Глава 6. Потерять — обрести

      — У королевы в последнее время смурный вид. В добром ли она здравии?       — Мне это неизвестно.       — Досадно. Крайне досадно, — Лейна закинула в рот ягодку, окрашивая фиолетовым соком нижнюю губу. — Как бы там ни было, даже её можно понять: в Королевской Гавани становится всё тоскливее. Ни слухов, ни танцев, ни интриг…       Она вздохнула и, отбрасывая волосы, перевернулась на спину. Её голубое платье выкрашенное в традиционные цвета Веларионов, захрустело, сминаясь и забиваясь меж ног. Подстилка, приготовленная слугами специально для полуденной трапезы господ на природе, сдвинулась, сборя и уменьшаясь в размерах — тесня сестёр Стронг, которые тоже согласились составить принцессе компанию. Девушки дружно заёрзали, пихаясь и растаскивая ткань.       Рейнира отвлеклась от книги. Желтоватые листы, обласканные прохладой тени, защекотали подушечки её пальцев. Лёгкими дуновениями ветерок покачивал их, подкручивая уголки, и уносил вместе с многовековой пылью все истории и песни, которые хранились на страницах, как золото в сокровищнице.       Расставаться с выдуманным миром — безопасным, честным и свободным — не хотелось. Но и читать дальше в подобной обстановке стало невыносимо.       Рейнира отложила томик.       Расправляя затёкшие плечи, она украдкой посмотрела на кузину. Солнечные лучи скользили у той по лицу, выжигая на щеках румянец, — день выдался погожий. Было тепло, но не жарко. И зелено, очень зелено. Мимо, лавируя сквозь порывы воздуха, летали бабочки; блестели стёклышки-стрекозы. Когда их сдувало, Лейна поднимала вверх руку, чтобы успеть дотронуться до их трепещущих хвостиков, но каждый раз — неудачно.       Благодать.       Рейнира невольно улыбнулась.       — А мне в радость. Последняя увеселительная поездка выдалась не такой уж увеселительной… — призналась она. Дрожь прошлась у неё по позвоночнику как молния. — Больше я никуда не поеду. Уж лучше буду тосковать в столице, точно старая дева, пока не покроюсь паутиной и не порасту плесенью.       Она фыркнула.       Скука была понятием растяжимым. Может, замок — сам по себе — и был скучным, но вот проводить время в приятной компании на его территории Рейнире было очень даже в радость. Общаться плотнее с девчонками они стали недавно, когда лорд Лионель Стронг привёз всю свою семью на нашумевшие скачки, устроенные короной. Выиграл тогда, говорят, скакун Ланнистеров, но это Рейнира услышала уже от других, поскольку сама на ипподроме не присутствовала: с Лейной и с дочерьми лорда Стронга они сбежали из зловонного места на прогулку. И с тех пор приноровились повторять этот ритуал так часто, как только было возможно.       Рейнира отмахнулась от мухи.       — Позвала бы меня с собой, кузина, — Лейна перехватила ладонь, едва не прилетевшую ей по лбу. Мошка торжествующе прожужжала у её уха, а Рейнира без слов извинилась. — Разве нам когда-нибудь бывает тоскливо?       — И мы, стало быть, тоже сгодились бы для увеселения, — предположила одна из сестёр. Её глазки-каштаны хитро загорелись. — Отец скоро увезёт нас обратно. Если вы действительно полагаете, что можете покрыться паутиной в Королевской Гавани, то вам следует погостить подольше в Харренхоле… Иногда мне чудится, будто у нас даже статуи воют от уныния.       — Правда. Всё правда, — кивнула вторая. — Вот бы остаться здесь. Навсегда. Может, однажды, так и будет…       Она вдохнула с такой болью, что Рейнире тотчас стало жутко жаль их обеих.       Харренхол и впрямь был весьма мрачен… Впрочем, неужели нельзя было описать так большинство замков Вестероса? Драконий Камень, например, не был исключением: холод и темнота сжирали его подчистую — настолько, что там даже самые яркие платья мерещились Рейнире бледными или грязновато-серыми, когда она гляделась в зеркало. Лицо же там отчего-то жутко сохло, а волосы грубели и обламывались. Неудобства, однако, значения для неё не имели: она всегда знала, что скоро отправится домой. Но разве Драконий Камень не был её домом?       Её как Таргариена?       Её как наследницы.       Родовое имение принадлежало Рейнире по праву. Всё детство она с нетерпением ждала своего взросления, чтобы вкусить этой власти. Целый замок — и весь в её распоряжении… Никаких тебе запретов, никаких нравоучений! Все служанки стали бы слушаться лишь её, повара — готовить лишь то, что было бы угодно ей, а незваные гости не осмелились бы её донимать, покуда она не согласилась дать им приёма. Всё было бы так, как пожелала она. И никто не отважился бы портить ей настроения ни с рассветом, ни с закатом.       Ах… Ну чем же не мечта?       Фантазируя, Рейнира млела. И всё же кое-что не давало ей покоя.       Накручивая серебрящуюся прядь на палец, она невольно гадала: а сможет ли она там жить? По-настоящему жить, не временно. Сможет ли обустроить имение под себя? Сможет ли собрать вокруг себя верных, честных и послушных людей — приспешников? Сможет ли собрать вообще хоть кого-то, если в Красном замке их будет ждать другой наследник — мужчина?..       Ответить на эти вопросы ей пока не удавалось — уж слишком туманно для Рейниры было её будущее. Но и надежды она, стоило отметить, не теряла: вдруг это был тот же туман, который извечно опутывал Драконий Камень? Вулканический…       Рождённый огнём, а не затушенный слезами.       Интересно, потели ли от него зеркала? Или другие стёкла? А может, из-за него портились вещи?.. Перед переездом ей обязательно нужно будет расспросить обо всех мелочах Деймона.       Рейнира, может, никогда и не жила там подолгу, но вот Деймон… Никто не чувствовал себя на Драконьем Камне более уютно и уместно, чем он. Так уж вышло — король имел дурную привычку высылать членов своей семьи из столицы после каждой недомолвки. Рейнира почему-то не сомневалась, что однажды и сама попадёт в его немилость, пусть прежде ей и удавалось этого избегать. Деймону же повезло меньше — вот уж кто точно уже успел хлебнуть горечь ссылки по-полному. Хоть он всегда и возвращался, участь быть выгнанным собственным братом радости явно не доставляла. Как же он справлялся? Чем занимался в изгнании? Тёмные коридоры замка были молчаливы и немноголюдны. Празднеств на Драконьем Камне тоже обычно не устраивали — ну прямо-таки мавзолей. Разве такой человек, как Деймон, не выжил бы там из ума со скуки?..       Рейнира насупилась от напряжения. Ей ещё много чего предстояло изучить.       — Когда я стану королевой, вы будете моими фрейлинами, — рассудив, уверенно заявила она. Её ладошки непроизвольно сжались в кулаки, крепкие и непоколебимые, а голос оброс чешуёй, твёрдой, как сталь. — Сможете жить со мной сколько душе угодно. И никто не посмеет вас никуда увезти.       — Ты имела в виду… сколько тебе будет угодно? — улыбнулась Лейна. Рейнира же в шутку пихнула её.       Девочки встрепенулись.       — Ты правда сделаешь это для нас, принцесса?       — Может, ещё и мужей нам найдёшь? Богатых, деятельных?       Рейнира низко усмехнулась.       — Нет уж, мужей сами ищите, — клацнула зубами она. — Вертихвостки!       Сестры, нисколько не обиженные, в один голос захихикали.       В груди отчего-то резко потеплело. Стало так легко, так спокойно и благостно… Хорошо. Впервые за долгое время.       После смерти матери женское общество Рейниры сократилось до одной Алисенты. Лейна была немного младше и почему-то казалась ей совсем ещё соплячкой, а всех прочих леди она невольно отталкивала, предпочитая всегда и во всём леди Алисенту… о чём позже страшно пожалела. Теперь же у неё вновь появились подруги — и как же прекрасно это было! Она успела позабыть, как сильно ей нравилось по-девичьи дурачиться, сплетничать и мечтать. Рядом с девочками груз ответственности благополучно испарялся. Рейнира снова ощущала себя юной и беззаботной — такой, какой и должна была быть девушка её возраста.       — К слову о замужестве… — зашептала более бойкая сестричка. — Государыня наша, говорят, вновь понесла.       — И я об этом слышала, — ахнула Лейна. — Стало быть, не лгут?       — Замечательно… — с утробным вздохом Рейнира откинулась на спину. Покрывало измялось, пока она удобнее укладывалась, а кудри кузины, жёсткие и пружинистые, защекотали ей нос. Она тут же возмущённо чихнула и, потирая лицо, тихо забормотала: — Значит, ожидаем пир.       Это была традиция — справлять каждое бремя королевы. Выпивать, объедаться до безобразия и восхвалять будущего дракона — завлекать и зазывать его, искушать явиться в этот мир, чтобы он увидел, как его любили и как ждали. Чтобы он ни за что не передумал почтить всех своим присутствием.       Как будто бы это действительно могло помочь ребёнку родиться сильным и здоровым…       Рейнира не верила, что подобные методы работали. Если бы все дети приходили лишь в те семьи, где их любили и ждали, то Семь Королевств вымерли бы от безлюдья, как от напасти. Да и другие существующие королевства, вероятно, тоже. Она считала, что всё было намного проще: будущее пополнение для большинства было всего-то поводом лишний раз разнообразить светскую жизнь. А что с этим ребёнком будет дальше — тема совершенно иная. Особенно если желанный сын внезапно окажется не очень-то желанной дочерью.       Усталая, Рейнира прикрыла веки. Ветер прильнул к её щекам, остужая пыл.       Боги, до чего же она ненавидела эти проклятые пиры! Каждый раз они кончались для неё одним и тем же: закатывая очередной тост о великом счастье и намекая на то, что и его дочери пора было бы обзавестись таким же счастьем, отец страдальчески стонал, косясь на неё, как на обречённую. Стоило ему только подумать о детях, как у него тотчас сужались глаза, на лбу вычерчивалась глубокая и кривая морщина, а губы смыкались в длинную поломанную дугу. Он глотал упрёки и обиды, из последних сил стараясь сохранить торжественный настрой, а Рейнира из последних сил держалась, чтобы не разорваться на сотни клочков от злости. Она недоумевала: да почему он вообще решил, что дети должны были принести ей счастье? Может, эти дети вообще переубивали бы друг друга, едва научились держать мечи! Как будто такого никогда не случалось!       Она хмыкнула про себя.       Имелась и положительная сторона во всей этой истории. Когда у отца рождались новые дети, он уходил в них с головой — нянчил их, словно служанка, игрался и громко рассуждал вслух, какая же судьба могла достаться столь высокородному дитя. Быть может, после появления на свет ещё одного младенца он вновь увлечётся младшим поколением и забудет про Рейниру… Хотя бы на пару месяцев.       Рейнира не осознавала этого до сих пор, но она жутко завидовала Деймону. Деймону и его свободе. Она догадывалась, что и он завидовал ей: её нынешнее положение приближало её к трону больше, чем кого-либо, — уступало оно, наверное, лишь королю. Но разве смысл жизни был во власти? Нет, Деймон явно не ценил того, что имел… Много ли людей повидали полмира? Много ли владели драконом и могли позволить себе повидать ещё столько же чудес, когда бы им того ни захотелось? У Рейниры ведь тоже был дракон — и что с того? Она даже из столицы практически не выбиралась. А если и выбиралась, то с экипажем: изредка родители брали её с собой в поездки к лордам, однако тогда она была дюже мала, чтобы устраивать подобные посещения слишком часто. Теперь же, когда она выросла, отец отвечал отказом почти на все приглашения, а Рейнира оказалась заперта в стенах Красного замка, как злостная преступница в темнице. Повезло только, что у неё была Сиракс. Вместе они исследовали близлежащие полянки, горы и леса… Но не более того. Более — было запрещено.       Рейнира огляделась.       Что ж, ладно. Она ведь свыклась с бесконечными запретами. Да и сегодня всё было не так уж и плохо. Девочки занимались своими делами: Лейна терроризировала книгу, которую Рейнира опрометчиво бросила без присмотра, а сёстры Стронг злословили и кидались друг в друга сорванными с грозди ягодками. Шелест листьев на дереве сливался с ненавязчивой мелодией — неподалёку музицировали несколько бардов. Струны ласково дрожали у них под ногтями, а гладкие инструменты выскальзывали из их вспотевших рук, но исполнение от этого не страдало. Жаловаться в целом было и не на что.       Рейнира вдруг поняла, что ей даже повезло.       В воспоминаниях у неё всплыла недавняя беседа с Алисентой — не та, когда они сцепились, как подранные собаки, а иная, их последняя, при которой они говорили спокойно, не бранясь. Кое-как, выдавливая из себя правду, молодая королева призналась, что эта роль давалась ей ужасно тяжко — она получила статус, богатство и корону, но растеряла подруг, таких же юных леди, какой считала себя сама. Нынче она коротала часы в обществе иссохших дам, изнывающих то от тоски, то от жары, то от бесстыдства молодёжи. Они грузили её и утомляли. Они хвалили её за то, о чём она не желала больше слышать, и сокрушались о том, что она жаждала ощутить вновь. Они высасывали из неё жизнь, и с каждым их вздохом она чувствовала, как приближалась её собственная старость. А старость, как было известно, для женщины была всё равно что смерть.       Рейнира искренне недоумевала, почему Алисента просто не потребовала собрать ей свиту по возрасту. Ей стоило всего-то пальчиком повести — и бесперспективные девчонки, у которых не было ни имени, ни влиятельной семьи, вмиг бы слетелись на неё, как пчёлы на мёд. Отчего же тогда она медлила? Отчего шарахалась от людей? Если она продолжит в том же темпе, то во всей Королевской Гавани у неё так и не появится никого, кроме вечно занятого отца и ещё парочки орущих детей.       Рейнира поморщилась.       Возможно, ей стоило быть терпимее с Алисентой?       Ведь попади она в такую же ситуацию — наверное, тоже обиделась бы на весь мир.

* * *

      Алисента, сколько себя помнила, вечно бегала к отцу на аудиенцию. Был ли то вечер, был ли день — по первому же его зову она тут же забывала обо всём и неслась к нему, не жалея ног: когда он приглашал её к себе, она торопилась, чтобы успеть в свободную минутку, которых у него было не так уж и много. Обычно, добравшись до его кабинета, она заставала его за столом, обложенным бумагами и письменными принадлежностями. И не обращающим на неё внимания. Не сходя с места, он всё строчил, строчил и строчил: то весточки в Старомест, то предложения неким лордам, имена которых Алисенте никак не удавалось запомнить, то приглашения тем, кто был в королевской милости, и грозные предупреждения — тем, кто провинился… Он так много черкал, что его руки почти всегда были вымазаны чернилами. Сколько бы он их не оттирал, чернь въелась в его кожу до того глубоко, что со временем стала её продолжением. И перестала восприниматься как нечто инородное.       Алисента жалела его, хоть и не высказывала опасений вслух. Казалось, он был занят всегда. А когда не был занят, то проводил часы подле Его Величества — наставлял, поддерживал и развлекал. Как будто бы это он был его семьёй, а не Алисента.       Интересно, он когда-нибудь отдыхал, тихо поражалась та. Она не была уверена, что хотя бы раз видела его спящим или болеющим… как если бы он был неуязвимым. Несокрушимым. Недосягаемым.       Отто Хайтауэр был скалой, ледником, метелью. Он был кем угодно, но не заботливым папой. Алисента и надеяться не смела, что однажды всё поменяется — что однажды это он будет искать её внимания, выспрашивать слуг о её нахождении, выискивать её в чертах Красного замка, как какой-то посыльный. Что же изменилось? Неужели он наконец-то полюбил её?       Или же дело было в том, что теперь она стала его работой?       Мерные, монотонные и вальяжные, шаги раздались у неё за спиной, оглушая, как звон церковного колокола.       Такие шаги могли принадлежать только одному человеку.       — Мне передали, что ты здесь.       Алисента встала вполоборота. Кусты, которыми она занималась до этого, царапнули ей ухо, уткнувшись острым концом в висок, но она не шелохнулась. Она уже давно перестала реагировать на боль.       — И были правы, — проронила она.       Прозвучало сухо. И даже отчасти грубо.       Не выдержав на себе взгляда отца, Алисента отвернулась обратно к цветам. Букет, лежащий на сгибе её локтя, заблагоухал, забивая своим ароматом ей и нос, и рассудок. В свете садящегося солнца плотно сложенные бутончики горели багрянцем, а безмолвный покой действовал на тело умиротворяюще, словно лечебная микстура.       Алисента любила этот сад. По её просьбе богорощу в кои-то веки облагородили и отделали клумбами. Ряд полумёртвых тополей, вяза и ольхи скрасили более бодрые и яркие растения — живые, как сама природа, и вдохновляющие, как молитва. Теперь, всего лето спустя, всё вокруг буйствовало и распускалось. И пусть Старые Боги не были ей близки, Алисента почему-то предпочитала коротать свои деньки именно здесь, а не в покоях — в душных комнатах, промозглых, точно в склепе.       Отец подошёл к ней, но она не обернулась.       — Почему ты не с детьми? — спросил он то ли с упрёком, то ли с любопытством.       Дети, сжалась она. Дети…       Эти дети постоянно хотели гулять — им тоже становилось дурно вне улицы, прямо как и ей. Будто духи, оплакивающие свою гибель, они выли и тряслись, разрывались, не способные покинуть тел, в которых были запреты. Алисента качала их, кормила, жалела… Но это не помогало. Поговаривали, что биение сердца матери было способно успокаивать малышей. Однако её малышам она была ровно чужая.       — Я не могу находиться рядом с ними всё время, — она выбрала новый цветок, чтобы отвлечься. Не красный, какими были остальные, а жёлтый — свежий и весёленький. От красного и чёрного её уже начинало тошнить. — Им необходим отдых.       «И мне тоже», — договорила она про себя, сцепляя пальчики на очередном стебле. Вслух же подобного она произнести не осмелилась. Если бы она призналась в этом себе или кому-то ещё, то это стало бы правдой. А Алисента не хотела быть матерью, которая устаёт от собственных детей.       Она не хотела быть плохой матерью.       — Ты не хвора? После возвращения едва ли тебя видел свет.       Она сильнее надавила на цветок. Его лепестки податливо смялись.       — Я чувствовала себя неважно, но теперь мне уже лучше.       — Хорошо. Тогда тебе нужно чаще являть себя. Созови леди для бесед. Раздели с ними пирог и сплетни — пусть перескажут всё, о чём слышали и о чём тревожились. Пусть поделятся мыслями — нам нужно знать мнение подданных. И не переставай улыбаться. Все должны убедиться в том, что ты счастлива. Ты ведь счастлива?       Алисента сглотнула. Ком, вставший у неё поперёк горла, запульсировал, давя на стенки и словно норовя разорваться. Грудь болезненно стянуло.       Что ей пристало отвечать?       — Я королева, — кивнула она, задерживая на мгновение дыхание. — Мой муж… король. А мои дети — плоть от его плоти. О чём ещё может мечтать женщина? Разумеется, я настоящая счастливица.       Заканчивая предложение, она сорвала понравившийся цветок — последний, который намеревалась положить в свой букет. Но промахнулась.       Вместо стебля она отсекла бутон, точно палач — голову несчастного, случайно принятого за преступника.       Да, королева, беззвучно усмехнулась она. Но её власть начиналась на брачном ложе и заканчивалась на казни доморощенных кустов. Королева…       Такой ли власти жаждала принцесса Рейнис?       Такая ли власть ожидала принцессу Рейниру?       Она вздрогнула, когда отец коснулся её плеча — ласково, но при этом невероятно строго.       — Приятно знать, что ты это осознаёшь, — прохрипел он.       — Конечно, отец.       Алисента опустила взгляд ниже. По её ладони текла кровь, а капли, падавшие ей на подол, сливались с ним подчистую, не оставляя ни следа.       Верно, даже у цветов была своя справедливость — и без боя они сдаваться не собирались, отстаивая её до самой смерти.       — Пойдём внутрь, уже вечер. Холодает.       Отец, приобняв, повёл её назад. А она, сама того не осознавая, послушно поплелась за ним.       Алисента ни за что бы не отправилась к себе, если бы не он. Ей не было холодно, вечера ничуть её не смущали, а длившийся ныне час она даже не находила поздним. Издохшая от дворовой меланхолии, она рвалась туда, где можно было поразмышлять и помолиться, — к божьим местам, на свободу. И даже если эта свобода ограничивалась высокой каменной оградой, её это мало волновало.       Ворота захлопнулись за ними. Эхо прогремело на весь зал, как драконий рокот.       Отец и дочь двинулись по коридору медленно — иначе было просто неприлично — и почти в полной тишине. Неловкое молчание давило. Давило настолько, что от него закладывало уши, однако прервать его Алисента не стремилась. Её отец провёл на посту десницы больше лет, чем она прожила на этом свете, поэтому она доверяла ему и его логике. Уж ему-то лучше было знать, где и о чём стоило толковать вслух. У стен есть уши, объяснял ей он, когда она была ребёнком. Лишь сейчас она поняла, что он тогда имел в виду.       Поднимаясь вверх, Отто Хайтауэр, мудрый и деловитый человек, подал голос первым:       — Выезд в лес пришёлся Вам по вкусу, Ваше Величество? — даже не смотря на неё, он поинтересовался вычурно вежливо. На публику. — Отчего-то его никто не обсуждает.       Алисента не сомневалась, что её вкусы и её удовлетворение заботили его меньше всего. Но не поддержать диалога она всё же не имела права.       — Полагаю, это оттого, что обсуждать нечего, — поёжилась она. В глубине здания, у лестниц, всегда сквозило отнюдь не летним морозцем. — Добрались мы до лагеря быстро и без происшествий. Дети отдыхали практически всю дорогу. Когда мы высадились, нам сразу подали яства — проголодаться мы не успели.       — Замечательно. А как поживали Их Высочества? Не испугались ли незнакомой местности?       — Нет, что Вы. Лесной воздух пошёл им на пользу. Принцесса Хелейна почти сразу уснула, а принц Эйгон после короткой трапезы превесело резвился, слуги его за это обожают. Вместе с ними он храбро изловил прелестную бабочку.       — Вот как? — отец сипло рассмеялся. В такие моменты могло показаться, что он действительно превращался в обычного любящего дедушку… Но Алисента не позволяла глазам обмануть мозг. — И где же его трофей? Надеюсь, вы забрали бабочку с собой?       — Нет.       Алисента прикусила щёки. Со вздохом у неё опустились плечи. И уголки губ.       — Принц Эйгон вырвал ей крылья.