с кем-нибудь, пусть даже это будет незнакомец! Но она не могла: поведала бы кому правду, — и слушатель тут же громогласно расхохотался бы, узнав, что король любил свою дочь ровно столько же, сколько и боялся её. Он боялся жалеть её, боялся обнимать, боялся вести отвлечённые беседы и переключать её внимание с того, что её тревожило. Он боялся…       А принц Деймон — нет.       Поэтому король боялся и брата. А брата, увлечённого компанией дочери, он боялся больше всего на свете.       — Почему Вы позволяете это, муж мой? — недоумевала Алисента. — Принц Деймон плохо влияет на Рейниру: они вдвоём распугали весь двор…       Тот же в ответ грустно улыбался:       — Как и полагается драконам.       — Это не оправдание.       — Да, это бескультурно и возмутительно. Я знаю. Знаю я… — он потирал лоб рукой. — Но если это ей помогает заглушить злость, которую я, так уж вышло, взрастил в ней… то я не имею права отнимать у неё эту часть жизни. Пусть сбегает, пусть бунтует, пока позволяют возраст и статус. Пусть бесится рядом с Деймоном, я доверяю ему. Он изменился на войне: стал серьёзнее, смиреннее, теплее. Потери закаляют мужчину, Алисента. Действительно закаляют… А женщину разрушают, — он качал головой. Уголки его губ ползли вниз, и Алисента вмиг догадывалась: он скорбел о почившей жене. Печально, но сколько бы раз он ни талдычил о том, что потери закаляли мужчину, его собственная горечь выдавала его ложь на корню. — Деймон сможет дать Рейнире то, чего не смог я: пусть он отведёт от неё все обиды, пусть позволит ей простить всех вокруг и саму себя… Пока они не теряют самообладания и не переходят черту, я не буду вмешиваться. И ты не вмешивайся. Договорились?       Алисента внимала ему и кивала. Они оба знали Рейниру много лет и изучили её повадки, но всё же никто не знал её так хорошо, как знал Деймон. Он знал всё: её любимые и нелюбимые вещи, привычки, которые она ото всех скрывала, её отношение к тем или иным народным течениям. Возможно, тайна крылась в том, что это как раз Деймон повлиял на неё и её становление, но факт оставался фактом: он понимал её лучше всех. Как никто другой, он мог найти необходимые слова, чтобы подбодрить её, утешить или подтолкнуть к определённым действиям. Алисента лишь молилась, чтобы эти действия не сказались на Рейнире, запутавшейся и обозлённой, пагубно. Об ином она просить не смела.       Она перекатилась на другой бок. Уснуть никак не удавалось.       С проблемой бессонницы она столкнулась после рождения Эйгона. Переживали ли с подобное другие молодые матери? Алисента тонула в замешательстве — и спросить было некого, и некому пожаловаться. Мать покинула её раньше, чем должна была, и вызнать о столь личном недуге ей теперь было банально не у кого. Усталость стала расти и множиться, копиться и крепнуть, но тело, как бы забота о малыше ни выматывала его, отчего-то никак не желало проваливаться в беспамятство. Ноги подкашивались от изнурения, а разум понемногу мутился. Тогда Алисента повадилась выпивать по рюмке сонного вина — мейстер Меллос назначил дурманящий отвар для профилактики. А когда срок лечения истёк, но симптомы никуда не делись, королева отдалась самовольности. Сонное вино, лечебное снадобье, было заменено на обычное. Его действие тоже порадовало: болезнь исчезла, забрав с собой былые страдания…       Вот только сон без заветного глотка стал для Алисенты чем-то из разряда мифа.       Она поморщилась. Самочувствие ухудшалось: который час лежать и бездумно перебирать взором складки на верхушке шатра было невыносимо. Мышцы жгло, кости ломило. Зов нужды становился всё пронзительнее.       Алисента не вытерпела.       Выбравшись из-под тяжёлого одеяла, она поднялась. Шёлк спального платья растёкся у неё по бёдрами, обнимая колени и щекоча лодыжки, уколотые скопом мурашек. Когда она тихо, чтобы не разбудить мужа, двинулась прочь, холод лизнул её оголённые икры. Идти так было нельзя, умозаключила она: к бессоннице могла добавиться ещё и лихорадка.       Озябшая, она торопливо подобрала накидку, торчащую из дорожной сумки. Свалянная шерсть легла поверх её лопаток, моментально согревая и снаружи, и изнутри. Приятные воспоминания вспыхнули, как тысячи огоньков на ночном небе.       Алисента прижала пелерину к себе. Когда-то она принадлежала её матери. Сколько лет минуло с тех пор? Будто бы не меньше сотни; создавалось впечатление, что всё это — мать, детство, пушистая пелерина, в краешек которой Алисента куталась, когда они с семьёй отправлялись на природу, — остались где-то в другом мире, в другой жизни. Может, этого и не было никогда? Может, ей всё это померещилось?..       Завернувшись в накидку по подбородок, она глубоко вдохнула, надеясь ощутить запах, по которому безгранично скучала… Но ничего не произошло.       Впрочем, на что она надеялась?       Она выпуталась, обнажая ключицы. Отрезвляющий морозец резанул по коже, пробуждая и рассеивая сладкие иллюзии. Разочарованная, Алисента шагнула к выходу из палатки, но на пороге неожиданно замерла. Ступни внезапно налились свинцом, не пуская её дальше.       Кажется, она забыла о чём-то очень важном.       Верно.       Она порывисто развернулась на пятках. Как же она могла запамятовать? В её бездонной сумке хранилась ещё одна вещица, которой могло сыскаться применение, — шаль, привезённая специально для Рейниры. Шаль, которую Алисента не сумела отдать.       Не сумела — испугалась.       Она подозревала: Рейнира такого жеста ни за что не оценила бы. Стоило её отцу вновь жениться, как она перестала ценить вообще всё: ей претила доброта, претила забота, претили любые опека и бережность. Она ощетинилась, выставила на всеобщее обозрение когти и зубы, словно подражая своей Сиракс, и закрылась ото всех. Их дружба умерла.       Алисента потрепала краешек шали. Разлохматившиеся ниточки обвили её пальцы.       Она не могла вручить Рейнире что-либо, знак своего небезразличия, напрямую — та непременно отвергла бы её внимание. Замкнутая и необщительная, она всё чаще брыкалась: показательно игнорировала чужое радение или, заигравшись, и вовсе делала всё наоборот. Но, вероятно, она не стала бы вредить себе и отказываться от помощи, если бы получила её от слуг, а не от тех, кто действительно её любил и кого она повадилась презирать…       Значит, надо было подсунуть ей шаль тайком.       Дважды свернув накидку пополам, Алисента примяла ту к себе локтем и юркнула на улицу. Час летучей мыши нынче выдался прохладным — ветерок объял её, ероша волосы и подкидывая заломы юбки. Свежесть воздуха разъярила нужду пуще прежнего, и ожидание стало совсем тошнотворным. Надо было подкинуть Рейнире шаль и поскорее уединиться: однажды Алисенте уже было столь же невмоготу, во время беременности… И это плохо кончилось.       Не теряя ни секунды, она направилась к шатру принцессы. Ноги заплетались, но она не позволяла себе отстраниться от курса. Полянка не отличалась крупным размером — это спасало от излишне долгих поисков. Обилие стражи у входной прорези подсказывало, что она приближалась к нужному месту, и в одном из гвардейцев она, несмотря на темноту, скоро признала знакомое лицо.       — Сир Кристон?.. — она нахмурилась. — Добрый вечер. Это же шатёр принцессы Рейниры?       — Ваше Величество, — тот поклонился. Шлем громыхнул, ударившись о выпуклый край нагрудника. — Это шатёр принца Деймона. Вы в порядке? Требуется ли моя помощь?       Алисента отрицательно покачала головой.       — Принца Деймона?.. — переспросила она — Что же принцесса забыла здесь в такой час?       — Она держала книгу. Видимо, они с принцем Деймоном вновь устроили вечер валирийской поэзии. Принц утверждает, что читать подобное следует исключительно под луной, — он глянул наверх. — Хотя луны сегодня не видать.       Алисента вздрогнула.       — Книгу?..       — Да, государыня.       Как же ей это было знакомо. Она тоже когда-то ходила к Визерису…       Читать.