4. Прости

больно не будет, обещаю

но ты передавай приветы

звони чаще с неба

про погоду

♫ Земфира — Синоптик

      Говорят, что первый сон в новом году — особенный. Вещий. Сон, подаренный богами. Раньше Наоми всегда видела хорошие новогодние сны, хотя в другие дни гораздо чаще ее посещали кошмары — даже до вступления в ФБР. Она не считала себя излишне впечатлительной, но ее подсознание считало иначе и неизменно показывало Наоми по ночам жуткие отражения пережитого днем. Кроме Нового года.       Также не было года, когда сон ей не снился вообще.       Две тысячи четвертый год стал первым и пока единственным, не принесшим ей сновидений — только пустота и секундное воспоминание о L, что ссутулился напротив окна, словно воплощение одиночества всего мира.

***

      Наоми проснулась в удобной мягкой постели. Спустя секунду она поняла, что это не ее постель. Еще спустя секунду — что это не ее дом, а гостиничный номер. По виду — очень дорогой, и кровать двуспальная, предназначенная для двоих. Если бы Рей был жив, он мог бы спать рядом… Нет.       Наоми зажмурилась так, что векам стало больно. Нет. Хватит. Рей умер. Рей умер, и нужно отпустить его, иначе его душа будет страдать, неспособная уйти в иной мир. Его нет, его не будет. Такое случается, даже самые любящие и счастливые люди теряют друг друга; иногда говорят, что на то воля божья.       Только вот Кира не был богом и не имел никакого права решать, кто умрет, а кто останется жить. Даже осужденные преступники могли на самом деле быть невиновными — судят их люди, люди могут ошибаться, людей можно подкупить. Поэтому многие страны отказались от высшей меры пресечения. Япония не отказалась, но казнить кого-то было крайне нелегким делом, виновность необходимо было доказать, чтобы не было никаких сомнений. Кире же хватало всего лишь знания, что тот или иной человек — преступник.       Презумпция виновности.       Повернувшись на спину, так, чтобы оказаться посередине кровати, Наоми раскинула руки в стороны. В окне сквозь занавески пробивалось яркое утреннее солнце — первое солнце нового года. Первый рассвет. Для кого-то в эти часы — последний.       Но беспокоило ее не это. Что-то… непонятное, но более приземленное. Нечто, выбивающееся из общей картины.       Одежда, осенило Наоми. Одежда. Она была раздета до нижнего белья; обогреватель в номере и теплое одеяло не давали замерзнуть, и она не заметила сразу, сонная, думающая о другом. Кто-то ее раздел. Кто-то принес ее сюда, потому что заснула она в гостиной. Кто-то — либо L, либо Ватари. Вряд ли гостиничная прислуга, L не доверил бы чужим видеть ее лицо. Тогда…       Наоми искренне понадеялась, что все это делал Ватари, добродушный на вид старик, который если и мог увидеть в ней женщину, то только увидеть и ничего более. На самом деле ей должно было быть все равно, даже если ее раздевал L, но… но было не все равно. Она была горюющей по жениху почти-вдовой, но L был мужчиной.       Странным, и все же красивым. По-своему. И очень умным, что всегда заводило Наоми в противоположном поле.       Если это был он… Наоми прикрыла глаза. Услужливое воображение само нарисовало картинку: вот L поднимает ее на руки, бережно, чтобы не разбудить, так же бережно несет в номер, и ее голова лежит у него на плече, потом укладывает на кровать, снимает обувь, брюки, верхнюю одежду, и все это так, чтобы она не проснулась… что он думал, когда делал это?       Что еще он мог думать?       В Лос-Анджелесе L ей… понравился. Она уже встречалась с Реем, но обязательства перед одним не значит, что человек не может увлекаться другими. Не должен, но так получается против воли. Наоми не изменяла Рею, но если бы обстоятельства сложились немного иначе… нет, все равно — нет. Но L ей понравился.       Дело тогда было менее сложное, чем дело Киры, но тоже создало большой резонанс. Кто-то убивал девушек, подобно Джеку-Потрошителю. На месте убийства оставались плетеные из соломы куклы. Наоми заходила в дома, обследовала места преступлений, старалась замечать все детали, вплоть до лишней капельки крови на полу, и все это время была не только сыщиком, но и приманкой.       То, что она — приманка, она догадалась на втором трупе: убивал загадочный маньяк женщин с длинными черными волосами. Рано или поздно он должен был напасть на нее и выдать себя.       Так и произошло, и предполагалось, что Наоми выстрелит и обезвредит его, но ее пистолет дал осечку, преступник прижал ее к стенке, уже почти резанул ножом по горлу — но упал мешком к ее ногам. В виске алела дырочка, кровь стекала по лицу. В дверях стоял L, держа пистолет, и у него были безумные глаза и мокрые волосы — на улице шел дождь. Он бежал, чтобы успеть, и успел.       Потом они вышли из отеля, и, подставив лицо струям воды, L попросил у Наоми прощения.       И вчера он просил прощения у полицейских за смерти агентов ФБР, хотя это была не его вина.       Тогда, под дождем в Лос-Анджелесе, Наоми очень хотелось обнять L. Вчера, в номере на новый год — тоже. Ни тогда, ни теперь она этого не сделала.       Наоми прикрыла глаза тыльной стороной ладони. В дверь раздался вежливый стук.       — Входи, — сказала Наоми. Она не ошиблась, это был L. Он держал в руках поднос с чашкой кофе и блюдечком, на котором лежало пирожное. Мисора вскинула бровь.       — Ты принес мне завтрак в постель?       — Вроде того, — закрыв за собой дверь ногой, L прошел в номер и вручил Наоми поднос, сам усевшись в стоящее рядом кресло — как всегда, с ногами. — Не бойся, кофе без сахара. Точнее, с одной ложкой.       — Спасибо, — искренне сказала Наоми, устраиваясь поудобнее. Одеяло скрывало грудь, но плечи — нет, и она заметила, что L отвел глаза.       — Меня принес сюда Ватари? — спросила она.       — Да, — в глаза ей L не посмотрел. — Я… м-м-м, думал, что он оставит тебе пижаму.       Ничего подобного. Никакого Ватари, никакой пижамы. Когда Наоми заснула, он думал, что мог бы позвать своего помощника, но не сумел противиться желанию хотя бы прикоснуться — он же не сделает ничего плохого. Все это — на грани дружбы. Если бы он был медиком, это тем более не должно было вызывать эмоций… но он не был медиком, а Наоми ему нравилась.       Или он ее хотел. Как это точно назвать, L еще не решил, но это мешало. Это отвлекало, нервировало и тревожило. И это было приятно. Даже так, почти платонически, когда чужой голой кожи касались лишь подушечки пальцев, и то лишь чтобы раздеть.       А потом биться лбом о кафель в ванной, потому что это неправильно, потому что это не вовремя, потому что он, черт возьми, должен думать о поимке самого опасного преступника за все времена, а не о том, как ему хочется переспать с не принадлежащей ему девушкой.       — Ватари… — повторила Наоми. — Хорошо…       «Хорошо»? Если не Ватари — то плохо? Если бы это был он, следовательно, ее бы это… рассердило? Расстроило? Смутило?       Черт.       Расстройство ей точно предстоит попозже, отчасти поэтому L принес Наоми сладкий завтрак. Не только потому, что хотел лишний раз ее увидеть.       — Еще это попытка извиниться, — сказал он.       — Извиниться? За что?       — Потом узнаешь. Скоро у нас новая встреча в другом отеле.       Наоми спрятала улыбку за чашкой кофе: врал же. Великий детектив всех времен и народов, который никогда не попадется на вранье, только если дело не касается… чувств? Было крайне самоуверенно полагать, что L может испытывать к ней какие-то чувства, но с другой стороны — почему нет? Он молодой мужчина, она — молодая женщина. Не так гениальна, как он, но и далеко не глупа. И красива — Наоми трезво оценивала свою внешность и знала, что способна вскружить голову даже агенту ФБР. Почему бы не L?       Это создавало проблемы, но и разрешить эти проблемы было невозможно. Наоми было бы лучше исчезнуть с глаз L, но она была ценным агентом. Был и другой выход, но даже помыслить об этом она не смела.       Рей умер, но Наоми все еще любила его. Она понимала, что не будет любить его всегда, но эта любовь не прошла бы быстро.       Нормально ли потерять возлюбленного и спустя ужасающе недолгое время понимать, что будоражит кровь уже другой?

***

      Новый отель — новая группа. Один из полицейских должен оставаться в участке, чтобы создавать имитацию бурной деятельности: никто не должен заподозрить, что они ищут Киру самостоятельно.       На Наоми больше внимания не обращали — не больше, чем на комнатный фикус. Что о ней думали, она могла лишь предполагать, но что бы ни думали, ей было все равно. Она сидела рядом с L, сложив руки на коленях, и слушала — именно такой тактики Наоми намеревалась придерживаться на их собраниях. И никаких эмоций, полное хладнокровие, что бы ни случилось…       — Это кассеты с записями смертей агентов ФБР, которые произошли двадцать седьмого декабря. Сердечный приступ Ника Стаэка в супермаркете в Гинзе, Николь Насберг на улице Икефукуро но Ханка и Рея Пенбера на линии Яманотэ.       Рея! Наоми сжала кулаки так, что острые наманикюренные ногти впились в ладони, закусила щеку изнутри, приказала себе держаться. Так вот почему L хотел извиниться перед ней… ей придется это увидеть. Она должна это увидеть. Еще в Лос-Анджелесе L говорил, что у Наоми едва ли не дар замечать то, чего не замечают остальные, к тому же, она хорошо знала Рея, все его привычки, если он вел себя странно, она бы поняла. Поэтому она обязана смотреть.       Смотреть — и снова его терять.       — Покажите мне запись с Реем Пенбером с того момента, как он спустился в метро и вплоть до его смерти, — L не смотрел на Наоми. Она напряглась, как тетива. Ничего не подозревающий полицейский включил запись. Изображение на камере было размытым, но Наоми безошибочно различила фигуру Рея в толпе.       — Он спустился на станцию Синдзюку в 15:11, — голос L звучал, как будто издалека. Чужой голос. Незнакомый.       — В 15:13 он сел на линию Яманотэ. Непонятно, за кем он следовал.       Увеличение изображения не помогло — человек, за которым шел Рей, очень хитро скрывался. Наоми сжала кулаки еще сильнее. Близилось то самое время… больше всего ей хотелось отвернуться или зажмуриться, но она смотрела. Смотрела, как Рей вдруг неожиданно падает, как тело содрогается в агонии… ее Рей… еще недавно она обнимала его, а потом он умер на полу в метрополитене…       — Он сел на поезд в 15:13, — голос L сверлом ввинтился в ее висок. — Вышел из него в 16:42 и сразу умер. Круг по кольцевой — это примерно полтора часа. У него был с собой только один билет. Из поезда он за эти полтора часа не выходил. Всю информацию об агентах он получил в 15:21, то есть, через восемь минут после того, как сел на поезд, и после этого оставался в вагоне еще полтора часа…       Наоми закусила щеку. Рей, бедный Рей, он не просто умер, он умер предателем, фактически убийцей, и тоже по вине Киры… он никогда даже не подумал бы о предательстве товарищей из ФБР, даже незнакомых… он был таким честным, он был даже в мелочах правильным, вплоть до того, что никогда не терял свои вещи…       Никогда не терял свои вещи.       — Папка! — вырвалось у Наоми. — Когда он спустился на станцию и сел на поезд, он держал в руках папку, а потом ее не было!       L взглянул на нее с восхищением, прежде чем снова перемотать запись. Папка действительно пропадала. В ней не могла быть информация, нужная Кире, поскольку Рей сел на поезд в 15:13, а имена и прочие данные получил в 15:21. Тогда что это была за папка?       — Мне нужны все записи с камер на линии Яманотэ, начиная с 27 декабря, — распорядился L.       — И еще, — снова заговорила Наоми. — Когда Пенбер падает… — было очень трудно говорить о нем, называя по фамилии, было еще труднее не допускать дрожи в голосе, но она справлялась. — Вам не кажется, что он пытается посмотреть на поезд?       — Хм, — L прикусил кончик большого пальца. — Что, если он смотрит на Киру?       — Но Кира убивает на расстоянии, — возразил начальник полиции Ягами.       — Если допустить, что он предугадал ход наших мыслей, то тогда он мог приблизиться к жертве. В таком случае он знал расположение всех камер и позаботился о том, чтобы не позволить записать его лицо… — L закусил губу.       Ну же, подумала Наоми, это очевидно, прикажи это им…       — Я хочу, чтобы вы занялись людьми, за которыми следил Рей Пенбер после девятнадцатого декабря, — отчеканил L. — Он следил за семьями полицейских. Подозреваемых немного, но один из них — Кира, поэтому нельзя расспрашивать их напрямую. Кроме того, в каждом их доме нужно установить жучки и камеры наблюдения. Это… — он сделал недолгую эффектную паузу, — заместитель начальника Китамура и начальник Ягами.       Впервые Наоми увидела Ягами Соичиро в таком шоке, и даже на миг пожалела его: они не работали вместе, но он казался ей неплохим человеком, и если кто-то из его родных действительно Кира… если Ягами Лайт, его сын, который ехал в том же захваченном автобусе, что и Рей, и есть Кира…       Тогда, если удастся доказать его виновность, семья Лайта перенесет очень много боли. И Ягами Соичиро тоже будет видеть, как умирает близкий ему человек… а любовь к ребенку — совершенно иная, чем любовь к мужчине… но Наоми не было жаль.       Она просто хотела исчезнуть, но не могла, и сидела на месте. пока полицейские и L спорили из-за камер, пока Ягами кричал, что требует установить камеры даже у себя в ванной, и плевать, что у него есть жена и несовершеннолетняя дочь, важнее поймать преступника и снять с его семьи обвинения… В чем-то Наоми его понимала, в чем-то — нет, но хотела, чтобы он просто замолчал. Чтобы он ушел. Чтобы они все ушли.       Наконец они действительно все ушли, и тогда перед Наоми вдруг появился L — опустившись перед ней на колени, он заглянул ей в лицо снизу вверх.       — Ты в порядке?       — Нет, — честно сказала она.       — Но даже так, ты увидела, что у Рея исчезла папка. Ты поразительно мыслишь.       — Ты просто хочешь меня поддержать.       — Хочу, но ты все равно поразительно мыслишь.       Поднявшись, L сел рядом с ней. От него пахло чем-то сладко-терпким — одеколоном и всеми сладостями, что он успел поглотить за сегодня. Он был близко, так, что Наоми чувствовала его тепло.       Повернувшись, она спрятала лицо у него на плече. L замер, не шевелясь, будто боясь спугнуть.       — Прости, — повторил он.       — Хватит, — пробормотала Наоми ему в свитер. — Хватит просить прощения. Ты делаешь то, что должен. То, что правильно. Это причиняет боль, но это правильно… Черт. Прости. Я понимаю, что ужасно фамильярно себя веду, но можно мне посидеть так еще минуту?       Вместо ответа ее обняли теплые руки, притягивая ближе. L погладил Наоми по спине, по волосам, так, как мог бы гладить друг или брат, утешая.       — Почему ты спрашиваешь разрешения? — тихо спросил он. — Разве мы не друзья?       Наоми кивнула. Ее нос ткнулся прямо в шею L, не прикрытую тканью свитера.       — Ты же соврал Ягами? — спросила она. — Соврал, что подозреваешь его семью только на десять процентов или даже на пять?       — Соврал, — L снова погладил ее по спине. — На самом деле я подозреваю его сына на девяносто два процента. Но нужно это доказать… и я докажу. Я докажу, Наоми, обещаю.       Он не видел ее лица, но был уверен, что по ее щекам снова потекли слезы.