Глава 5. Кто шепчет о правде, тот вопит обо лжи

      В понимании Рейниры прикосновения всегда были нормой.       Залезая верхом на дракона, она, совсем ещё маленькая и неуклюжая, полагалась на Деймона. А как ещё можно было научиться летать должным образом? Дело это всё-таки непростое, большинству и вовсе не доступное. Сиракс тогда тоже была юна и неопытна — то озорничала, то брыкалась вне меры, хотя ей было велено смиренно ждать, — поэтому в столь нелёгком деле можно было рассчитывать только на помощь старшего. И Рейнира рассчитывала.       Усаживая её ровно, Деймон, более серьёзный, нежели обычно, по несколько раз повторял:       — Сожми крепче ноги. Держись за седло кулаком, а не пальцем.       Хватая её за талию, он с силой вдавливал её в холодную упряжь. Бедра разъезжались, но Рейнира, нервно ёрзающая из-за неприятных ощущений, всё равно отчаянно силилась следовать указаниям. Она дрожала от напряжения, излишне обильно потела и задыхалась. Взбудораженная предстоящим полётом, она судорожно внимала сказанному, а Деймон, ни от кого не прячась, учил её и, пока длились уроки, скользил ладонями туда, куда не смели совать руки даже те слуги, которые купали её каждый вечер. Он учил её не по наставлениям и не по книгам, а на собственных ошибках. Он зажимал её и вертел так, как желал того сам, — не так, как было дозволено правилами. Рейнира не препятствовала ему, потому что доверяла. Рейнира не препятствовала ему потому, что понимала: он был тем, для кого не существовало правил. Он был Деймоном.       Деймоном Таргариеном.       Большинство благородных девиц шарахались от мужчин, как от Неведомого, — стеснялись, пятились, в тайне трепетали. Они благоговели перед ними, как перед богами, почитали и уважали, но всё же боялись, даже если и не признавались в этом себе. С детства септы — с покрытыми головами, с задранными носами — внушали им об угодничестве обществу. «Не говорить громко. Не смотреть на мужей слишком долго. Не плакать и не смеяться», — запоминали юные леди. Запоминали — и подчинялись. Остальные же женщины, более матёрые, кокетливо хихикали, пританцовывая плечами, и строили понравившимся лордам глазки. На дистанции.       Рейниру же нельзя было сравнить ни с одной из них.       Когда Деймон подтолкнул её, она от неожиданности споткнулась. Зацепившись каблуком за кочку, она на секунду потеряла равновесие и, накренившись, чуть не напоролась на угол стола. Вцепившись в локоть Деймона, она ойкнула и потянула его за собой, но он не поддался — сгрёб её в охапку и, смахивая наземь всякую ерунду, которую она разложила там по приезде, закинул её туда, как мешок, — небрежно, бесшабашно и проказливо, как разыгравшееся животное. Рейнира украдкой засмеялась.       — Ты шумишь, — пихнула она его. Её мягкий голос разлился по шатру, как прохладное вино разливалось по чашам в жаркий летний день. Мысли светлели и туманились одновременно, но алкоголь тут был ни при чём. Хотя… Может, лишь самую малость. — Не стоит привлекать внимания стражников.       — Разве этим их ещё можно удивить? — коварная полуухмылка расползлась по физиономии Деймона. Склоняясь, он сгибом пальца поддел подборок Рейниры и, припадая к её оголённой шее, вынудил запрокинуть голову. Беспокойная жилка живо забилась у неё под кожей. — Они скорее запереживают, если у меня будет тихо. Им должно было хватить нашей с тобой кареты. Такой же тихой.       Воспоминания об утренней шалости пробудили в Рейнире детский восторг.       Пока Деймон отсутствовал, она едва не позабыла, каково это было… веселиться. Меж смертью матери и свадьбой отца минуло совсем не много времени, и после этого Красный замок, прежде всегда оживлённый и насыщенный яркими красками, превратился из обители отрады и драконов в глупую детскую комнатку, в какой отец с матерью когда-то оставляли малолетнюю Рейниру со слугами и другими детьми, чтобы они никому не мешали, пока истинное пиршество проходило в главных залах дворца. Теперь же о пиршествах можно было лишь мечтать. Почти все приёмы, которые устраивались в столице, посвящались либо рождению новых наследников, либо очередной беременности королевы. Рыцарские поединки практически прекратились — государыня, вечно тяжёлая, плохо переносила вид крови, — а все прочие события стали настолько пресными и скучными, что Рейнира начала предпочитать обществу людей полёты на Сиракс. Сиракс, может, и не умела разговаривать, да и торт с ней по понятным причинам разделить было нельзя, но зато рядом с ней получалось просто спокойно помолчать. О большем в нынешнем положении просить было просто зазорно.       Что же до Деймона? Где был Деймон, там горели огни надежд. Там пылали улыбки. Там подле Рейниры ступал достойный спутник, который никогда не лез к ней в душу, если она того не хотела, и который по-настоящему любил свою семью. Любил не из-за долга и не из-за праведного расчёта, а по-другому, по-своему: искренне, слепо и без оглядки, даже если это его порой окончательно поглощало. Деймон действительно заботился о Рейнире, поднимал ей настроение, занимал её сторону тогда, когда не занимал никто. Он не поддерживал подхалимов, от присутствия которых у неё всё внутри завязывалось в узел, он отгонял от неё мерзкое одиночество, и рядом с ним она наконец-то переставала быть нормальной среди сумасшедших… Вместе они были сумасшедшими среди нормальных. И это ей нравилось гораздо больше.       Рейнира закинула руку ему на плечо. Горячее дыхание Деймона обожгло её ключицы, и она отчуждённо подалась вперёд. Приятно было льнуть к нему, приятно — верить. Верить хоть кому-то.       Покачнувшись, носом она уткнулась в его висок, топорщащийся серебристо-золотыми волнами, и, охмелённая, глубоко вдохнула.       Дым. Кровь. Жаренное на костре мясо…       Деймон был больше воином, нежели лордом, и запах, исходивший от него, мог показаться броским для других, но не для Рейниры. Рейниру он пьянил. Рейнире он кружил голову. Настойчивый и ни на что не похожий, он усиливал крайне неприличные мысли — мысли о том, что происходило ранее и что обязательно произойдёт вновь.       Деймон пах прошедшим днём, проведённым вместе, своеволием и драконами. Он пах так, как и должен был пахнуть Таргариен.       Не в состоянии совладать с собой, Рейнира осторожно стиснула его в объятиях. Приникая к нему и игриво ворочаясь, она юркнула ниже — по его груди, по рёбрам, по торсу, чуть надавливая в особых местах и чувствуя, как его мышцы, отвечающие на её наглость, вмиг напряглись… И как сбилось его сердцебиение.       Она перестала себя контролировать.       Она и предположить не могла, откуда в ней взялась эта смелость. Страсть завладела ей, словно марионеткой, — ударила по темечку, забарабанила в ушах, запульсировала в глотке. Коленом Рейнира поддала Деймона в бок, как упрямого жеребца. Он вздрогнул — отпрянул. А потом, хмыкнув вполслуха, опёрся на стол по обе стороны от неё и, приподнявшись, аккуратно убрал с её переносицы прилипшую прядку. Спокойно, нежно… и даже ласково.       — Мы живём в жестоком мире. В мире несправедливости и принуждения. — Белые волоски обвились вокруг его фаланг, и Рейнира инстинктивно пригнула голову, чтобы он их случайно не вырвал. — Ты же понимаешь это?       Она нахмурилась, не успев переключиться с физической близости на духовную.       — Да… — солгала она. — Я понимаю.       На самом деле она ничего не понимала — едва разбирала слова. Прямо сейчас ей были абсолютно безразличны и мир, и его ужасные устои — вообще всё. Значение имел лишь Деймон. Деймон, его касания и тёплые объятия, которые сводили её с ума.       Придвинувшись, она упёрлась своим лбом в его.       Что ей до мира? Что до несправедливости? Пусть хоть всё вокруг рассыплется, Рейниру вряд ли бы это вывело из равновесия. Рассыпаться внутри неё уже было нечему — её мир и так давно рухнул, распался по кирпичикам, разлетелся на щепки. Всё разрушилось. Чувства, бурлившие в ней до смерти матери, отяготели и вскоре исчезли, оставив после себя мрак и пустоту. Былые ощущения иссякли. Теперь с ней был только шум, скрежещущий в недрах черепушки. И нервозность, какой она не знала до сих пор.       — Чем больше ты сопротивляешься, тем больше тебя будут контролировать, — губами Деймон мазнул по её мочке. Жар перетёк в холод, мокрый и липкий, и скоро вызвал волну мурашек. — Будут подавлять. Разве ты хочешь этого?       Рейнира дёрнулась. Он поцеловал её в щёку, обнимая плотнее, и по движению его ресниц, щекочущих лицо, она поняла, что он поднял веки. Это было так мило и так не похоже на него, что она на секунду растерялась.       Деймон, конечно же, этим воспользовался.       Когда он, будто в назидание, подмял её под себя, она запротестовала — попыталась набедокурить, лягнуть его, но у неё ничего не вышло. Обиженная, она отозвалась вслух:       — Что ты делаешь? В тебе проснулся мейстер? Прелестно, — её брови съехались на переносице, а лоб немедля изрезала маленькая милая морщинка. — Давай ты поразмышляешь о бренности бытия немного позже?       Она фыркнула, выплёвывая с упрёком яд, который копила в себе целый день. Король с королевой хорошо потрудились, чтобы этого яда собралось много.       Деймон раззадорено хмыкнул. Его всегда веселило наблюдать за тем, как она сердилась: как уморительно морщила носик, как по-кошачьи щурилась и дулась, точно ребёнок, которому недодали печенья в награду за выученный урок. Он и на этот раз невольно хохотнул, но скрытно — так, чтобы ненароком не обидеть её. Чтобы не отпугнуть.       — Ты даже сейчас напряжена. Не можешь расслабиться, — он надавил на её плечи, и Рейнира осознала, что всё это время и впрямь вжимала подбородок шею, словно бы прячась. Вот же трусиха!       Кажется, Деймон был прав, разочаровалась она. Разочаровалась и поразилась. Какой же жалкой она, оказывается, была!       Она постаралась доказать себе обратное — постаралась расслабиться, — но с первого раза не получилось. Со второго — тоже.       Внезапно это её опечалило.       Вот уж точно беда — она даже с собственным телом была не в силах управиться. И кто ей такой доверил бы королевство?.. Хотя чего тут необычного? Всё было закономерно. Который год подряд она проводила в постоянном предвкушении нападок. Отец, мачеха, коварный десница, ошалевший от жажды власти… да даже подданные! Тем и вовсе лишь дайте повод — и они тотчас ввернут какой-нибудь едкий комментарий о том, как, по их мнению, должен был выбираться наследник. Настоящий наследник, как они считали. Как будто бы кого-то волновало, что там они считали и почему…       Рейнира ощетинилась. Из-за чего-то всё это её страшно задевало.       — Видишь? Скованная, — Деймон усмехнулся. Его довольный тон вызвал у неё странную улыбку облегчения, но всего на миг. После он клацнул зубами у её уха, как зверь: — Всё равно что камень трахать.       И Рейнира тут же оскорбилась до глубины души.       Как можно, ахнула она. Вот же грубиян! Вечно он так — пускал пыль в глаза, сладкими речами пудрил мозг… а потом заставал её врасплох. Ни по взгляду Деймона, ни по выражению его лица не получалось прочесть, какие мысли роились в его больном рассудке. А их, судя по всему, у него было немало. Это заставляло Рениру колебаться, и она иной раз боялась сделать перед ним лишнего вдоха… Но не сегодня.       Сегодня нечто в ней воспротивилось.       Схватив единственное, что ещё можно было найти на опустевшем столе, она огрела нерадивого дядю перчаткой, скинутой в порыве страсти. Когда тот попятился от неожиданности, она спрыгнула на землю.       Такого предательства она не ждала.       — Я не виновата в том, что отец пристаёт ко мне с замужеством без передышки, — раздразнённая, она насупилась. — Я для него не дочь и не наследница. Я разменная монета. Мешок зерна.       Никогда ещё она не злилась так открыто: никогда не говорила напрямую того, о чём думала и что до безобразия выводило её из себя. Должно быть, это всё из-за влияния Деймона, убеждала она себя. Он тоже не скрывал ни недовольства, ни своих желаний, и ей интуитивно хотелось подражать ему. Хотелось отвечать доверием на доверие. Хотелось быть с ним такой же откровенной, каким с ней был он.       Перчатка полетела обратно. Рейнира откинула волосы за спину и, не найдя себе места, агрессивно потеребила кольцо, сверкающее в свете зажжённой свечи.        — Ты как никто должен понимать, каково это, когда от тебя пытаются избавиться, — её голос поник, а плечи наконец-то опустились. — Полагаю, на Рунном Камне было не больно-то весело.       Деймон покачал головой. Он пошатнулся, переминаясь с ноги на ногу и сложил руки на груди. Стол затрещал, когда он вальяжно опёрся на него поясницей. Сомнение промелькнуло в его взоре, но всё же он озвучил то, что вертелось на языке:       — Поэтому я там почти не бывал.       — Именно, — Рейнира растёрлась, разгоняя озноб. — Это потому, что ты мужчина. А если я начну воротить нос от новой семьи, то меня нарекут сбежавшей невестой и объявят в розыск, — она с отвращением покривилась, представив на мгновение своё будущее. — Или запрут в замке, пока я не разрожусь десятком вопящих младенцев, — нафанатазированная картина её ужаснула. — Седьмое пекло…       Деймон ухмыльнулся уголком губ.       — Тогда не сбегай.       Но Рейнире, очевидно, было совершенно не до шуток. У неё горел дом, а Деймон предлагал потушить пожар алкоголем.       — У Вас плохо с логическими цепочками, мейстер Деймон? — скуксилась она. — Говорю же: нельзя.       Наверное, легко было принимать такие решения, рассуждала она. Когда на тебя уже повесили клеймо бесславного плута и прекратили требовать подчинения, то тебе и терять нечего — прыгай скорее на дракона да лети за море, за горы. Рейнира и сама была бы счастлива нырнуть на Сиракс в облака и раствориться в вольном полёте… Но она отдавала себе отчёт в том, что с ней такое не сработает. На Деймона все могли махнуть: «Ну это же принц Деймон, что с него взять!» А с ней всё было бы иначе. Её бы окрестили потаскухой, бестолковой девкой и немедленно бы восславили принца Эйгона, который явился на свет для того, чтобы защитить королевство от своей непутёвой сестры. Такой исход Рейниру порадовал бы меньше всего.       Она отвернулась. Темнота шатра поглотила её, и она снова съёжилась, ненадолго скрываясь. Замешательство объяло её подчистую.       — Тебе никуда не деться от воли Визериса. Или от традиций, — Деймон пожал плечами. Гулкое шарканье раздалось позади, и Рейнира поняла, что он, вероятно, переместился от стола к креслу. Там они днём побросали книги, которыми он сейчас зашелестел. — Замужество не обязательно должно быть ссылкой. Захочешь — обернёшь всё в свою сторону. Ты можешь жить так, как сама того пожелаешь, — он неожиданно прервался. Шорох перелистывающихся страниц повис в воздухе. — Не отказываясь от лучшей части жизни. Можешь делать то, что пожелаешь… С теми, кого пожелаешь.       Когда скрип бумаги подозрительно громко ужалил её слух, Рейнира догадалась, что Деймон вернулся к ней. Он стоял позади, практически вплотную, но она отчаянно держалась в уголке. Боясь выйти из тени, она низко пробубнила:       — Нет, не могу.       — Можешь, — отрезал он.       — Как?       Не успела она продолжить, как в позвоночник ей тут же упёрся рельефный переплёт. Рейнира сразу узнала его: эту книгу она параноидально не выпускала из хватки последние несколько недель. С ней она ложилась спать и с ней же просыпалась. Разумеется, она не могла не взять её с собой в поездку — по крайней мере, до тех пор, пока не дочитала бы до конца. А читать оставалось совсем чуть-чуть, всего-то пару глав.       Деймону было это хорошо известно: они переводили текст вместе.       — Тебе решать.       Вздрогнув, Рейнира крутанулась. По его интонации она догадывалась, что он имел в виду, но всё же не могла быть уверенной наверняка. Она слышала, как он, не теряя лукавства, вздыхал — не осуждающе, а скорее немного устало, еле различимо. Он смотрел на неё пристально, выжидая дальнейших действий… а она всё медлила.       Нет, она не спросит с него объяснений — ни за что не спросит! Раз он начал сам, то пусть сам и заканчивает.       Она забрала у него том и осторожно убрала на стол. Ладони Деймона, опустевшие, вмиг легли ей на рёбра и двинулись ввысь, минуя выступы и останавливаясь на щеках, розовеющих и будто бы чешущихся изнутри. То ли из-за его прикосновений, то ли из-за температуры, которая скакнула у неё от волнения, Рейниру прошиб пот. Неважно, сколько поцелуев она ещё переживёт, и неважно, сколько раз ей выпадет раздеться перед другими мужчинами… С Деймоном всё равно всё будет ощущаться иначе. Всегда. И везде.       Деймон долго молчал, и для Рейниры это время тянулось бесконечно. Перебирая меж пальцев её локоны, выбившиеся из причёски ещё в час охоты, он не разрывал зрительного контакта и не произносил ни слова. Это был вовсе не тот момент, когда было бы уместно вставить любую необдуманную фразу. Как минимум, на всеобщем.       — Валирийские поэмы вдохновляют… — зарычал Деймон на своём, на их, языке. — Иногда — на валирийские подвиги.       Левой рукой он притянул её к себе за талию и, то и дело опуская взгляд на губы, блестящие от влаги, почти перестал моргать. Глотая дыхание, ускоренное колотящимся сердцем, стискивая пуговки на её одежде, он крепко-крепко сжимал челюсти — вероятно, с трудом сдерживался от порыва поцеловать её вновь…       Но сдерживаться было не нужно.       Рейнира сделала второй шаг сама. И приникла к нему, как в последний раз.       Напирая, она навалилась на него. Деймон подхватил её и тут же утащил к креслу. Шатёр разразило болезненным скрежетом, когда то закачалось под их общим весом, и Рейнира, не боясь уже ничего, быстро перекинула лодыжку через ноги Деймона. Вцепляясь ему в плечи, она не устояла и скоро повалилась вместе с ним вглубь подушек, задыхаясь от горячих касаний, которых вожделела.       Утра извечно миновали ночи, а недели сменялись месяцами, но ей всё ещё было тяжело контролировать себя рядом с Деймоном. Он повелел ей делать то, что она желала… а она до невыносимости желала вжаться ему в шею, разомлеть и обнять его настолько сильно, чтобы снова почувствовать его рваное дыхание на своих губах и вспыхнуть вместе с ним. Робеющая, она желала забыть все ужасы, развёвшиеся в Красном замке, как грязные крысы, и хотя бы на пару мгновений возвратиться в счастливое прошлое, когда в груди вились пёстрые бабочки, а не шипящие летучие мыши. Она желала свеять лёгкие, подставить нос под лучи солнца и посмотреть Деймону в глаза, чтобы беззвучно прошептать:       — Я делаю то, что желаю.       Но исключительно на валирийском.       Внутри неё бессменно бурлили отчаяние, драконья ярость и по-юношески гневное отрицание. Пусть внешне она была абсолютно спокойна, пусть лицо её белое застыло в маске холодного безразличия, но безразличия в ней было меньше, чем безрассудства. Нет, не могла она позволить себе расклеиться перед Деймоном и не могла добавить ему ещё хоть одну причину для того, чтобы он счёл её пугливым ребёнком. Возможно, Деймон и сам справлялся с собой едва-едва, однако виду он не подавал. Никогда не подавал.       Она пристроилась у него на коленях, как котёнок. Она отдала ему все свои чувства — свои маленькие радости, боль и сожаления, — она умолчала о каждом невысказанном признании, которые хранила в себе уже давно, и кинула в огонь пепел неуверенности. Когда Деймон подался вперёд, она обмякла и, ослабленно нависая сверху, поцеловала его в ответ, не давая ему ни секунды на передышку.       В пекло робость! В пекло все сомнения!..       Вне замка она была не принцесса и не наследница. Вне замка она была лишь женщина, драконья наездница, Таргариен. От открытого неба её отделяла бордовая ткань палатки, а запах ночной улицы не то дурманил, не то лечил, выветривая из организма духоту и затхлость многолюдного дома. Всё было скромно, но так по-особенному, что даже становилось грустно: однажды поездка кончится, и быт опять превратится в водоворот словесных баталий.       Однажды, но не сейчас.       Отвлечённая от обид и грусти, Рейнира сориентировалась быстрее, чем обычно. Здесь, в отдалении от осудительных взоров, ей нечего было стесняться и не о чем переживать. Отыскав на ощупь ремень Деймона, она попыталась резко стащить с него штаны — и преуспела. Наверное, это природа толкала её на столь дерзкие поступки. Ведь именно по природе ей было заложено подчинять, а не подчиняться.       Рейнира взбодрилась. Она поддалась порыву и отказалась от всего, что тяготило её доселе.       Игриво кусаясь и задыхаясь уже сейчас, в процессе, не доходя до финиша, она не вразумляла, как вынесет того, что ждало её после. После того, как Деймон тронет внутреннюю сторону её бедра, как проведёт по самой чувствительной точке… Тогда она, вероятно, отдёрнет его кисть, обхватит ляжками напряжённые бёдра и выгнется навстречу. Её волосы выскользнут из-за ушей и рассыпятся по спине, щекоча лопатки, а он намотает их на кулак. Но до этого ещё нужно будет дойти.       Деймон наконец-то уронил с неё одежды.       По коже тотчас спустила вечерняя прохлада, и Рейнира беззащитно всхлипнула, когда, он сомкнул пальцы на её затвердевшем соске. Локти задубели.       Ах как же было сложно, как трудно признаваться себе в том, что когда-то это закончится — оборвётся и уже больше ни за что не повторится. Должно быть, Рейнире не хватило бы ни скромной минуты, ни яркого часа, ни даже целой жизни, чтобы насытиться этими моментами вдоволь, чтобы перестать жаждать их снова и снова, чтобы забыть о том, какого это было, трепетать. Когда она выйдет замуж не пойми за кого, вряд ли ей ещё хоть единожды удастся испытать подобное: муж, кого бы ни выбрал отец, будет любить не её и не её тело, а её статус, — ради этого ведь всё и замышлялось. А если в мужья ей достанется престарелый корнеплод, то о каких-либо эмоциях, помимо негативных, можно будет забыть сразу же. Навечно.       Разрывая поцелуй, она по привычке уткнулась в лоб Деймона и, дрожа, зажмурилась что было сил. Какой кошмар.       Нет, этого ей было мало. Всё должно было быть по-другому…       Бессрочно.       И пусть на данный момент у неё не было власти выбирать того, что будет дальше, сам факт, что Деймон ворвался в её жизнь, не задумываясь о последствиях, уже значил для неё слишком много. Рейнира будет благодарить его за это до самого конца.       Сгорая от нетерпения, она словно измывалась над собой. Больная, но здоровая, потеющая и мёрзнущая, она оттягивала то, о чём мечтала и прижималась к Деймону, точно он был единственным, кому было под силу понять её и удовлетворить. Ей не верилось, что он действительно целиком и полностью был в её власти, а она — в его… Хотя бы до утра.       Ломая её изнутри и снаружи, как хлипкую глиняную игрушку, созданную для того, чтобы быть разбитой, он врезался в её плоть, намереваясь наполнить её и завладеть окончательно — ей, её судьбой, её волей. Следы от его коротко стриженных ногтей, белеющие кривыми полумесяцами, отпечатывались у неё над тазом драными пятнами, но Рейнире не было до них никакого дела. Виноградный взгляд Деймона, его расширенные зрачки и хитрый змеиный прищур охмеляли страшнее любого вина.       Безумие.       Толкаясь внутрь неё, он обуздывал её и распалял, пленял и освобождал, проклинал и боготворил. Рейнира чувствовала, как низ её живота пульсировал, стягиваясь от изнеможения, а конечности постепенно немели, отнимались. И с ними отнималась её предосторожность.       Пелена под веками множилась и размывалась. Сквозь грохот сердцебиения в ушах нараспев струились валирийские мотивы — из книги, которую Деймон привёз из-за моря:

Зубастый дракон, клыкастый дракон, Не рань, не убей её, грешный! Алый дракон, прекрасный дракон, Сбереги, унеси в закат нежный.

      Поэма повествовала о дочери помещика, сбежавшей в горы из отцовского дома, в котором она была заложницей, и попавшей прямо в логово дракона, дикого, нелюдимого и кровожадного. Все ахали: он её изуродует, он её непременно погубит!..       Однако Рейнира предполагала, что в конце девушка всё же останется с драконом. Пламя подарит им обоим блаженство, и героиня наконец-то будет счастлива.

***

      Алисента одёрнула подол. Юбки расправились, растекаясь по коленям и щекоча щиколотки. Морозец разлился по её ногам кровавыми реками — ледяными, знобящими, пробирающими. Чрево неприятно содрогнулось, требуя поскорее опорожнить тело вновь, несмотря на то, что опорожнять там уже было нечего.       Морщась, она встала. Ладно, придётся потерпеть. Не могла же она просидеть всю ночь в кустах, как охотничья собака.       Щупая живот, Алисента недоумевала: неужели снова? Неужели опять? Ну нет, только не это!..       Она притомилась.       Шаль, намотанная поверх её плеч, душила и давила — она предназначалась не для неё, а для Рейниры. Для Рейниры, которая врала и бесновалась. Для Рейниры, которая с появлением Деймона превратилась в такое же, как и он, лживое чудовище, не ценящее заботы и старания окружающих. Для Рейниры, у которой напрочь отсутствовала совесть! Но все вокруг почему-то не обращали на это внимания… Как будто бы это было нормально — шляться под руку с похотливым мужчиной и навлекать на себя тысячи слухов. Но больше всего Алисенту раздражало осознание того, что даже после этого непотребства от Рейниры не откажется ни один из претендентов. Молодой или старый, богатый или беднеющий, красивый или уродливый — неважно. Они все прибегут к ней по первому щелчку её избалованных пальчиков и падут ей под ноги, лишь бы заслужить её расположение. Лишь бы хоть разок вызвать у неё короткий проблеск улыбки! Когда она сама у других вызывала только горе.       Алисента затряслась.       Это было невыносимо. Это было несправедливо!       Шелест отвлёк её от размышлений. И тогда она невольно поразилась. Правду говорят: вспомнишь солнце — вот и лучик. Жаль, не тёплый.       Рейнира, которую она минуту назад поминала не лучшими речами, и впрямь явилась к ней, словно по божьему зову. Кажется, Неведомый решил испытать её, Алисенту…       Но что же это было, урок или наказание?       — Прости, не увидела тебя в темноте.       Лохматая, запыхавшаяся, с горящими розовыми щеками и сверкающими глазами, Рейнира улыбалась уголками губ и, казалось, отнюдь не помнила, что ещё днём язвила всем кому ни попадя. Распущенные серебристые волосы попадали ей в рот, когда она вертелась, и она то и дело потряхивала головой, подставляясь под ветер. Настроение у неё, судя по всему, было чудесное…       И вряд ли оттого, что она очень сильно любила поэзию.       — Почему ты не спишь? — сама того не заметив, Алисента вскинула подбородок в нападке.       Это было ей не свойственно. Её слова прозвучали скорее как упрёк, нежели как вопрос, — возможно, так она бессознательно пыталась уличить подругу во лжи… А возможно, просто банально злилась, как мог злиться любой человек. Ведь чем дольше Алисента носила корону, тем меньше ощущала себя достойной её.       Рейнира переменилась в лице. Она заправила прядь за ухо и сложила руки на груди, закрываясь и холодея вновь.       — А ты? — она выгнула бровь. Секундное наваждение, подаренное обществом дяди, покинуло её, как будто его никогда и не было, и она бесстрастно огрызнулась: — Я ухожу.       — Стой.       Стоило ей развернуться, как Алисента тут же сделала шаг ей навстречу. Трава зашуршала у неё под пятками хором оскорблённых подвластных — тех, кто не имел права голоса в разговоре с королевой, и тех, кто этим правом обладал, но по определённым причинам пока не пользовался.       На удивление, Рейнира действительно остановилась. Остановилась, обернулась, но ничего не произнесла — сохранила уважительное молчание, пусть ей явно было что ответить. Потоки воздуха гоняли древесные щепки у носков её сапог, а мурашки дыбились на оттопыренных локтях. Она не скрывала того, что желала поскорее убежать отсюда прочь, но покорно терпела, исполняя приказ своей королевы.       — Что? — всё-таки спросила она, не выдержав. — Мне запрещено выходить по нужде?       Алисента сжала пятерню в кулак.       — Нет, — отрезала она. — Но тебе запрещено находиться в компании Деймона ночью. Нечего тебе делать у него в палатке.       — Запрещено?! — Рейнира нервно хохотнула, точно принимая вызов. — Он член семьи! Не чужак. Мы можем общаться столько, сколько захотим. Кому, вообще, до этого есть дело?       Алисента раздосадованно всплеснула руками.       Это что, плохая шутка? Как Рейнира могла быть столь беспечна? Да весь двор уж с половину месяца полоскал её, стоило запеть соловью на рассвете! Чтобы не замечать этого, нужно было быть глухим и слепым — не иначе. Нет, Алисента ни за что не поверила бы в то, что Рейнира на самом деле была обо всём ни сном ни духом. Вероятно, просто не брала лишнего в голову — что ей до чужой молвы, коли её спину прикрывал сам король? Принцесса же. Взбалмошная, невоспитанная… но всё же принцесса.       Алисента нахмурилась. Нет, так не могло продолжаться вечно. На шее её достопочтенного мужа уже, свесив ножки, сидел Деймон, и позволить государю тянуть на себе ещё и Рейниру она не могла. Теперь у него появились другие дети, маленькие и беззащитные, — те, кто по-настоящему нуждались в заботе и в обеспечении безопасности. Нуждались в отце. А за принцессой-недотрогой следовало не гоняться, а без уговоров отправить её под венец, чтобы она наконец-то почувствовала, каково это, быть смирной и благочестивой. Это не так уж и плохо, если уметь держать язык за зубами и искать благие стороны во всём…        Она приблизилась к Рейнире практически вплотную.       — Всем, — стаскивая с ключиц колючую шаль, она скатала ту в клубок и швырнула в подругу. Где-то в отдалении завыли шакалы. — Я каждый день выслушиваю сплетни о вашей связи. Зачем, скажи мне, зачем ты всех провоцируешь? Что такого ты делаешь у Деймона, что не можешь делать в своих покоях? — она шумно выдохнула, вгрызаясь в нижнюю губу. Было видно, что её задевало то, о чём она была вынуждена говорить. — Или же слухи не врут? — в следующий миг её ноздри угрожающе раздулись, и она мстительно выплюнула: — Ты правда трахаешься с Деймоном?       Рейнира поймала шаль. То ли от смятения, то ли от возмущения, но её щёки побелели, и она порывисто отшатнулась.       — Так вот чем нынче занимаются королевы? Поддерживают злоязычие? Ищут повод испортить чью-то репутацию? — она ощерилась, как кошка, которой отдавили хвост. — Надеюсь, моя королева-мать, — она намеренно выделила это слово, — не увидит это с небес. Иначе это убьёт её во второй раз.       Алисента потеряла дыхание.       — Я не поддерживаю злоязычие. И твою мать я любила, как свою собственную, Рейнира, — она засипела под конец предложениями. — Ты знаешь это.       Договаривая, она обнаружила, что её голос задрожал.       Упоминания королевы Эйммы, надо признаться, ранили — их так часто сравнивали меж собой, что Алисента невольно начала чувствовать себя жалкой подделкой, копией бесподобного идеала. Король любил её больше, Рейнира любила её больше, народ любил её больше… Да даже сама Алисента предпочла бы королеву Эймму себе. Лишь старые женщины не хвалили ту:       — Вы столь же плодовиты, сколь и красивы, — с уважением кивали они своей новой королеве. — Истинная женщина. Королева, посланная нам самой Матерью.       И она благодарила их. Не за то, что они рассматривали её, подобно племенной кобыле, но за то, что уважали и ценили жертвы, на которые она шла ради своего долга. Бессонные ночи, которые она ненавидела, увечья, которые она себе наносила, одиночество, которое она скрывала под золотыми коронами и тяжёлыми рюшами… Да, то не та жизнь, о которой Алисента мечтала. Однако она была не в силах выбирать свою судьбу.       Не то что Рейнира.       Рейнире можно было всё. Рейнира не хотела замуж? Хорошо, отодвинем помолвку настолько, насколько возможно! Рейнире не понравился список из сотни женихов? Ничего страшного, составим новый, но уже не из одной сотни, а из двух! Рейнире было в тягость вежливо беседовать с лордами? Ха-ха, а что такого? Разумеется, она ведь Таргариен! Она ведь дракон!!!       Ах как же Алисента ненавидела это бессмысленное оправдание! Таргариен, Таргариен, Таргариен! Ну и что с того? Алисента тоже теперь носила драконий герб у своего сердца, но если бы она начала вести себя таким же образом, её бы нарекли бесстыдницей, лишили бы всех благ и запретили целому свету пускать её к себе на порог. Но, конечно же, правила на тебя не действуют, когда у тебя серебристые волосы и фиолетовые глаза… В таком мире она жила. В таком мире будут жить её дети. Дети Рейниры — тоже.       И страшно было даже представить, что та из них вырастит…       — Возвращайся в шатёр, — не намереваясь больше церемониться, приказала Алисента. Её голос стал сталью, мечом, маяком. — В свой. Я скажу сиру Кристону, чтобы он проводил тебя.       — Нет, — гаркнула Рейнира.       Размахнувшись, она кинула шаль обратно, и та развязалась, елозя по земле.       Алисента отряхнула её. Перебирая волокна шерсти, она помолчала, после чего подняла глаза и заявила:       — Хорошо. Тогда я буду вынуждена рассказать королю о том, какие книги ты читаешь в покоях Деймона.       — Давай. Рассказывай, — Рейнира картинно поморщилась, будто эта тема вызывала у неё исключительно отвращение. — Думаю, он будет очень мной гордиться, когда вспомнит, какие книги бегала читать ему ты.       Алисента ахнула от удивления. Ложь! Ещё одна грязная ложь! Это неправда! Всё было не так!..       Она никогда не делала ничего порочного! До свадьбы она, как и полагалось, хранила невинность при себе. Его Величество просил её сохранить их встречи в секрете, и она подчинилась. Не потому, что совестилась за содеянное, а потому, что почитала своего государя и не смела поступать наперекор ему. Так и должны были вести себя благонравные леди. Так и должны были вести себя честные жёны!       Она сжала зубы, сминая линию губ до грани.       Наверное, пришла пора признать: отец был прав. И в том, что между Рейнирой и Деймоном творилось что-то странное, и в том, что Алисента слишком сильно хотела верить в порядочность окружающих её людей… И, конечно же, в том, что Деймон — угроза.       Для Рейниры. Для Эйгона. Для всего королевства.       А от угроз было принято избавляться.