На край света

Мозги холодно отсчитывали минуты, шаги, повороты, отмечали звон ключа и щелчок выключателя. Девушка прошла в свою комнату, на ходу раздеваясь. Переоделась в пижаму с длинными штанами в неадекватно жёлтые сердечки и странной цитатой Кэрролла на куртке. В голове так громко звенела тишина, что она включила свой плэйлист, выкрутив громкость на максимум. Ей вдруг подумалось, что в такой ситуации должно стать легче, если немного выпить. Хотя какой-то особой тяжести после странного напутствия Люциуса она и не чувствовала. Ничего не чувствовала, как механизм. Она не думая достала из бара бутылку мартини. Сладкий, немного тягучий вермут пился легко и незаметно. Она пританцовывала под музыку SweetBox, совершенно не веря, что всё будет, как она поёт, с бутылкой в одной руке и телефоном в другой, медленно кружа между столиком и диваном в гостиной, иногда спотыкаясь о разбросанные туфли. Пока ей не стало жарко. «В такую прекрасную погоду совершенно невозможно находиться дома», — думала она, пытаясь справиться с замком на двери, не выпуская бутылку из рук, в конце концов, она оставила телефон на столике и наконец добилась своего. «Такой странный август, то холодный, то жаркий, то солнечный, то дождливый,» — продолжала она свою мысль, полную оригинальности и оценочности. Все её слова сводились к максимальной простоте и незамысловатости. «Хочу прогуляться… И пойду прогуляюсь,» — мысли текли всё медленнее, шаги также замедлялись. Она не чувствовала себя пьяной, не шаталась из стороны в сторону, не путалась в поворотах. Для буднего вечера на улицах было необычайно пустынно, но те, кто всё же видел странную девушку, шарахались от пропасти янтарных глаз, распахнутых на пол-лица, от подрагивающей полупустой бутылки в её ладошке, от ужасной пижамы, от которой невозможно было оторвать взгляд. Девушка не замечала опасливых и недоумённых взглядов прохожих, не замечала начавшийся дождь, который сейчас усиливался. Она просто шла, размахивая мартини, изредка прикладываясь к горлышку и недоумевала: «Почему же мне так жарко?» Наверное, где-то глубоко в душе она хотела плакать. От обиды, от того, в какой ужасный обман она оказалась втянута, от того, как долго её любимый человек врал ей, не доверял ей… Но на поверхность ничего не выходило, даже не отпечатываясь в сознании. Она обратила внимание на окружающий мир лишь тогда, когда почувствовала себя в центре внимания под десятками глаз. Этьен спешно подошёл к ней, на ходу щёлкая пальцами зазевавшемуся официанту. Через полминуты она оказалась окутана тёплым пледом, ещё через полминуты она уже уткнулась в угол удобного дивана, чувствуя, наконец, хоть что-то. Холод её поглощает почти целиком, когда в кабинет врывается Николя, встревоженно осматривая и ощупывая девушку, спрашивая о чём-то, постоянно отдавая какие-то распоряжения. Сквозь блаженную пустоту прорывается просьба передать Жюлю, что его услуги потребуются через двадцать минут, заказ на бар — чашка фирменного чая и мёд, указание позвонить кому-то, чтобы исключить появление в прессе упоминания об этом инциденте. И наконец высокий, властный голос сообщает, что если «эта девчонка посмеет угрожать репутации нашего семейного заведения, я её уничтожу, не взирая на твоё отношение к ней!» В эту секунду Гермиона приходит в себя и в ужасе пялится на женщину неопределённого возраста. Статная фигура, горделивая осанка, высоко поднятый подбородок и смесь пренебрежения и отвращения на лице. Мадам выглядит так внушительно, что у девушки почти срываются слова извинений с губ, однако её лепет никого не интересует, женщина смотрит на сына. И Гермиона никогда бы не подумала, что эти мягкие зелёные глаза могут быть таким убийственно холодными и яростно негодующими: — Мать! Не смей! Даже. Слова. Продолжить… — голос тихий, вкрадчивый, но не менее властный, чем у мадам де Буйон. А ещё он наполнен такими эмоциями, что женщина невольно подаётся назад. — Как ты смеешь… — она говорит на несколько тонов тише, теперь прицельно рассматривая гостью. — Щенок! Как мог ты, потомок благородного рода, влюбиться в эту болезную?! Что, захотелось побыть для кого-то героем? Ни ума, ни породы… — выплюнула мадам. — Не стану задаваться вопросом, с каких пор тебя заинтересовал круг моих интересов и ты стала экспертом в моих чувствах. Попрошу лишь посмотреть в зеркало. И удалиться из моего кабинета. Сейчас! — чуть громче говорит Николя и отворачивается к Гермионе, демонстрируя, что разговор окончен. В этот момент в дверь просочился официант с подносом, и женщине ничего не оставалось, как выйти. Выяснять отношения при персонале было явно ниже её достоинства. Но весь её вид говорил о том, что тема не закрыта. — Никки, — принимая из рук мужчины кружку с чаем прошептала девушка, как только они оказались одни. — Прости меня! Я сама не знаю, как оказалась здесь… Я только хотела немного пройтись… — продолжила она, растерянно оглядывая свою мокрую пижаму и босые ноги. Николя настойчиво отцепил её пальцы от бутылки, которая всё ещё была зажата в ладони. — Девочка моя, что случилось? Ты не ранена? У тебя ничего не болит? Тебя кто-то обидел? Ты заледенела… — явно теряя контроль, повторял мсье де Буйон, то и дело касаясь её рук, укутывая в плед, убирая пряди с лица. — Хорошая моя, ну что же ты, почему не позвонила, я бы тут же приехал… Гермиона застыла, хлопая глазами, пытаясь найти силы, чтобы не стучать зубами, только сейчас ясно понимая, насколько она замёрзла, абсолютно чётко осознавая, что её мокрые грязные ступни оставляют некрасивые пятна на дорогой обивке, что холодная пижама липнет к телу, что последнее, что она помнит — как ей было странно слушать, что всё будет хорошо, а потом стало жарко. Она поёжилась и внезапно смутилась от того, что в полной тишине под внимательным взглядом Николя она слышит дробь собственных зубов. Мужчина перевёл взгляд на почти пустую тару от спиртного. Его глаза расширились, и он взял девушку за руку: — Гермиона, ты открыла эту бутылку? — видя, что она не понимает его вопроса, будто находясь немного не здесь, мсье взял её за плечи и немного встряхнул: — Ты взяла открытую бутылку из бара или открыла эту? Сколько ты выпила, дорогая? — В-всю… — сквозь дрожь прохрипела она и попыталась отпить чаю, но ничего не вышло. Николя тут же подхватил кружку, из которой вот-вот должна была расплескаться жидкость. Поднёс к губам и позволил сделать глоток. Потом ещё один. Тепло напитка обжигало, а мёд, который мужчина добавил, немного дразнил горло. Когда кружка опустела, владелец ресторана вышел на секунду, тут же что-то приказал Этьену и вернулся: — Сейчас мы поедем домой, вам необходимо согреться и привести себя в порядок. Потом вас осмотрит доктор, а завтра вы всё мне расскажете, если захотите. Герми пыталась протестовать, но Николя решительно её прервал: — Просто позвольте мне позаботиться о вас. Выпитый чай разморил, да и алкоголь сыграл на более расслабленных нервах, поэтому девушка отключилась, как только оказалась на руках Николя. Проснулась она уже дома, под капельницей, которую как раз поправлял доктор. — Милочка, если вы каждый свой стресс будете заливать таким количеством спиртного, в какой-то момент моя помощь может больше просто не понадобится! — её знобило даже под одеялом. — Вы, видимо отчаянно хотите подхватить воспаление лёгких… Неделя постельного режима, хотя, кому я это говорю… Мсье де Буйон получит все мои рекомендации, и я не думаю, что у вас будет выбор, соблюдать их или нет. Что ж. Отдыхайте… Когда Гермиона проснулась снова, иголки в вене уже не было, как и озноба. За окном светила ясная луна. Она чувствовала себя в странном подвешенном состоянии: усталости, как таковой не было, но двигаться хотелось медленно и осторожно. Ей подумалось, что отлёживаться она будет ещё долго, однако её прошибло понимание, что завтра вообще-то четверг, завтра вообще-то на учёбу, и только потом пришло самое яркое осознание: Драко — это Дрей. А она — дура. — Как я могла быть такой дурой? — вслух проговорила она, и вздрогнула от того, что заметила шевеление в комнате. — Как вы себя чувствуете, дорогая? — тёмный угол проговорил голосом Николя. — Я уже написал Ромильде, что вы приболели. Жюль съездит в аптеку утром, а вам нужно отдыхать. — Никки, боже мой, — она вдруг вспомнила весь вчерашний вечер. И ей стало мучительно стыдно: — Прости! Прости меня, пожалуйста, мне так стыдно! Я не специально пришла в ресторан. И твоя мама, боже, Николя! Какой кошмар! — она поднялась на постели, и свет луны осветил её волосы, делая их мистическими, словно золотистыми, а её саму похожей на фею. — Это совершенно несущественные мелочи. Я на самом деле очень рад, что вы появились в моём заведении. Ведь, если бы я вернулся домой, и застал бы моё жилище нараспашку, с открытым баром, кричащей музыкой и вашим телефоном на столике, я бы схлопотал ранний инфаркт в свои годы. Просто сошёл бы с ума, не зная, где вы… — девушка в этот момент вспомнила комментарии мадам де Буйон, и ей стало ещё более неловко. Но мысли были будто на тормозе, и она решила отложить до утра все свои переживания. — Ты так и будешь всю ночь сидеть здесь? У постели неумирающего? Давай-ка, отправляйся к себе. Ничего со мной не случится, — но не заметив никакого движения со стороны Николя, она вдруг поняла, наконец, то, что он ей сказал в самом начале разговора. — Постой-постой, что значит, ты написал Ромильде? Я не собираюсь пропускать учёбу! — Мадемуазель Гермиона, вы, наверное, не понимаете, что провели несколько часов под дождём в том, что сложно назвать одеждой. Что промокли, продрогли, заледенели, и что у меня ушло больше часа, чтобы вас согреть! — мужчина злился, но старался этого не показать. Сама виновница его беспокойства внезапно ощутила свою наготу под несколькими слоями одеяла. — Николя, ты меня раздел? — если бы в комнате было хоть чуточку больше света, девушка увидела бы румянец на ушах и скулах мсье де Буйона. — А стоило оставить вас в мокрых вещах? Без сознания в душ вас нельзя было отправить, поэтому я раздел вас и растирал спиртом, пока вы не отогрелись, — сейчас девушка ощутила тёплые носки на своих ногах. — Да… Не ожидала я предстать перед тобой обнажённой в такой ситуации… — пробормотала девушка, на что получила весьма неожиданный ответ: — А что, были ситуации, в которых вы рассматривали такую возможность? — и румянец Гермионы был видел даже в тусклом свете луны. — Так или иначе, всё сводится к тому, что вы возможно подхватили воспаление лёгких, и вы проведёте в постели ближайшие три дня, а возможно и дольше! Девушка промолчала. Этот неожиданный взрыв эмоций — смущение, удивление и недовольства — будто высосали все её силы. А потом она почувствовала небывалую сонливость. Все мысли словно поставили на паузу, и она провалилась в вязкую дрему, ничего так и не ответив своему спасителю. Весь следующий день Николя вился вокруг неё и хлопотал словно наседка. Утром она попробовала встать, на что получила гневный взгляд и чашку бульона, а на её неловкий комментарий, что она в порядке, а температура так и не поднялась, непреклонный отказ выпустить её из постели. Зато это дало ей прекрасную возможность подумать и попытаться разложить всё по полочкам. Было больно. Было очень обидно, и она страдала от несправедливости и жалости к себе. А ещё злости от того, что она оказалась такой слепой дурочкой. Ведь, если ещё до работы над книгой она едва ли могла связать все ниточки, всё же Драко отлично шифровался, то не узнать любимого человека, когда еженедельно видишь его в творческом амплуа, и ежедневно общаешься с ним дома, было настоящей глупостью. Ведь было столько моментов, ведь ей постоянно казалось, что Дрей родной и близкий, но она предпочитала списать это на увлечённость и талант певца. Вот тут вступала злость уже на своего парня. Потому что именно он, как оказалось, был причиной, по которой она чувствовала, будто сходит с ума, будто все песни и фразы музыканта написаны о ней. Но ведь так и было. Её терзало чудовищное чувство вины, она себя мнила настоящим предателем, когда на деле всё оказалось ровно наоборот. Это её предали. Её доверие, её любовь. Зато теперь очень многие моменты встали на свои места. И отлучки, и замалчивания. Она чувствовала себя увязшей в болоте, потому что все последние месяцы жизни она была окружена ложью. Её растерянность, глухая боль, абсолютная беспомощность перед сложившейся ситуацией вытягивали все силы, и она периодически проваливалась в беспокойный сон, наполненный сновидениями, где она металась между Дрейем и Драко. Ей было непонятно, зачем любимый втянул её в эту авантюру с интервью, с книгой, зачем подпустил так близко к своей тайне, будто подталкивая её на измену. Мыслей было столько, что навести порядок за день она так и не смогла. Особенно учитывая, что их прерывало мучительное чувство стыда перед Николя. В памяти всплывал его разговор с матерью, её появление в таком непотребном виде прямо в основном зале. Особенно сильно чувство стыда подогревал тот факт, что Николя оказался самым надёжным из всех, кто был в её жизни. За весь день мужчина так и не спросил, что же произошло, оставляя за ней выбор, что и когда ему рассказать, не поднимая вопросов о доверии к нему, как к другу, что было бы в случае с Лу или Невом, и демонстрируя тем самым глобальное доверие к ней, как человеку, показывая, что не сомневается в том, что она во всём разберётся, а если нет, то обратится за помощью. Он оставался тем островком безопасности, той неприступной крепостью, за которой никто не посмеет причинить ей вреда, за которой она сможет зализать свои раны, чувствуя защиту и поддержку. Но взамен она ничего не давала. И это гложило её и подталкивало к действиям, только, что именно делать, она не знала. Потому что Николя ничего от неё не требовал и не просил. Даже не намекал. Хотя мотивы его стали яснее после того, как он, очевидно, из-за неё поссорился с мадам. В голове настойчиво звучали слова Седрика о том, что он не удивился бы, узнай, что они вместе. А ещё, что он подходящая партия для Гермионы. Сейчас душу затапливало чувство предательства и не сравнимое ни с чем опустошение. Злость на Драко переливалась новыми гранями, но, всё ещё ослабленная дождём и стрессом, Гермиона не чувствовала в себе сил на интенсивные эмоции, и была скорее сторонним наблюдателем тому, что разворачивалось у неё внутри. Она смирилась с постельным режимом до понедельника, безропотно принимая заботу Николя, благодарно отвечая на его попытки вдохнуть каплю жизни в её глаза и вызвать хотя бы небольшую улыбку. Они оба понимали, что ей нужно время, и засыпала она почти умиротворённо, хотя уже привычная горечь обмана Драко на языке не давала о себе забыть ни на мгновение. А потом случилось то, что в корне изменило её отношение к ситуации. Она сняла трубку спросонья. Иначе даже не потрудилась бы сбросить звонок. Но в два часа ночи она даже не подумала об этом. — Что, любовь моя, не такая уж чистая и непорочная дружба связывает вас с графом… — Драко был пьян и взвинчен, таким она его не слышала и не видела никогда. — Зря ты не играла — в покере ты была бы непревзойдённо хороша! Так держать лицо… Так прикидываться! А ведь ты ещё не знала о моём грязном секретике, зато у тебя уже был свой… И как? Хорош ли он в постели? Проявляет животную страсть или так же идеально вежлив и обходителен, как в жизни? Абсолютный джентльмен? — он взял паузу, чтобы перевести дух, и Гермиона, застывшая и сбитая с толку прошипела: — Что ты несёшь? Проспись! — Я? Я не хочу спать! Я хочу тебя видеть! Спусти косу, Рапунцель! Выгляни в окошко… — он звучал отчаянно, но дерзко, хотя в голосе слышалась боль и паника, будто он сам не до конца понимал, что творит, что говорит. А он и правда не знал, как дышать. Он был близок к истерике, но девушка не понимала, алкоголь притупляет её или провоцирует. — Я сдохну, если не увижу тебя… — прохрипел он, а потом крикнул так, что девушка поняла, что он где-то под окнами, — Я сдохну без тебя, Гермиона! Я прямо сейчас сдыхаю без тебя! А ты… — его голос сорвался. Девушка встала из постели и выбежала на балкон. Он был в личной спальне хозяина квартиры, но она, не думая об этом, распахнула дверь в комнату и широким движением откатив стеклянную перегородку, оказалась на пронизывающем ветру. Глянув вниз, она увидела парня, сидящего на коленях, свернувшегося в три погибели, мнущего что-то в руках. Он немного покачивался вперёд и назад, словно баюкая своё горе. Спустя мгновение на её плечах оказалось тёплое одеяло, в которое её тщательно укутывал проснувшийся Николя, и в этот момент Драко поднял глаза и дёрнулся, как от удара, наблюдая за этими случайными объятиями. Мужчина ушёл, но Гермиона даже не услышала, как хлопнула входная дверь, а потом увидела Николя внизу. Парень так и не поднялся с колен, замерев в своём поражении, а Николя подошёл к нему, на ходу о чём-то говоря. Он вышел из дома, как был, в тонких пижамных штанах, без майки, его тёмная широкая спина делала его фигуру огромной, возвышающейся над Драко глыбой. Тот встрепенулся, поднялся с колен, попробовал нанести удар, броситься на Николя, но мужчина лишь увернулся, уходя с линии атаки, и снова что-то сказал. Вырвал какие-то документы у него из рук, отшвырнул их, поднимая руки ладонями, показывая свою безоружность и нежелание нападать. Последняя его фраза, видимо убедила парня, потому что Драко, слегка пошатываясь, повернулся к Гермионе, запрокинув голову. Убедившись, что она смотрит на него, уже тише, но достаточно, чтобы девушка услышала, он бросил: — Я люблю тебя! Что бы ни произошло, это не изменится. Понимаешь? Ты — мой воздух, Гермиона. Ты — моё всё… — он стал спиной отходить от подъезда, а спустя десяток шагов развернулся и сорвался в быстрый, но очень неуверенный бег. Николя, убедившись, что парень скрылся из виду, подобрал листы, изрядно помятые и кое-где мокрые, встряхнул их и, бросив на девушку осторожный взгляд, скрылся в подъезде. Вернувшись, он показал ей глянцевый журнал, где они, выглядящие, как пара, блистательные и неотразимые, проводят время в «Клиффе». Им отвели целый абзац текста, намекая и додумывая. Гермиона забрала прессу и ушла в комнату, безмолвно поблагодарив мужчину тем, что завернула его — замерзшего, судя по мурашкам на коже — в его же одеяло. А спустя час снова вернулась в его спальню, чтобы осторожно улечься на одеяло рядом с ним. Она принесла свой плед, накинув его на ноги. Николя не двигался, но девушка знала, что он не спит. — Не могу сейчас быть одна… И я уже отменила завтрашнюю встречу с Алексом и Невом, — она повернулась на бок, подставляя руку под голову, глядя прямо в напряжённое, отчего-то неуверенное сейчас лицо всегда величественного аристократа. Гермиона придвинулась ближе, опуская руку в его лежащую поверх одеяла ладонь, и ясно, чётко проговорила: — Увези меня отсюда, Никки… Высказывая Николя свою спонтанную, но такую необходимую просьбу, Гермиона не думала ни о технической стороне вопроса, ни о будущих проблемах, которые обрушатся на её голову от такого скоропалительного отъезда. Однако утром её решение было таким же — ей необходимо сменить обстановку и уехать. Она наслаждалась своим кофе, который теперь пила без пенного молока и сахара, словно нарочно провоцируя свои рецепторы, неприятно морщась от горечи. Будто это могло бы затмить тот неприятный осадок на душе, заменив его неприятным послевкусием на языке. — Никки, я первый и последний раз попрошу тебя воспользоваться своими связями и организовать мне отпуск прямо в начале семестра. Это возможно? — Если дело касается вас, для меня нет ничего невозможного… Так они и оказались на лазурном берегу. Мягкое, уже совсем не палящее солнце бархатного сезона грело душу именно так, как девушке сейчас было необходимо. Первую неделю они просто гуляли по побережью, Николя рассказывал историю местности и своего особняка, гостьей которого она случайно оказалась, показывал местные совершенно невероятные места и не задавал ни единого вопроса. Гермиона каждое утро слушала лекции дистанционно, иногда сетуя другу на то, что не может вступить в дискуссию или высказать преподавателю своё мнение, но Николя становился благодарным слушателем и с лёгкостью компенсировал своим присутствием отсутствие на занятиях. Он, казалось, мог поддержать любую беседу и с удовольствием это делал. Когда каждый, даже самый неприметный уголок на суше был исследован, девушка с остервенелым энтузиазмом согласилась на морское путешествие. Всю вторую неделю она изучала яхтенное устройство, а потом в какой-то момент оказалась просто обездвижена открывшемся ей всепоглощающим покоем открытого моря. Всё это время она постоянно периваривала сложившуюся ситуацию. Она снова сбежала и понимала, что ей снова придётся оправдываться за свой поступок, но пока ей ни капельки не было стыдно перед друзьями и родными. Только сейчас она начала дышать полной грудью, а мысли вернулись к былой остроте и логичности. Гермиона до сих пор не открыла Николя причину своего нервного срыва и чувствовала некоторую вину перед ним. Она не хотела даже начинать думать о том, чего ему стоил этот незапланированный отпуск. В то утро после безобразной выходки Драко, когда мужчина, покончив с завтраком, велел девушке собираться, она попробовала исправить формулировку, предложив просто отправить её куда-нибудь, но тот посмотрел так красноречиво, всем своим видом демонстрируя, что одну её никуда не отпустит, что осталось только покорно уйти в свою комнату за вещами. Отправив смс Люциусу: «Вы вроде как намеревались не дать Драко наломать дров… Ваша миссия провалена на данном этапе. Спасибо за ценный совет, я им воспользуюсь», она со спокойной душой села в машину, и только прибыв на место под крики чаек и шум моря позвонила брату. Его реакция была предсказуема, и вырвав у него обещание не убивать её бывшего парня, она выключила связь с внешним миром. Стоя на верхней палубе, она смотрела в бесконечный горизонт и понимала, что без Николя не справилась бы. Но время шло, и ей необходимо было разложить по полочкам всю гнетущую её ношу. И она решилась. Когда закат осветил столик с сервированным ужином, она начала разговор. И рассказала мужчине обо всём. О том, как было странно на свою помощь и попытку познакомиться с Драко получить грубый отказ. Как было волнительно осознавать свои первые чувства к нему, как трудно было находиться в центре весов, когда парень то отталкивал её, то едва не поцеловал, то снова был холоден, а потом держал за руки и забывал обо всём рядом с ней. Рассказала о своём побеге, о том, как недооценила всю глубину своих чувств, едва не упустив шанс быть вместе с любимым. Теперь, зная о его тайне, она поняла, что Драко тогда сорвал собственную презентацию, чтобы найти её. Она рассказывала, как ей было приятно узнать, что Дрей именно для неё исполнил её любимую песню на английском, что он написал о ней те строки, которые стали хитом и слышались отовсюду. Она не утаивала ничего, по мере разговора расставляя по местам свои эмоции и чувства. Свою панику, когда Драко упал с лошади, свой восторг от первой ночи и умиротворение от совместных выходных, свою боль от недосказанности, когда парень приревновал её к Голдингу, и свою растерянность, когда он извинялся за то, что пропал на их день рождения. Теперь она испытывала ещё и чудовищное раздражение и неуместную ревность, вспоминая, как Луна рассказывала о Флёр, которая распустила те глупые слухи, понимая, что Драко в тот момент был с ней, не отвечая на её звонок. А потом пришли слёзы. Первые с момента её приезда сюда. Потому что она делилась с Николя тем, как понимала, что Дрей родной, что его творчество о ней, но не видела, как это всё могло быть правдой. Тем, как ей больно от того, что Драко её проверял, пытаясь флиртовать в образе Дрейя, что всё сильнее втягивал в его творческую жизнь, заставляя влюбиться в себя. Делилась своей яростью, ведь понять, почему он так долго скрывал эту тайну, она не могла. Опустошённая, уставшая от такого эмоционального штурма, она уснула прямо на диванчике в верхней каюте, бережно укрытая от холодного морского утра пледом. А утром поняла, что её не отпустило, что она не может остановить слёзы, которые льются сами по себе. Николя буквально заставил её позавтракать и бокал вина превратился в бутылку. Но мужчина не стал её останавливать, не зная как ещё помочь. До берега было двое суток ходу, а отвлечь Гермиону было нечем. Слова утешения жгли горло, потому что Николя понимал, что девушка рассказала не всё. Что самое важное ей ещё предстоит осознать, и возможно, алкогольный дурман будет лучшим помощником, чем его слова поддержки. Гермиона уснула после обеда, чтобы проснуться к ужину. Она тут же выпила ещё вина, и на мужчину обрушилась бешено весёлая, почти истерично хохочущая фурия, которая скакала под музыку из своего плэй-листа, постоянно утирающая слёзы. — Какая же я идиотка! — снова взрыв смеха, — Как можно так долго врать любимому человеку?! А я ведь верила, что он меня любит! Никки, я вот чего понять не могу: зачем он так долго со мной возился?! Жить к себе позвал, будущее планировал, но он же не доверял мне! Как можно было со мной что-то строить? А знаешь, что самое обидное? То, что он открылся мне не потому, что доверился, а потому что выбора у него не было! И эта иголка в сердце никак не хочет исчезать!!! На этом девушку перемкнуло, она закрылась в себе, взяла очередную бутылку вина и уселась прямо на палубу. Спустя почти час, она попыталась подняться, неловко путаясь в пледе, заботливо оставленном Николя, спотыкаясь о подушку, видимо появившуюся здесь по той же причине. Она намеревалась пойти спать, но была остановлена. — Ну нет, девочка моя. Так не пойдёт. Вам нужно в душ, иначе вы окончательно станете похожа на Манилу, помните ту очаровательную обезьянку в зоопарке? — находясь на берегу, девушка неожиданно узнала, что они застали день рождения Николя в этом городе, и она, помня о его мечте, потянула его в зоопарк, где они провели потрясающий день, никак не омрачённый её грустными мыслями. Полностью сосредоточившись на имениннике, Гермиона просто запретила себе тосковать, делая праздник искренним и незабываемым. Она пьяно кивнула, и застыла, будто поражённая какой-то идеей, если конечно её покачивания в руках мужчины можно было так охарактеризовать. Но она покорно двинулась к себе, ощущая уже привычную поддержку, ни в чём не переча приняла душ и спокойно уснула в своей постели для разнообразия. Гермиона проснулась на рассвете. Мысль, возникшая у неё вчера под знатной дозой алкоголя, никуда не спряталась, и на трезвую голову показалась даже ещё более привлекательной. Она выпила чашку кофе и застыла на палубе, немало напугав своим отсутствием в кровати Николя. Тот накинул ей на плечи плед, и девушка, поддавшись порыву, откинилась на его грудь, согреваясь и успокаиваясь. Она словно заново пережила последний год, рассказывая мужчине о своих отношениях. И это помогло ей справиться с каким-то стазисом, в который погрузились её мысли относительно её будущего. Преодолев это болото, она смогла взглянуть на всё четче. Она многое осознала, поняв и мотивы Драко, и его трудности. Конечно, ей не хватало информации о его прошлом, конечно, многие вопросы требовали пояснения, но она не хотела с ним разговаривать. Не готова была его прощать. Потому что ранило её больше всего не то, что он не мог ей довериться так долго, это было ей понятно, и не факт, что она сама смогла бы поступить иначе. Здесь дело было не в ней. А вот его поступки… Он поступил гадко, он поступил подло, и возможно, на это у него тоже были свои причины, но они не отменяли сути этих поступков. Её ещё остро жгла обида за себя, когда она сходила с ума от когнитивного диссонанса: она ведь всем сердцем чувствовала правду, но ложь, окружавшая девушку, не давала её осознать и озвучить. Ведь она невольно проводила параллели, пытаясь разобраться в себе, видела, что Дрей и Драко во многом похожи. И возможно, именно поэтому не верила своим глазам, думая, что это её выдумки. Думая, что видит то, чего нет, потакая желанию своего подсознания объединить двух любимых парней. Даже когда правда открылась, она не смогла в неё поверить, не желая признавать очевидное. И она вполне могла бы простить Драко за трусость, но не за подлость. Он своими поступками не раз ставил их отношения под угрозу, и по сути наказывал сам себя, находясь в постоянном поиске решения, как сохранить то, что между ними. Гермиона не сомневалась в искренности его чувств, но вот в том, сможет ли снова довериться ему, сомнений было хоть отбавляй. А ещё она не понимала, как парень мог так жестоко её использовать. Теперь сомнению подверглись все поступки Дрейя. Специально ли он вызвал Луну на сцену, чтобы спровоцировать то первое интервью, было ли спланировано влюбить в себя журналистку, чтобы та написала хороший материал. У неё даже возникло желание дать Николя для прочтения их договор: вдруг там есть какой-то, подвох, какая-то деталь, которая может повлиять на её карьеру… Ей не хотелось верить в нечто подобное, но она теперь совсем не знала, чего ожидать от Драко. Гермиону ничуть не испугал тот факт, что она нарушила положение о конфиденциальности. Она знала, что друг её не выдаст, но даже последствия её не пугали. Сейчас это было не важно. Важно было то, что она честно пыталась представить свою жизнь с Драко, с его концертным графиком, фанатами, съёмками, пыталась и не могла. Всю жизнь жить под прицелами папарацци? Или скрывать свои отношения? А самое главное, что она не хотела искать выход, снова сталкиваясь с трудностями. Она хотела простого тихого счастья. И вот здесь на сцену вышла та самая мысль. Такое желанное простое тихое счастье стояло сейчас у неё за спиной, грело её руки своими и жмурилось от такого немилосердного уже солнца. После всех намёков, а то и вполне однозначных высказываний, которые исходили ото всех, кроме самого Николя, было глупо отрицать очевидное: мужчина в неё влюблён. За недолгое время их знакомства он свернул ради неё горы, ни разу даже не упомянув об этом, да ещё и умудрился выстроить их общение так, что девушка ни минуты не чувствовала себя должной или обязанной. Он был стеной, за которой ничего не страшно. Он был другом, которому можно доверить всё, что угодно. Он был рядом всегда, когда нужна была поддержка, уверенно идя против общества, правил и семьи. И пусть он ни разу не высказал своего отношения к девушке, его поступки говорят сами за себя. Благородный, мудрый, серьёзный мужчина, надёжный, и верный, и любящий. Способный согреть одним взглядом, вызвать улыбку в самое тёмное время, отвечать за свои слова и подарить целую вселенную одной своей заботой и участием. Так достоин ли шанса на прощение тот, кто не смог пересилить себя ради любимой? Тот, кто заставил прозорливую, смелую, решительную девушку не верить своим глазам и сердцу, обрекая на стыд и боль от собственных эмоций? Тот, кто в очередной раз повёлся на жёлтую сплетню, нарушая все приличия, пренебрегая отчаянной просьбой не выходить на связь? Тот, кто просил безусловного, безоговорочного доверия, когда сам не способен довериться, когда сам открывает правду, просто потому, что иного выхода нет, просто потому, что снова боится, снова не доверяет… Она сильнее обвила себя руками Николя и постаралась смахнуть слёзы ресницами. Горизонт окончательно потерял красные ноты, освещая начало нового дня. Девушка уверенно улыбнулась новому началу.