17. Пончики с черникой

      Если бы Наоми не знала, что Лайт — массовый убийца, она бы, возможно, даже почувствовала к нему профессиональное уважение.       Лайт пахал, как проклятый — он был гением, но даже гений должен писать конспекты, сдавать домашние работы и готовиться к семинарам, если хочет поддерживать маску идеального студента Тодай. Выглядел он, как обычно, безупречно, но под глазами у него появились тени — он часами сидел за столом, обложившись учебниками, и записывал лекции по гражданскому праву с такой интенсивностью, будто от этого зависела его жизнь (в каком-то смысле так и было).       L мастерски нагнетал обстановку — то анонимное сообщение в чате, то странный звонок, который обрывался сразу после ответа, то статья в газете, написанная так, будто автор знал личные привычки Киры. Это заставляло Лайта постоянно оглядываться через плечо, проверяя, не следит ли за ним тень. Еще он стал чаще проверять замок на двери, регулярно пересчитывал количество листов в своих тетрадях и иногда резко оборачивался на пустой угол комнаты, где мог сидеть Рюк.       Вечерами он общался с Миюки, все больше проникаясь к ней теплом. Наоми подогревала его чувство особенности, заставляла его чувствовать себя избранным, держалась на грани флирта — не пыталась кокетничать явно, но между строк каждого ее сообщения читался искренний восторг. Кроме руны Соулу, она нарисовала для него еще одну картину, уже по собственной инициативе — тот самый сладкий дождь, о котором якобы мечтала. Разноцветные капли, падающие с неба, и двое под зонтом, яркой белизной выделяющиеся среди рисунка, что было очевидной отсылкой на его постоянно повторяющиеся тезисы «мы с тобой вне серой массы».       При виде L Наоми уже не хотелось спрятаться в ванной или улететь в Кабо-Верде — она даже почти перестала прятать глаза.       Рюк же…       Наоми немного побаивалась, что шинигами перестанет оказывать ей знаки внимания — не потому, что хотела с ним как-то… заигрывать, просто… ей льстило само по себе расположение такого существа; кто еще похвастается знакомством с богом смерти? Но Рюк не перестал.       Наоборот, это перешло в новую стадию холодной войны.       После заколки Наоми нашла в своей чашке кольцо из темного метеоритного железа. Потом на ее столе в мониторной оказалось старинное издание стихов Лорки — внутри лежал пожелтевший чек из букинистической лавки в Киото, датированный сегодняшним числом; Рюк давал понять L, что тот не имеет права ворчать про кражу. Спустя еще день в сумке Наоми оказалась серебряная брошь в виде пера и распечатка страницы аукциона, где она была продана. После броши-пера Наоми нашла на клавиатуре засушенный четырехлистный клевер, запаянный в старинный медальон. Рядом лежала записка из антикварного магазина с пометкой «Оплачено найденной монетой в сто иен».       К сладостям теперь неизменно прилагались чеки: похоже, Рюк находил оброненные людьми монеты в парках или фонтанах, собирал их и оставлял на прилавке, дождавшись, когда продавец отвернется.       Или таскал деньги у Лайта. Насчет такой кражи Наоми не имела ничего против.       L воспринимал каждый чек от шинигами как личное оскорбление и старался его переиграть, соревнуясь в том числе в качестве и законности — если это был кристалл, то редчайший коллекционный образец с сертификатом, если сладость — то привезенная Ватари из крошечной кондитерской в Париже, существующей с XVIII века. В ответ на брошь с аукциона L заказал через Ватари подлинную рукопись одного из черновиков Лорки.       Сначала Наоми было стыдно, но потом внутри что-то щелкнуло. Какого черта? Она даже вслух говорила L, что считает Рюка другом, она не могла видеть шинигами, ревность была абсолютно иррациональной, и она просто махнула на это рукой. Повода для настоящей ревности она не давала. Если L хотел соперничать за ее внимание с тенью — зачем ему мешать? Зато потом она искренне радовалась его очередному подарку и он чувствовал себя рыцарем (а трата денег в его случае вообще не была проблемой).       В итоге, Наоми оказалась в центре сюрреалистичного любовного квадрата: к гениальному детективу и богу смерти добавился студент-убийца.       На мониторе мигнул значок нового сообщения.

      «Принцесса, знаешь, есть вещи, которые невозможно передать текстом. Я хотел бы услышать твой голос. Давай созвонимся сегодня? Только ты и я».

      L мгновенно перестал жевать эклер.       — Это выход за пределы допустимого, — пробормотал он. — Во-первых, вокальный анализ. Если ты заговоришь, Лайт зафиксирует твой тембр, интонации и акцент. Во-вторых, эмоциональный фон. В живом диалоге он считает твою реакцию быстрее, чем ты успеешь подумать. Скажи, что у тебя шторм и вышки связи упали.       Наоми посмотрела на монитор. Лайт уже вывел на дисплей телефона меню набора номера, ожидая лишь одного слова в чате — похоже, он даже не сомневался, что Миюки согласится.       — Пусть фиксирует, — отозвалась она, вынимая свой телефон. — Пусть что угодно фиксирует. Мне кажется, ты его слишком демонизируешь. То есть… он, конечно, давно должен болтаться в петле, но ты его воспринимаешь, как будто… он какой-то сверхъестественный. Он гений, он маньяк, но он уставший подросток, и может не анализировать мой акцент, а залипать просто на звучание голоса.       L бросил на Наоми почти умоляющий взгляд.       — Хотя бы не говори с ним слишком долго. У него… у него наверняка дешевый тарифный план, и связь оборвется на самом интересном месте.       Покачав головой, она подняла руки над клавиатурой, пару секунд подумала и написала:

«Я как раз вчера думала о том, как звучит твой голос, представляешь? Ты снова прочитал мои мысли, как ты это делаешь? Конечно, давай созвонимся! Какой у тебя номер?»

      L издал нечто среднее между стоном и протестующим шипением и схватился за голову.       На мониторе Лайт, увидев ответ, чуть не выронил свой Sony Ericsson и быстро принялся печатать.

«Это было неизбежно, принцесса. Между нами слишком много общего, чтобы это было случайностью. Записывай: +81-3-XXXX–XXXX. Я жду твоего звонка через пять минут. Не заставляй меня ждать вечность».

      Захлопнув раскладушку, он поправил прическу перед зеркалом и сел на кровать.       L сидел, забившись в угол кресла, и смотрел на телефон Наоми, как на кобру.       — Ватари выделил отдельный канал для записи, — пробурчал он, подтягивая колени к подбородку. — Мы зафиксируем все. Но, Наоми… не забывай, что это всего лишь роль. Пожалуйста. Он специально делает свой голос таким… располагающим.       Наоми кивнула, проверяя уровень заряда батареи, и набрала номер — с одной стороны, это было слишком быстро, с другой — она уже знала, что если долго к чему-то готовиться, может выйти хуже, чем мгновенная импровизация. Это был, похоже, тот самый момент.       В динамике раздались длинные гудки международной связи. Один… второй… На третьем трубку сняли.       — Алло? — раздался в трубке бархатный уверенный голос.       L почти до крови впился зубами в палец, не сводя глаз с Наоми.       — Алло, — мягким тоном произнесла она. — Это же Лайт-кун?       Лайт перехватил телефон поудобнее, прижимая раскладушку к уху. Он сидел спиной к камере, но Наоми видела его отражение в зеркале напротив — лицо у него стало сосредоточенным, но интонация оставалась безупречно теплой.       — Да, — произнес он. — Это Лайт. И должен признать, Офелия… твой голос звучит именно так, как я себе представлял. Скажи мне… чем ты сейчас занята? В Сиэтле сейчас ведь утро?       — Утро… — Наоми сделала вид, что сдерживает зевок и, чтобы звучало достовернее, на самом деле зажмурилась и потерла глаза. — Прости, я еще немного… сонная.       L смотрел на нее, не мигая. Она не была сонной. Она выспалась и только что выпила чашку кофе. Она играла, и… это выглядело очень… мило. Настолько мило, что ему захотелось немедленно прервать звонок и стереть Ягами из этой реальности.       — Тебе не за что извиняться. Значит, я… — Лайт еще понизил голос, — Я первый, с кем ты заговорила сегодня?       — Наверное… да, — ответила она с легкой хрипотцой. — Я еще даже не успела подойти к окну. Только телефон…       — Мне нравится эта мысль, — быстро отозвался Лайт. — Что твой день начался с меня. Не вставай пока. Расскажи… тебе что-нибудь снилось?       Говорить вслух было все-таки сложнее, чем переписываться. В переписке Миюки была персонажем, и Наоми писала текст так, как если бы писала книгу. Вслух ворковать с Лайтом становилось… неприятно; она была спецагентом, а не актрисой. Но роль играть было нужно, и Наоми посмотрела на L.       — Не помню, — немного небрежно протянула она. — Может, море… но когда я увидела твое сообщение, то забыла все сны. Думаю, это будет очень хороший день. А как твои дела?       L переклинило.       Это была ложь. Технически — необходимая, тактически — безупречная ложь. Наоми смотрела на него, L, но говорила с Лайтом, а ему хотелось вскочить, вырвать телефон и закричать в трубку, что первый, с кем она заговорила — это он, что это он принес ей сладости и смотрел, как она пьет кофе. Он, а не… этот!       Лайт самодовольно улыбнулся, глядя в окно.       — Мой день был… обычным. Университет, суета, люди, которые постоянно чего-то хотят. Но сейчас, когда я слышу твой голос… все это кажется неважным. Как будто я наконец-то вышел из шумной толпы в тихий сад. Но, — его голос стал серьезнее, — на самом деле, я много работаю. Стараюсь сделать так, чтобы мир вокруг стал хоть немного… упорядоченнее. Справедливее. Иногда это изматывает. Но такие моменты, как этот звонок, возвращают мне силы.       — О да, ты, должно быть, очень устал, — протянула Наоми, глядя на L. — Столько ответственности… Но всегда надо прилагать усилия, чтобы достичь цели, верно? А твоя цель… она очень… благородная.       L вздрогнул. Слова Наоми, произнесенные этим обволакивающим сонным тоном, предназначались Лайту по проводам, но ее почти обжигающий взгляд был прикован к нему. То есть, она говорила это… ему? L почувствовал себя так, словно Наоми гладила его по щеке, одновременно вонзая нож в Киру.       Лайт на секунду прикрыл глаза.       — Ты удивительно тонко это чувствуешь. Мало кто понимает, что усилия и результат стоят того, чтобы жертвовать… многим. Личным временем, спокойствием, а иногда и чем-то большим. Большинство людей слишком эгоистичны, чтобы думать о цели. Но слышать это от тебя… — его голос зазвучал почти нежно. — Это значит для меня больше, чем ты можешь себе представить.       — Не смущай меня, — проворчала Наоми.       Он тихо рассмеялся в трубку.       — Прости. Я не хотел тебя смущать, — и почти лукаво добавил, — Но ты так мило ворчишь, что я хочу смущать тебя чаще, просто чтобы слышать эту интонацию.       В смысле он хочет слышать эту интонацию чаще? Внутри L вскипела холодная ярость. Этот тон Наоми принадлежал ему! Это на него она ворчала! А теперь этот уникальный, принадлежащий только им двоим код Лайт беспардонно забирал себе, классифицируя как «милый»?       Ягами только что подписал себе окончательный смертный приговор.       Наоми глянула на Лайта на мониторе и по ее спине пробежал холодок. Он выглядел… нормальным? Обычный парень… много учится, болтает с девчонкой… в семье ему одиноко, друзей у него нет, а она намерена доказать его вину и отправить на казнь, и…       …стоп. Это ловушка. Он не обычный парень. Надо спровоцировать манипуляцию, чтобы самой себе это доказать.       — Мне стало немного… тревожно, — заговорила она тем же немного ворчливым, но теперь больше сбитым с толку и растерянным тоном. — Я… редко вот так открываюсь, а когда ты говоришь такие вещи… мне кажется, что я теряю контроль. Это… неправильно?       Обычный парень на такое смущение сказал бы что-то вроде: «Ой, извини, я не хотел напугать, давай просто общаться как раньше». Наоми скрестила пальцы, краем сознания боясь, что Лайт может действительно так сделать.       — Офелия, послушай меня внимательно, — Лайт мгновенно сменил тон, говоря почти гипнотически. — То, что ты чувствуешь — это не страх. Это освобождение. Ты боишься не меня, а того, насколько тебе со мной… правильно. Не закрывайся. Ты ведь сама сказала — это будет хороший день. Не позволяй сомнениям разрушить то, что мы только что создали. Ты ведь доверяешь своим чувствам, правда?       Наоми испытала искреннее облегчение — вот оно. Манипуляция. Он не извиняется, он ее перенастраивает, пытается вызвать чувство вины и упирает на ее доверие к себе же самой.       L впился пальцами в подлокотники кресла. Это было безупречно. Она давала ему иллюзию доминирования, зная, что для Лайта контроль — это самый мощный наркотик. Но… это выглядело слишком… достоверно. И L знал, что она никогда не теряет контроль! Черт возьми, это Мисора Наоми, она заставила бога смерти приносить ей чеки из антикварных лавок!       А этот проклятый Лайт с его дешевыми манипуляциями! Это же газлайтинг чистой воды. «Не бойся меня, бойся своих чувств» — серьезно? Ужасно предсказуемо, просто классика из учебника по психологии маньяков-нарциссов. Но он говорил это с такой нежностью и действительно верил, что обладает ею в этот момент, и L ненавидел Лайта сейчас так сильно, как никогда раньше, и совсем не потому, что тот был убийцей.       — Да… — ответила Наоми. — Наверное, ты прав. Ты всегда так легко находишь объяснение всему, что я чувствую. Это… приятно.       L резко откинулся на спинку кресла и накрыл лицо ладонью. Она издевалась. Она издевалась над Лайтом, но ему казалось, что над ним, потому что он чувствовал себя так, будто это он — третий лишний в этом разговоре.       Лайт на мониторе улыбнулся шире.       — Вот видишь. Тебе просто нужно было, чтобы кто-то сильный подтвердил то, что ты и так знаешь. Не бойся терять контроль со мной. Со мной ты в полной безопасности.       L снова впился зубами в палец — какая ирония, смертник обещал безопасность палачу. Но почему тогда он ревновал к этой иллюзии?       Наоми закатила глаза. Безопасность. Конечно. Зато ее совесть была снова чиста, и теперь нужно было закрепить эффект, подтверждая, что она чувствует именно то, чего он хочет.       Чтобы было проще, она снова посмотрела на L.       — Я действительно чувствую себя спокойно. Может, именно это меня и тревожит.       L замер, перестав грызть палец и медленно опуская руку на подлокотник кресла.       — Не бойся этого спокойствия, — Лайт продолжил говорить так же гипнотически. — Это единственное настоящее чувство во вселенной, полной лжи.       — Наверное, ты прав, — Наоми по-настоящему нежно улыбнулась; видеть ее улыбку Кира не мог, но мог почувствовать в тоне голоса. Смотрела она все так же только на L.       L застыл. Наоми почти видела вычисления в его голове: «Она говорит это Кире» + «Она смотрит так на меня» = Error.       — Расскажи мне… — зашел Лайт на новый виток, — если бы мы оказались в том тихом саду, о котором я говорил… что бы ты хотела мне сказать? Не словами в мониторе, а вот так… глядя в глаза?       Наоми вскинула бровь. Вечер начинал быть томным? Они дошли до фантазий в садах? Теперь он намеренно ставил ее в позицию, где она должна фантазировать о близости с ним?       Что ж.       — Я бы сказала, — она замолчала ровно настолько, насколько положено смущенной студентке, и все еще глядя на L, — что… в моей жизни такого никогда не было. Такого… понимания. И что это слишком быстро, но в то же время… прямо сейчас я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.       У L подкосились ноги, хотя он сидел, и мир за пределами взгляда Наоми просто перестал существовать. Она же снова говорила это ему. Каждое слово она говорила именно ему. Она прямо сейчас признавалась ему в любви по открытому каналу связи с серийным убийцей, используя Киру как передатчик для своих чувств, и это было невыносимо прекрасно.       Лайт замер на другом конце провода. L невольно опустил взгляд на ее губы. Наоми стало странно настолько, что захотелось бросить трубку и рассмеяться, закрыв лицо руками.       — Я тоже не хочу, — заговорил Кира. — Поверь, я сделаю все, чтобы этот сад стал нашей реальностью. Ты даже не представляешь, на что я способен ради того, что считаю… своим.       Ого, он уже почти прямо заявляет, что считает ее своей? Ничего себе, как у него все быстро развивается. И он начал раздавать обещания. Что для него значили эти обещания? Он начнет действовать активнее? Она же как раз прекрасно представляла, на что этот мерзавец способен.       L резко выпрямился в кресле, глядя уже по-настоящему дико. Он назвал ее своей? Это ничтожество с тетрадкой посмело претендовать на женщину, чью жизнь разрушило, даже не зная ее имени? Он назвал своим то, что L вырвал из лап смерти и что теперь было единственным смыслом его существования?       Кира не доживет до окончания срока в полгода, с ледяной ясностью осознал L. То, что он только что произнес, сократило его жизнь до абсолютного минимума.       Пока Наоми придумывала, что бы такого сказать в ответ, Лайт на экране бросил мимолетный взгляд на дисплей телефона и в его глазах вспыхнула холодная ярость. Похоже, божественный сценарий столкнулся с чем-то крайне приземленным.       — Офелия… — Лайт сделал голос более приглушенным, будто ему могли помешать. — Я бы хотел слушать тебя все твое утро, но мне пора. У меня уже глубокая ночь, и я слышу, как отец возвращается домой. Моя семья… они не поймут этого звонка. Ты же знаешь, как важно сохранять наше пространство только для нас двоих. Просто знай, что пока ты пьешь свой кофе, где-то на другом конце мира я буду думать о том, что ты сказала, что не хочешь, чтобы это заканчивалось. Мы продолжим… очень скоро.       Не дожидаясь ее ответа, он нажал кнопку отбоя и резко отнял телефон от уха, глядя на Sony Ericsson так, словно этот кусок пластика только что совершил государственную измену. Потом со щелчком захлопнул раскладушку, швырнул на кровать (не слишком сильно, чтобы не разбить, но достаточно резко, чтобы показать гнев) и направился к выходу.       У бога нового мира закончились деньги на счету и он закруглил фразу ровно за 1,5 секунды до того, как система сбросила бы вызов.       L медленно моргнул, словно выходя из глубокого наркоза.       Наоми опустила телефон от уха.       Что она только что сказала? Что. Она. Только. Что. Сказала?!       Кто тянул ее за язык? Ну кто? Нет, ладно, говорить она могла что угодно, но она же говорила это ему! Это так и выглядело! И он понял все правильно!       Боже, почему она не смотрела на пончики? Она же любит пончики, вот и рассказывала бы им о чувствах! Это была бы не измена!       — Наоми, — пробормотал L.       Наоми запаниковала. Если она сейчас убежит — это будет обидно. Она бы на его месте обиделась. Если спрячется под стол — это будет странно. Если останется здесь — он может сказать что-то такое, что ее траур опять пошатнется, и тогда она будет гореть в Аду.       Надо сказать что-то серьезно-аналитическое. Очень серьезное, тоном агента ФБР.       Нет, она посыплется на втором слове. Лучше разыграть обморок.       Нет, тогда он начнет приводить ее в чувство и вызывать ей врача. Это будет физический контакт со 100% вероятности. Очень плохая идея. Лучше начать смеяться и бурно обсуждать злость Лайта на деньги и телефон.       Нет, это будет звучать как истерика.       — Молчи! — не выдержав, Наоми вскочила со стула, хотя L пока ничего и не сказал. — Просто молчи! Я работала! Это стратегия! Он повелся, ты видел, как он поплыл, так что… я сыграла как по нотам, ясно?!       L закрыл рот и поднял пустые ладони в жесте мирных переговоров, мысленно обрабатывая информацию. Это защитная реакция типа гнев/отрицание. Степень искренности отрицания: крайне низкая. Нужно перейти в тактическое отступление, потому что иначе Наоми может улететь в Тибет прямо через закрытое окно.       — Да, — произнес он, делая голос максимально бесцветным. — Стратегия. Я зафиксировал. Коэффициент доверия объекта увеличился на 45%. Твоя игра… была безупречной. Как по нотам. До минорная соната. Очень… профессионально.       Наоми вспыхнула. L медленно начал обходить стол, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть ее окончательно, но у двери остановился и, не поворачивая головы, пробормотал:       — Но если это — стратегия, то вероятность того, что я должен был чувствовать себя так, будто в меня ударила молния, должна была быть равна нулю. А она не равна.       Наоми резко развернулась. Он тут же вскинул руку, пресекая ее возможный возглас:       — Молчу! Все. Иду за кофе. Тебе… пончик принести?       — С черникой, — проворчала она, сев обратно откинувшись на спинку кресла. — Два. Мне теперь придется съесть в два раза больше сладкого, чтобы прийти в себя. Только не смей улыбаться!       L замер в дверном проеме, быстро расшифровывая. Это значило: его присутствие и то, что произошло, выбили ее из колеи сильнее, чем она была готова признать, ей было страшно и неловко, но она принимала его заботу (пончики) и признавала, что между ними что-то происходит. А еще она просила его дать ей сохранить остатки лица, не делая этот момент слишком приторным, и не торжествовать свою победу слишком открыто, потому что ей и так некуда деться.       — Вероятность того, что я улыбаюсь, — произнес он абсолютно ровным голосом, — технически невозможно проверить, пока я стою к тебе спиной.       — У тебя даже спина улыбается, — буркнула Наоми. — Прекрати.       Физиологически улыбаться спиной было невозможно, значит, перевел L, ее нейронная сеть резонировала с его. Она только что признала, что чувствует его кожей.       — Я принесу три, — сказал он, сделав шаг в коридор.       — Четыре! — крикнула Наоми вслед. — И шоколадку!

***

      Внутри L все пело.       Наоми слишком мило ворчала, Лайту утерли нос, и через полгода… через сто восемьдесят два дня это будет… по-настоящему.       …стоп.       По-настоящему.       Вместе с торжеством и умилением его накрыл системный коллапс — прямо на кухне рядом с коробкой пончиков и чайником.       Нет, он и раньше понимал логическое завершение этого пути, но все равно до сих пор это все было… как будто интеллектуальной игрой, стратегией, метафорами про кристаллы и пончики, а теперь…       Через полгода он на самом деле ее коснется? Он же с самого начала этого хотел. Очень сильно. И в теории знал все: гормональные циклы, зоны чувствительности, механику процесса. Но на практике… С ней…       Представив себе поцелуй, L внезапно понял, что понятия не имеет, что делать с руками. Куда их деть? Сжать в кулаки? Положить ей на плечи? На талию? А если он нажмет слишком сильно? Или слишком слабо?       А если ей не понравится? Если она сравнит… с Реем? Рей наверняка знал, как обнимать, как шептать на ухо, как… L почувствовал себя инопланетянином, пытающимся имитировать человеческую близость. Он сутулится, сидит на корточках и ест только сахар. Вероятность того, что он был эстетически непригоден для… близости с женщиной уровня Наоми, составляла 99,8%. Вероятность разочарования Наоми через полгода была критической.       — L? — Ватари осторожно заглянул на кухню. — Вы держите чайник над пончиками уже три минуты. Вода остывает.       L вздрогнул, чуть не уронив чайник.       — Ватари… — прошептал он, не оборачиваясь. — Скажи мне… теоретически… насколько сложно для человека… изменить свою… сенсорную архитектуру?       — Простите?       — Забудь. Просто… — L судорожно схватил пятый пончик. — Купи учебник по… по бальным танцам. И по этикету. И… и по физиологии кожных покровов.       Нет, учебники не помогут. Тут нужны… данные. Но он не мог собрать данные на Наоми, не напугав ее.       Спокойно. В запасе есть сто восемьдесят два дня. За это время можно выучить мертвый язык или построить небоскреб. Он просто должен… подготовиться.       Да как к такому подготовиться?       Наоми говорила, что интеллект — это самое сексуальное, а он не знал, куда деть локти и боялся коснуться ее руки без предварительного расчета траектории.       L начал лихорадочно перебирать пончики, раскладывая по цветам.       Так. Спокойно. Он просто должен подойти к этому как к самому сложному делу в жизни. Ему нужны… тренировки?       О нет, с кем? С подушкой? Подушка не Наоми. Никто не Наоми.       А если ей нравятся только такие мужчины, как Рей? Стандартно маскулинные, которые носят безупречные костюмы и классические стрижки? Рей не сидел на стуле, подтянув колени к подбородку, не имел дефицита витамина D и не ел сироп ложками.       Ладно, он не Рей, но вероятность того, что он способен обезвредить противника быстрее среднестатистического агента ФБР, составляла 97%. Он был вполне спортивен, просто под широкой кофтой этого не было видно. И она сама говорила, что у L отличные исходные данные, то есть, она уже дала ему высокую оценку.             Если бы она тогда просто хотела, чтобы он распугивал поклонниц Лайта, она бы говорила сухо, как инструктор, и ограничилась бы инструкциями, но она вошла в азарт и начала описывать его волосы, манеру сидеть… это была не оперативная сводка.       У L задрожали руки.       Если она все это описывала… значит, она об этом думала. Боже, она об этом думала! Значит, она не терпит его странности. Значит, ей… нравятся его странности? То есть, его поведение — именно то, что она назвала загадочным и притягательным? И на камерах… когда L осознал, что Наоми его рассматривает — не удержался и просмотрел записи камер, работающих в мониторной, обнаружив, что она выбирала тот экран, с которого транслировался именно он. Она не смотрела логи и не смотрела на Лайта — она смотрела на то, как L жевал колпачок ручки. Взгляд Наоми там был расфокусирован ровно настолько, чтобы воспринимать образ целиком, уголок губ приподнят в каком-то странном затаенном восхищении, а когда он ответил профессору что-то циничное, ее взгляд полыхнул неприкрытым восторгом и она крепко сжала в руке оникс.       Боже, она же на него буквально залипала.       L закрыл лицо руками, чувствуя, как горят щеки. Значит, он нравился ей именно таким, и тогда через полгода… вероятность того, что она не разочаруется, а наоборот…       Интересно, ее губы действительно такие мягкие, как на записи в 4K?       …нельзя. Осталось сто шестьдесят семь дней. Траур. Уважение. Это будет предательство ее памяти о Рее. Если он сорвется сейчас, то разрушит все и она никогда ему этого не простит. Он вычисляет движения Интерпола, вычислит и свои гормоны.       L выложил пончики на поднос рядом с чашками, добавил не одну, а две шоколадки, и медленно, на ватных ногах, пошел обратно в мониторную, чувствуя себя так, словно ступает по минному полю.       До взрыва оставался еще сто шестьдесят шесть дней и двадцать три часа.