9. Горький шоколад

      Длинные столешницы блестели под холодным светом встроенных LED-панелей. Утренний свет в узком окне под потолком сливался с голубоватым сиянием индикаторов приборов, и в полумраке пар от кастрюль казался туманом.       Все необходимое Наоми обнаружила в холодильнике — иногда ей казалось, что в штабе L есть все сладости мира, и эти запасы неиссякаемы. Даже не пришлось выбирать — она нашла и элитный немецкий марципан, и сливочную карамель, и шоколадные тарталетки.       Это было исключительно в знак благодарности и ничего кроме. L спас ей жизнь, дал ей убежище, с конца декабря она существовала за его счет, и не привыкла чувствовать себя обязанной, а шоколад на Валентина — меньшее, что можно сделать взамен. Наконец, Наоми хотелось просто занять чем-то руки, чтобы не вспоминать, как проводила этот день раньше.       Воспоминания тут же навязчиво полезли в голову.       Рей не признавал четырнадцатое февраля днем исключительно для мужчин; он был лишь наполовину японцем и вырос в Штатах, а там поздравлять с днем святого Валентина было принято тех, кого любишь, вне зависимости от пола, так что Наоми тоже получала свой подарок. В прошлом году это был редкий сорт кофе в зернах; он нашел крафтовую обжарку и преподнес в жестяной банке с выгравированной датой их знакомства. К кофе прилагалась черная термокружка, которая идеально помещалась в подстаканник ее машины.       В позапрошлом году это был парфюм с нотой ириса от Prada, и изящная брошь из антикварного серебра, которую он нашел на блошином рынке в Пасадене. Три года назад — помада классического красного цвета, охлаждающий роллер для глаз и плитка шоколада с 85% какао.       Рей всегда знал, что ей понравится. Подруги Наоми смеялись, что удобно встречаться со спецагентом — он вычисляет ее вкусы так же, как вычисляет преступников. Впрочем, сама Наоми тоже так умела, и насчет нее они шутили так же… а теперь они думали, что она мертва. Может, в ее день рождения они встретились все вместе или навестили ее родителей…       Родители… Думать о них было еще хуже, чем о Рее. Рей, по крайней мере, уже о ней не волновался.       Наоми встряхнула головой, заставляя себя сосредоточиться на марципане. Заморачиваться со сложными десертами она не стала — в теории, у нее могло получиться, но это был риск, потому что обычно она не готовила ничего, сложнее омлета, тостов и мисо, а переводить продукты и тратить время зря не хотелось. Все должно было быть просто.       Отщипнув кусочек от марципановой массы, Наоми обваляла его в какао-порошке, формируя шарик, и посыпала сахарной пудрой. Быстро, вкусно, стильно, минималистично и никакой глазури, которая могла бы потрескаться.       …в последний раз она ела марципаны с Хару. Хару была ее подругой — до сих пор была, просто теперь верила, что Наоми лежит где-то на дне Гудзона. В тот день они зашли в маленькую кондитерскую на окраине Лос-Анджелеса, Хару заказала огромный латте и смеялась над тем, что Наоми выбирает конфеты с поистине детским восторгом.       Хару, наверное, плакала, когда узнала о ее смерти.       Наоми сердито фыркнула, отщипывая от сладкой массы следующий кусочек. Да, Хару плакала. Все плакали. И что? Это было необходимо. Если бы она не скрылась, они бы оплакивали ее не без оснований. Это часть работы спецагента.       Кстати, о смерти.       Если допустить, что L был прав, и шинигами — мужского пола… насколько было бы уместно сегодня оставить ему не просто два яблока, но и что-то еще? Не с намеком на чувства, конечно, а так… как благодарность?       Наоми должна была ненавидеть это существо — именно из-за него Лайт получил способность убивать людей через тетрадь, так что косвенно шинигами был причастен к смерти Рея, и все же… ненависти в ней не было. Сам по себе шинигами не убивал никого. Если кто-то забывает на вечеринке бутылку лимонада с наркотиком, и кто-то пьет из этой бутылки — виноват тот, кто забыл, но если кто-то оставляет на той же вечеринке заряженное ружье, а другой из него стреляет… виноваты уже оба.       Хотя — если тот, кто стреляет, делает это не случайно, а с искренним желанием убить, вина однозначно на нем.       Тетрадь Смерти была как это ружье. Наоми не знала подробностей того, как именно шинигами связался с Лайтом, но если сопоставить все факторы — бессмертному существу было скучно, Тетрадь оказалась у школьника, шинигами не мешал ему и не помогал, а потом начал буквально сотрудничать со следствием — Наоми предполагала, что либо бог смерти выбрал Лайта, как отличника и сына полицейского (но потом, видимо, начал в нем разочаровываться), либо сам Лайт как-то нашел способ связаться с ним (возможно, против воли самого шинигами), либо же это была случайность.       Лайт хотел убить Рея, чтобы избавиться от свидетеля. Шинигами, если и был там, оставался наблюдателем.       И наконец, как ненавидеть нечто настолько… необъяснимое? Это почти то же самое, что злиться на океан, потому что в нем можно утонуть.       Ненависть вообще была слишком разрушительным чувством. Даже к Лайту Наоми на данный момент не испытывала ничего настолько сильного. Да, она хотела доказать его вину, да, она хотела увидеть его на виселице, да, она бы ни капли не расстроилась, если бы его по пути в школу сбила машина, но ее все-таки не трясло от злости всякий раз, когда она его видела.       Закончив с марципанами, Наоми принялась за карамель — тоже ничего сверхъестественного: подогреть в микроволновке, потом залить в пустые тарталетки и прикрыть сверху кусочком шоколада. Тягучая золотистая масса начала пузыриться, благоухая жженым сахаром.       Карамель она в последний раз ела вчера, но до того — в прошлой жизни — другая подруга, Энн, вытащила ее в небольшую кондитерскую за пару месяцев до того, как Наоми улетела в Токио, и заказала огромные порции карамельного попкорна. В отличие от Наоми, Энн была шумной и вечно влюбленной в очередного непризнанного художника…       …и Энн точно рыдала, узнав о ее самоубийстве.       Да какого черта.       Наоми резче, чем стоило, накрыла квадратиком шоколада очередную тарталетку. Она же думала о другом, с чего в голову снова полезли подруги?       Шинигами. 94% вероятности — он мужского пола. Сделать для него что-то шоколадное не вариант; Лайт сообщал «боги смерти едят только яблоки»; это могло не быть правдой, но если это была ложь, то звучала такая ложь слишком поэтично. Лайт не казался ей похожим на поэта, значит, это была правда. Другой информации у нее все равно не было и Наоми исходила из того, что имела.       Значит, яблоки. Вырезать на них сердечки? Господи, какой идиотизм, шинигами мгновенно в ней разочаруется и будет прав. Просто яблоки, как обычно, но…       Оригами? Та бабочка ему вроде бы понравилась, хотя она сгорела, но сгорела, потому что таким образом бог смерти пытался сказать, что Тетрадь убивает. Оригами — это оригинально. Только уже не бабочка, а что-то еще… может, ликорис? Нет, это сложный цветок… лучше хризантему. Это не так сложно, как ликорис, и тоже символизирует смерть, если она белая. Но лучше, чтобы она была черной — это более оригинально. Черная хризантема. Красное яблоко, дольки другого вокруг, как лепестки, и рядом — этот бумажный цветок.       Наоми накрыла кусочком шоколада последнюю тарталетку и придирчиво осмотрела творение своих рук. На то великолепное кондитерское сооружение из лимонной глазури и черники эти конфеты даже отдаленно не были похожи, но она никогда и не претендовала на звание мастер-шефа. Теперь… как это все вручить?       С долей растерянности она поняла, что у нее катастрофически мало опыта. В школе ей было не до парней, в университете она встретила Рея, а с Реем все было просто — она не продумывала детали вроде «что сказать». Наоми даже не заметила, как все произошло. Будто вошла в аудиторию еще не будучи с ним знакомой, а вышла уже с помолвочным кольцом на пальце.       Ладно, L все равно не обычный парень, и это не попытка флирта. Это благодарность, так что и звучать должно, как благодарность.       Или просто подойти молча, и он сам за пять секунд все интерпретирует.       Наоми сложила конфеты в заранее заготовленную коробочку и сделала себе кофе. Как только отпила — в дверном проеме показался L и замер в своей характерной сутулой позе, засунув большие пальцы в карманы джинсов.       — Судя по запаху, концентрация сахарозы в этом помещении превысила норму в шесть раз, — сказал он, рассматривая конфеты.       Обхватив чашку ладонями, Наоми оперлась поясницей о край стола.       L подошел ближе, щурясь на тарталетки так подозрительно, как криминалист на улики на месте преступления.       — Вероятность того, что это предназначено для Ватари, составляет менее трех процентов — он предпочитает классическую выпечку. Вероятность того, что ты приготовила это для собственного потребления в таком объеме, также крайне мала, учитывая твой индекс массы тела и привычку к более горьким продуктам. Следовательно, — он перевел взгляд на Наоми, — это… материализованная форма признательности.       Она кивнула.       — Твои попытки… выразить признательность через углеводы… они… — видимо, чтобы не продолжать фразу, L схватил одну конфету и замолчал, сосредоточенно пережевывая. Кончики его ушей стали отчетливо розовыми.       Наоми отпила кофе, чтобы не сорваться на смешок.       — С точки зрения биологии, это лучший стимул для коры головного мозга. Но с точки зрения… социальной динамики… — в лицо ей L не смотрел, поднимая взгляд куда-то за ее плечо.       Он что, стеснялся?..       В первые дни у Наоми были какие-то странные выводы насчет эмоций как L, так и своих собственных, но теперь она этим выводам не доверяла — на почве потери в голове у нее был полный хаос. Но когда она начала мыслить более трезво…       Например, три дня назад он ревновал к шинигами — во всяком случае, это было очень похоже на ревность. И этот аметист на день рождения, и торт именно с лимонами, потому что она когда-то упоминала лимоны, и это зависание прямо сейчас… с другой стороны, до ее появления он вроде бы вообще не контактировал с людьми близко, кроме Ватари.       С еще одной другой стороны, Наоми была привлекательной девушкой и вела себя дружелюбно, и в условиях длительной эмоциональной депривации для L было более чем естественно начать испытывать к ней симпатию.       L резко развернулся на пятках, подхватил тарелку, и, сутулясь сильнее прежнего, направился к выходу с кухни.       — Я съем это в мониторной, — бросил он через плечо, ускоряя шаг. — Там… уровень освещения лучше подходит для дегустации. И… спасибо. Вероятность того, что мне это было нужно, составляла сто процентов.       На этом он почти выбежал из кухни, чуть не споткнувшись о порог.       Наоми спрятала улыбку в чашке кофе: величайший детектив мира только что потерпел сокрушительное поражение от десяти граммов миндальной пасты.       Теперь — яблоки и хризантема.       Почему-то ее не покидало странное чувство, что это какое-то сюрреалистичное свидание сразу с двумя… существами; один — гений-невидимка, второй — монстр из легенд. Один подарил ей кристалл, второй — информацию. Это звучало как полный абсурд даже в мыслях, но думать об этом было приятнее, чем о том, как все, кто ее знал, оплакивают ее несуществующий труп в Гудзоне.       Взяв черный листок бумаги, Наоми сложила хризантему. Одно яблоко, как и собиралась, поставила в центре на блюдце, ломтики второго нарезала и выложила вокруг, а цветок, немного подумав, поместила сверху.       Вдруг блюдце на столе мелко задрожало, долька яблока сама по себе приподнялась в воздух и исчезла в пустоте с громким хрустом. Хризантема слегка качнулась, будто кто-то тронул ее пальцем. Наоми невольно вздрогнула, но от неожиданности, а не от страха.       — Я даже не знаю, как тебя называть, — сказала она в пустоту. — То есть… я не хочу специально выяснять твое имя, если это засекреченная информация, но если называть тебя просто «шинигами»… это же все равно что называть каждого человека — «человек». Это неудобно.       Теперь задрожали стаканы на полке — будто кто-то смеялся, и следом на стене начали появляться буквы. Судя по тому, как шинигами царапал изображения на яблоках, у него были когти, но имя он не выцарапывал — вместо этого белая плитка постепенно покрывалась тонким инеем, сливающимся в одно слово.       «Р Ю К»       — Рюк, — повторила она. — Хорошо. Приятно познакомиться, Рюк.

***

      L смотрел, как Наоми на центральном мониторе складывала черную бумагу, и чувствовал что-то совершенно непонятное. Или понятное, но это было абсолютно иррационально.       Это был шинигами. Это было невидимое существо. То, что Наоми нарезала ему яблоки, было… как если бы она кормила кота или собаку.       Но, несмотря на все равно L почему-то хотелось спросить, почему она это делает, если он, L, ее союзник, а этот — просто скучающее чудовище?       …или не чудовище?       Его же никто не видел. Ни сам L, ни Наоми — если бы она видела, она бы рассказала. Что, если однажды этот шинигами покажется ей, и будет выглядеть… как человек? Загадочный и даже… притягательный?       Эта мысль была глупой и недостойной, но…       Когда Наоми вернулась, L бешено стучал пальцами по клавиатуре, открывая и закрывая окна с данными, которые явно не были приоритетными.       — Ты закончила свои… подношения? — спросил он.       Наоми остановилась в дверях, глядя на его спину. Звучало это как-то… странно.       — Да, — осторожно сказала она, садясь в кресло.       L резко прекратил печатать и повернул голову к ней, держа в руке последнюю марципановую конфету так, словно это была улика в деле об убийстве.       — Значит, у вас теперь общие секреты, — произнес он. — Ты нарезаешь ему фрукты так, словно это высокая кухня, и тратишь на бумажную хризантему столько же времени, сколько потратила на выбор карамели для меня.       Стоп, что?       — Подожди-подожди, — Наоми подняла руки. — Ты сейчас серьезно?       — Ты тратишь на него ресурсы, которые в нашей ситуации ограничены, — не унимался L, уставившись уже в монитор. — Время. Внимание. Это избыточно. Для шинигами достаточно было бы бросить целое яблоко на пол, и он бы его съел, а ты создала композицию.       Это что… он ревновал ее к божеству смерти?       Ситуация достигла критического уровня абсурда. Наоми не знала, злиться или смеяться.       — Хризантема была лишней, — буркнул L, доедая конфету так быстро, будто ее сейчас тоже могли забрать и отдать в угол кухни. — Хватило бы четверти яблока. Хризантема — это уже… индивидуальный подход.       — Хризантема — цветок смерти, — возразила она. — Это символика.       — Смерть не нуждается в цветах, — проворчал L. — К тому же, хризантема — это слишком… многослойно. Если ты хотела подчеркнуть его природу, могла бы просто оставить пустую тарелку, что было бы куда более точным символом небытия. Но ты потратила бумагу и время на сгибы. Это был акт творчества, а творчество — это форма привязанности.       Наоми ощутила себя в ловушке, причем в ловушке совершенно идиотской. Если попытаться оправдываться, что ее подарок шинигами ничего не значил (это само по себе звучало как бред), шинигами, который, возможно, наблюдает за ними, может обидеться. Если сказать нечто вроде «Ты ревнуешь?» — обидеться может уже L. Обижать шинигами могло быть опасно, а L… просто не хотелось обижать. Но как тогда?       В итоге Наоми решила просто молчать.       — Впрочем… — начал L через минуту, звуча почти назидательно. — Если проанализировать химический состав и энергозатраты, становится очевидно, что марципан и карамель требовали не только времени, но и сознательного контроля температур и текстур. Яблоко же — это необработанное сырье, а нарезка фрукта — механическое действие. Даже с учетом оригами… оригами — это геометрия. Ты просто применила свои навыки структурного мышления к бумаге. Это была тренировка моторики, а не эмоциональный порыв.       Наоми продолжала молчать — уже не только ради того, чтобы сохранить лицо и никого не обидеть, но и просто чтобы не рассмеяться.       — Следовательно, — заключил L, — мой подарок был результатом сложного синтеза, в то время как подношение для… — он кивнул в сторону двери, — …для этого субъекта было лишь побочным продуктом вежливости. Принимая во внимание разницу в калорийности и сложности исполнения, я готов признать, что мой подарок превосходит подарок для… нашего гостя по всем ключевым параметрам на 84%.       На этом он наконец-то расслабился. Наоми мысленно заулыбалась; тактика молчания была лучшей — он сам себя убедил, сам выстроил доказательную базу и сам же вынес вердикт в свою пользу.

***

      Рюк сидел на корточках прямо на одном из серверов — там, где было потеплее — грыз последнее яблоко и переводил взгляд с Наоми на L. Спектакль, разворачивающийся перед его глазами за последние месяцы, внезапно сменил жанр с мрачного детектива на психологический фарс.       Люди были такими забавными. Лайт был интересен, когда убивал, но эти двое… Это же был совершенно новый уровень шоу.       С одной стороны, в Рюке проснулось нечто вроде собственнического азарта, так как эта женщина (Мисора Наоми, ее звали Наоми, он запомнил) была уникальной. Она не только не испугалась его, но и начала вести с ним диалог на языке эстетики и поэзии, а Рюк, как бы ни дурачился, мог оценить такие вещи по достоинству. Сначала — предсмертная записка со стихами Лорки (чертовски стильный ход), потом — каждый день угощения в виде нарезанных яблок, теперь — черная хризантема…       Она была его находкой, и потому он спрятал ее лицо от Лайта, и поэтому видеть, как какой-то лохматый человек в мятой футболке, который не мог даже нормально сидеть на стуле, пытается приватизировать ее внимание, было почти оскорбительно.       Но с другой стороны… наблюдать за тем, как величайший интеллект планеты ревнует и буксует на элементарных человеческих эмоциях, было бесценно. Рюк подумал, что если бы Наоми сказала, что хризантема заняла у нее целый час вдохновения, у L просто взорвался бы мозг.       Ставки мгновенно выросли. Теперь дело было не только в том, кто окажется умнее — Лайт или L, теперь вопрос был и в том, сможет ли Наоми удержать баланс в треугольнике, где один парень — живой гений-социопат, а второй — бог смерти.       Может, тоже что-то подарить ей?       Рюк наклонил голову, глядя, как Наоми печатает что-то на клавиатуре, и прислушался к ее ауре, уловив запах кофе, бумаги, старой библиотеки и воздуха после дождя. Она родилась под знаком Водолея, в год Огненного Дракона, у нее была вторая группа крови, и, судя по этому сочетанию, ей должны были нравиться не приторные зефирки L (или не только), а нечто более… горькое.

***

      На следующее утро, войдя на кухню, Наоми сразу увидела некий неопознанный объект рядом с кофемашиной. Обычно там ничего не лежало, и сначала она по привычке насторожилась, но, когда подошла ближе, убедилась, что это не что-то опасное.       Это была плитка шоколада в черной картонной упаковке с золотым тиснением: «Cacao Noir 99% — Special Selection».       Наоми моргнула, прогоняя остатки сна. Девяносто девять процентов какао? L такое не ел. Ватари? Ватари не оставлял на кухне (и где-либо еще) никаких личных вещей, включая продукты. Больше доступа в штаб ни у кого не было.       Хотя… был один вариант, но на грани абсурда.       Рядом с шоколадкой лежал клочок черной бумаги — такой же, из какой она вчера складывала хризантему, а на нем белым карандашом выведена надпись «noche del alma para siempre oscura».       …стоп. Серьезно? L бы не оставлял ей стихи Лорки, L знает, что это ее код для шинигами, значит…       — Рюк? — тихо спросила Наоми у пустоты. — Ты решил меня… угостить?       По ее позвоночнику пробежала ледяная волна. Тень на стене удлинилась, исказилась, и костлявые пальцы скользнули по кафелю, указывая на шоколад. Плитка сама собой поднялась в воздух, зависла на уровне ее глаз и разломилась пополам.       — Спасибо, — протянула Наоми, взяв одну половину. — Это очень… мило. И очень кстати.       Возможно, было не совсем правильно есть такое — насколько она знала, пища в загробном мире была точкой невозврата. Если съесть что-то в царстве смерти, останешься там навсегда. Но… она же ела не в царстве смерти. И шоколад не был пищей духов — обычный шоколад из магазина.       Она и так была почти на грани, жива, но официально мертва. Плевать. Наоми откусила кусочек плитки и с удовольствием сощурилась, ощутив, как горечь тает на языке.       L вошел на кухню за ней, потирая глаза, и сразу замер, зафиксировав на столе несанкционированный десерт.       — Концентрация какао 99%… — пробормотал он, подходя ближе и подозрительно щурясь. — Наоми, я не давал Ватари распоряжений на закупку продуктов, чей гликемический индекс стремится к нулю. Это… статистически бесполезная трата средств. Откуда это здесь?       Наоми показала ему записку. Брови L взлетели вверх.       — Испанский? Стиль написания букв не соответствует ни твоему почерку, ни почерку Ватари… Ты хочешь сказать, что этот… субъект занимается международной логистикой кондитерских изделий?       — Похоже на то, — улыбнулась она. — Это мило с его стороны, правда?       — Это не мило! — почти воскликнул L. — Это классическая схема вербовки! Он тебя подкупает! И потом, откуда это взялось? Ватари не совершал транзакций. Значит, он это вообще украл!       Наоми совершенно спокойно съела еще кусочек шоколада.       — Ты что, действительно такое любишь? — он посмотрел на нее так, будто она жевала битое стекло.       Она так же спокойно кивнула.       — Он изучает твои вкусы, — зашептал L, сузив глаза. — Он собирает на тебя досье. Это психологический анализ! Это… это опасно! Если он знает, что тебе нравится горький шоколад, значит, понимает твой характер!       Мысленно улыбнувшись, Наоми отломила еще квадратик от плитки.       Это было абсолютно иррационально. L был способен раскрывать сложнейшие преступления, но прямо сейчас у него в голове лихорадочно вертелась одна-единственная информация:       «Он. Ее. Угостил».       Он — величайший детектив, он обеспечил ей безопасность, но он кормил ее тем, что любил сам, а это невидимое чудовище каким-то образом догадалось (или почувствовало), что Наоми нравится… горькое?       — Ватари! — L резко развернулся на пятках, выхватывая телефон. — Ватари, немедленно свяжись с лучшими шоколатье Швейцарии и Бельгии! Мне нужны образцы с содержанием какао 99.5, 99.7 и ровно 100%. И найди сорт, который растет только на высокогорьях!       Наоми чуть не поперхнулась.       L обернулся к ней.       — Я докажу, что мой шоколад будет… — он запнулся, подыскивая слово, похоже, ища нечто, что не звучало бы так ревниво, — …более уместным!       На этом он почти выбежал прочь.       Наоми покачала головой, пытаясь переварить происходящее: это что только что было — L собирался… переплюнуть шоколадку от шинигами?       В углу кухни под потолком послышался тихий смех.