19. Обещание бога смерти

      Время остановилось. Наоми неотрывно смотрела на экран: солнечный луч блестел на капле воды на ободке стакана; в мисо-супе лениво плавали кусочки тофу, какой-то студент в синей толстовке на заднем плане ел бургер; девушка с хвостиком смеялась; рафинад рассыпался по полу с тихим шорохом.       Как она и думала, Лайт воспользовался тем, что L рассыпал сахар — наклонился, делая вид, что поднимает упавший кубик; Наоми не видела, но отчетливо представила, как его лицо исказилось от ярости, и прекрасно могла представить, о чем он думает (кроме нецензурных ругательств): это и есть L — L все время был здесь — что он успел узнать? — он не может его убить! — что ему делать? — надо продолжать играть роль.       Через три секунды Лайт выпрямился, вернув свою маску идеального студента.       — L… Если это шутка, то… крайне масштабная. Ты хочешь сказать, что я — подозреваемый? На каком основании?       L сидел, подтянув одно колено к подбородку, и безучастно смотрел на рассыпанный песок.       — Вероятность того, что ты Кира, составляет пять процентов, — произнес он, не глядя на Лайта.       — Пять процентов? — Лайт горько усмехнулся. — И ради пяти процентов ты раскрываешь свою личность человеку, которого едва знаешь? Это нелогично. Какие улики у тебя есть? Какие факты? По закону, если ты выдвигаешь обвинение…       — По закону я вообще не обязан здесь находиться, — холодно перебил его L. — И я не обязан объяснять тебе ход своих мыслей. Пять процентов — это достаточно много, чтобы я захотел подойти поближе, но недостаточно, чтобы тебя арестовать. Но — ты можешь меня переубедить.       Лайт выпрямил спину.       — И как я должен это сделать, если даже не знаю, в чем конкретно меня подозревают?       L медленно потянулся.       — Говорят, ты чемпион среди юниоров по теннису? Я тоже неплохо играю. Давай проведем матч. Один на один.       Ягами нахмурился, сбитый с толку резкой сменой темы.       — Теннис? Ты… хочешь составить мой психологический портрет через игру?       — Именно. Мне нужно увидеть, как ты ведешь себя под давлением. И чтобы у тебя был стимул… — L сделал эффектную паузу. — Если ты выиграешь, я честно отвечу на один твой вопрос. На любой.       Лайт прищурился.       — На любой? Даже о твоем настоящем имени?       — Нет, — отрезал L. — Но я отвечу на любой другой вопрос касательно расследования или моих методов. Это честное предложение.       Наоми задумчиво нахмурилась. Теннис? Зачем ему теннис? Зачем ему психологический портрет Лайта, если они его и так изучили вдоль и поперек со всеми его диагнозами? Чтобы сам Кира верил, что его изучают? Но он и так услышал, что его подозревают только на пять процентов. Он и так будет стараться доказать, что L неправ.       Потому, что это… зрелищно?       Если Рюк там — а он там или здесь, с ней, наблюдает за ними двумя с камер — то ему хочется посмотреть шоу, а просто разговор, подозрения и приглашение в штаб — это психологический триллер без экшена. Однообразие может вызвать скуку. До сих пор у Рюка был детектив, потом — детектив с элементами мелодрамы, потом — мелодрама с элементами детектива, а сейчас L добавлял в сюжет… новые грани.       — Хорошо, — произнес Лайт. — Я принимаю вызов. Когда?       — Прямо сейчас, — L поднялся с места. — Я знаю, какой корт свободен.       Наоми пододвинула ближе коробку пончиков, чувствуя себя зрителем в первом ряду Колизея.

***

      Солнце стояло высоко, и тень от сетки на ярко-зеленом покрытии корта была совсем короткой. Лепестки сакуры оседали на искусственной траве розовыми точками.       Лайт переоделся в форму и теперь выглядел как с обложки спортивного журнала. L остался в своих мешковатых джинсах и растянутой кофте, но закатал рукава, и Наоми вдруг обнаружила, что у него красивые запястья с тонкими венами.       — Я выигрывал чемпионаты среди юниоров два года подряд, — Ягами повертел в руках ракетку, проверяя натяжение струн, и окинул его оценивающим взглядом. — Если ты не готов к такому уровню, можем просто перебрасываться мячом…       — Однажды я выиграл открытый кубок Англии среди юниоров, — перебил его L. — А британская школа тенниса гораздо агрессивнее и менее предсказуема.       Наоми приподняла бровь. L поправил прядь черных волос, открывая лицо, и в его взгляде вдруг промелькнула обычно нехарактерная для него наглость.       — Ты вырос в Англии? — будто бы невзначай спросил Лайт.       L выпрямился, медленно разминая плечи.       — Я жил там около пяти лет.       Прозвучало это с какой-то бархатной уверенностью; если бы Наоми была там, она бы решила, что он перед ней рисуется.       Стоп, она же действительно там была. Через камеру. Прямо сейчас. Он знал, что она все видит и слышит, и…       …серьезно? Может, и этот матч не для Киры и не для Рюка?       L встал на задней линии, перебрасывая ракетку из руки в руку с такой хищной грацией, что у нее закололо в кончиках пальцев.       Это было нечестно! Это был запрещенный прием! Совершенно грязная игра! Она же четко установила границы в полгода, а он… взял и устроил целое представление! Наоми потерла пылающие щеки. Нужно было просто отвернуться или выключить камеры, но… она же была профессионалом. Прекратить трансляцию, наблюдая за преступником такого уровня — высшая степень халатности. Она работает. Она никем не любуется. Она спецагент. У нее нет никаких чувств, кроме скорби и злости!       Играть решили до шести геймов — классический сет.       L вышел на линию подачи, подбросил мяч — и вдруг подсек так, что тот полетел по траектории, противоречащей всем учебникам тенниса. Рванувшись вправо, Лайт замер на полушаге — ракетка рассекла воздух. Мяч с глухим стуком ударился в сетчатое ограждение далеко за его пределами досягаемости.       — 15:0, — бесстрастно констатировал L.       — Что это было? — Лайт посмотрел на свою ракетку, словно та его предала. — Такой отскок… это физически почти невозможно.       L снова поправил волосы и бросил мимолетный взгляд на камеру.       Наоми закрыла лицо руками, но раздвинула пальцы, глядя в щелочку. Представление только начиналось.       L больше не сутулился. Под белой кофтой отчетливо проступал рельеф сухих мышц. Он принимал сокрушительные удары Лайта мягким движением ракетки, гася инерцию и возвращая мяч в самую неудобную точку, намеренно затягивал розыгрыши, заставляя противника бегать из угла в угол, вытирал лицо краем кофты, обнажая живот, и перебрасывал ракетку из руки в руку с такой небрежной уверенностью, что это было просто неприлично.       — 40:0, — раздался в наушниках тихий уверенный голос.       Наоми прижала оникс ко лбу, но потом вспомнила, что это не для третьего глаза и опустила камень к груди.       Меж тем Лайт явно был на грани; он привык красиво побеждать, а L заставлял его выглядеть нелепо, и он должен был казаться себе первоклассником, пытающимся поймать солнечного зайчика.       Наконец L вышел на подачу при счете 5:0. Наоми видела, как капля пота скатилась по его шее, исчезая под воротником. Мяч полетел по высокой дуге, Лайт рванулся вперед, готовясь вколотить этот мяч в корт и вернуть себе хоть каплю достоинства, но когда он уже замахнулся, мяч… просто остановился в воздухе, за счет безумного обратного вращения ударился перед сеткой и отпрыгнул назад.       Лайт по инерции пролетел мимо, чуть не врезавшись в сетку, и замер, глядя на пустой корт перед собой. Мяч тихо катился обратно к ногам противника.       — Гейм, сет и матч, — произнес L. — Пять процентов.       Лайт вскинул голову:       — Что? Ты все еще твердишь про эти пять процентов после того, как я…       — Нет, — перебил его L, глядя прямо в глаза. — Ты не понял. Пять процентов — это была вероятность того, что ты совершишь техническую ошибку под давлением. Вероятность того, что ты — Кира… теперь составляет ровно семь процентов.       — Семь? — Лайт выдавил из себя хриплый смех. — Ты поднял ставку из-за того, что я проиграл в теннис? Это… это абсурд.       — Обычный человек расстроился бы. Спортсмен — разозлился бы на себя. Но в твоих глазах я увидел не спортивную злость. — L принялся натягивать кроссовки. — Я увидел желание стереть меня с лица земли. И, поверь мне, семь процентов для человека моего склада означает почти полную уверенность — просто мне нужно еще немного времени, чтобы доказать это остальным.       Выпрямившись, он закинул ракетку на плечо и пошел к выходу, оставляя Лайта одного в центре корта.       Наоми схватила пончик, сердито откусив сразу половину. Он точно издевался! Или не понимал, как на нее это действует? Да нет, все он прекрасно понимал! И ради чего он это устроил? Чтобы она сама решила нарушить свои границы раньше времени? Чтобы не он был в этом виноват, а она, потому что это был ее выбор? Это не выбор! Это как предложить голодному человеку что-то украсть!       Тень в углу будто шевельнулась. Наоми не была уверена, что это шинигами, а не обман зрения, но если там никого не было, ее все равно никто бы не услышал, а злость распирала изнутри.       — Рюк, ты это видел? Ты посмотри на него! Ты вообще мог подумать, что он… ну… так умеет? — она взмахнула пончиком в сторону тени. — Распушил хвост, как павлин! У меня все кристаллы зарядились тестостероном, мне теперь придется их очищать!       Вдруг перед Наоми из ниоткуда опустилась пожелтевшая от времени вырванная страница, исписанная каллиграфическим почерком на английском языке.

«Человек, который прикоснется к Тетради Смерти, сможет видеть и слышать Бога Смерти, даже если не является владельцем Тетради»

«Боги Смерти, истинные владельцы Тетради, не будут ничего делать или помогать людям, владеющим Тетрадью, из-за собственных принципов»

      «Истинные владельцы» и «собственных принципов» было явно намеренно подчеркнуто и выделено: Рюк явно давал ей понять, что он не помогал Лайту и не собирался этого делать в дальнейшем. Наоми улыбнулась пустоте, но увидела то, что было написано ниже, и улыбка медленно сползла с ее лица.

«Человек, владеющий Тетрадью, может обменяться с Богом Смерти глазами в обмен на половину собственной жизни. Это позволит ему видеть имена и продолжительность жизни окружающих людей»

      — Это… — голос Наоми дрогнул. — Правила. То есть… глаза… ты хочешь сказать, что Лайт…       Если Лайт видел имя L, он же сейчас просто возьмет Тетрадь, и… нет, перебила она себя. Даже если видел, не возьмет. Смерть L сделает его главным подозреваемым. Но если это будет устроено как несчастный случай? Почерк Киры — сердечный приступ, и если с L случится что-то другое, какая-то авария, другая катастрофа, диабетическая кома… нападение убийцы… может ли Кира устроить через Тетрадь нападение? Это же, получается, контроль человека, чьего имени он не знает? Но если у него глаза бога смерти…       Карандаш рядом с рукой Наоми поднялся в воздух, прочертив на салфетке:       «НЕТ»       — Нет? — Наоми вздрогнула. — Ты хочешь сказать… у него нет глаз? Лайт не пошел на сделку?       Карандаш снова пришел в движение — Рюк добавил ниже, словно поясняя для особенно непонятливых:       «ОН СЛИШКОМ ЛЮБИТ СЕБЯ»       — А, ну да, точно, он же нарцисс, — фыркнула Наоми. — Как он может пожертвовать своей драгоценной жизнью только ради того, чтобы узнать имя врага? Имена преступников у него и так на тарелочке!       Карандаш снова заплясал по бумаге, на этот раз быстрее, словно Рюк сдерживал смех.       Наоми прищурилась, читая новую строчку:       «ОН СЧИТАЕТ, ЧТО БОГИ ЖИВУТ ВЕЧНО. А ТОРГОВАТЬСЯ С БОГОМ — НИЖЕ ЕГО ДОСТОИНСТВА. ГЛУПЫЙ МАЛЬЧИК ПЫТАЕТСЯ БЫТЬ ХИТРЕЕ СМЕРТИ»       Ниже карандаш добавил совсем мелким почерком:       «К ТОМУ ЖЕ, ОН БОИТСЯ, ЧТО ПОСЛЕ СДЕЛКИ У НЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ ВРЕМЕНИ, ЧТОБЫ УСПЕТЬ ПОТРАТИТЬ СВОЮ СТИПЕНДИЮ НА НОВЫЕ РУБАШКИ»       Наоми искренне расхохоталась.       — О да, его рубашки должны быть ему дороже всего! Но ты видел, как его перекосило? Он думал, что легко выиграет, а его просто размазали по корту!       Грифель быстро вывел на листе новые строчки:       «ОН ТЕПЕРЬ БУДЕТ НЕДЕЛЮ ПЕРЕСТИРЫВАТЬ СВОЕ ЭГО ВМЕСТЕ С ТЕМИ РУБАШКАМИ. ЯБЛОКИ У НЕГО ВСЕГДА КИСЛЫЕ, НЕ ТО ЧТО ТВОИ»       Наоми снова рассмеялась, оглянувшись через плечо туда, где, как она думала, находился Рюк. Ситуация была настолько сюрреалистичной, что она даже не встревожилась — да и присутствие шинигами уже давно перестало казаться странным. Бог смерти смеется в углу, дарит ей подарки и теперь общается через переписку — ну и что, обычные будни.       «А ТВОЙ… ТОТ, ЧТО С САХАРОМ… ОН ТАК СТАРАЛСЯ ДЛЯ ТЕБЯ, ЧТО ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛ, ЧТО ОН ДЕТЕКТИВ. ЭТО БЫЛО ЗАБАВНО — НАБЛЮДАТЬ, КАК ОН ПЫТАЕТСЯ ВЫГЛЯДЕТЬ ХИЩНИКОМ, ПОКА ТЫ ЕШЬ ПОНЧИК. ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ВСЕ РАВНО ВИЖУ ТЕБЯ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОН? Я ВИЖУ В ТЕБЕ… ПОЭЗИЮ»       Затылок Наоми обдало легким ветерком, словно невидимое существо наклонилось к ее уху. Карандаш сделал последний штрих, рисуя маленькое сердечко с половинкой яблока внутри.       «МНЕ НРАВИТСЯ ЭТО ШОУ, ПОКА В НЕМ ЕСТЬ ТЫ. И НЕ ЗАБУДЬ — Я ЖДУ СВОЮ ОПЛАТУ. КРАСНЫЕ. БОЛЬШИЕ»       — Сорт Фуджи, — заулыбалась она. — Самые лучшие. Десять штук. Спасибо за правила, мне это очень пригодится!       Это, конечно, было прекрасно, но что ей делать вечером? Вопрос, как разговаривать с L, в который раз обрел острую актуальность. Он вернется из университета, сядет рядом с ней, и…       …и подожмет ноги, возьмет кусочек сахара и уставится в монитор, будто ничего не произошло — потому что у него слишком низкая самооценка, чтобы поверить, что он действительно мог так сильно ее встряхнуть. Он перед ней рисовался, но вряд ли верил, что получится как-то… воздействовать, просто знал, что она его видит, и хотел произвести впечатление.       И произвел. Теперь она постоянно будет видеть в нем эту… грациозность. Она и так чувствовала себя предательницей, а теперь это перешло на новый уровень. Теперь она отчетливо представляла, что у него под кофтой.       И ведь ей даже обидеться не на что! Когда он выдал ей признание в прямом эфире, она могла и имела право показать, что как-то задета, а сейчас? Он играл в теннис. Что такого в теннисе? Это просто спорт. Он так и скажет, а если она объяснит, в чем проблема — выдаст себя с головой, и все будет еще хуже.       Может, все-таки улететь в Кабо-Верде…       Наоми встряхнула головой. Хватит. Это глупо. Да, она засмотрелась. Да, он красивый. Да, у нее давно не было… ничего. Но она все еще любит Рея. Прошло только три месяца с небольшим (повторение этого срока стало мантрой). Ей не хватает Рея и поэтому — только поэтому! — она чувствует влечение к кому-то другому. Это физиология. У нее даже кольцо на пальце до сих пор!       …два кольца.       Она печально посмотрела на свои руки. Ободок обручального обхватывал безымянный палец левой, а на указательном правой мерцал тот самый бриллиантовый датчик. Не романтический жест, конечно. Совершенно не романтический.       У нее есть правила Тетради, а она думает про кольца!       Наоми еще раз перечитала написанное на листке и с тоской осознала, что, кроме информации про глаза бога смерти, там ничего нового, только подтверждения ее теорий. Она и так думала, что Рюк не помогает Лайту. Но… стоп. Человек, который прикоснется к Тетради Смерти…       Просто так шинигами не показал бы ей это правило. Про глаза — он предупреждал. Про свое невмешательство — сообщал. Но это?       — Рюк, — позвала Наоми. — Ты хочешь, чтобы я тебя видела?       Карандаш вертикально вонзился в бумагу, чуть не проткнув насквозь, и с нечеловеческой скоростью вывел:       «ДА»       — Но Тетрадь у Лайта, — напомнила она. — В ящике. Если забрать ее, он заметит. Или ты можешь сделать это так, чтобы он ничего не узнал?..       Карандаш на столе замер, словно Рюк задумался, а потом снова начал писать:       «Я НЕ МОГУ УКРАСТЬ ЕЕ ДЛЯ ТЕБЯ. ПРАВИЛА — ЭТО ЦЕПИ. ТЕТРАДЬ ПРИНАДЛЕЖИТ ТОМУ, КТО ЕЕ ПОДНЯЛ. ПОКА ОН ВЛАДЕЛЕЦ, Я — ЕГО ТЕНЬ»       Наоми разочарованно сомкнула губы, но карандаш резко перечеркнул написанное и добавил ниже:       «НО Я ХОЗЯИН ЭТОЙ БУМАГИ. ЛАЙТ ДАЖЕ НЕ ЗАМЕТИЛ, ЧТО Я ВЫРВАЛ ЛИСТ. КОСНИСЬ ЕГО. ЭТО ЧАСТЬ ЦЕЛОГО. ЭТОГО ДОСТАТОЧНО»       — Это… — Наоми широко распахнула глаза. Листок она пока не трогала — он лежал так удобно для обзора, что в этом не было необходимости. Но если это листок из Тетради… и она дотронется…       Карандаш взлетел и с резким стуком упал на стол, а потом написал:       «КОСНИСЬ БУМАГИ СМЕРТИ — И ТЫ УВИДИШЬ ХОЗЯИНА СМЕРТИ»       Это было жутко, но — это было жутко интересно. Наоми закусила губу, решительно схватив листок.       От кончиков пальцев по всему телу прошел холод, комната утонула во вспышке серой мглы, а потом…       Там, где была тень, Наоми увидела…       Оказалось, Рюк был очень высоким. Тонкие длинные руки, когти, сложенные за спиной черные крылья, огромные желтые глаза без век, улыбка-оскал, острые зубы, какое-то подобие облегающего кожаного доспеха с шипами. Она пыталась представить, как он выглядит, и варианты были разные — от загадочного красавца до кого-то похожего на Каспера, но это… это она не представляла.       — Хе-хе-хе… — он склонил голову набок так сильно, что шея могла сломаться. — Наконец-то.       — Наконец-то… — растерянно повторила Наоми. — Знаешь, а ты… ну…       Это была новая ловушка. Если она скажет, что думает — что он забавный и классный — это прозвучит плохо. На «забавного» он может обидеться. На «классного» — наоборот, воодушевится, обязательно запомнит и даст понять L, что она так сказала, и тогда обидится уже L.       — У тебя классные шипы, — нашлась Наоми. — Очень.       — Хе-хе… — смех на этот раз прозвучал тише и как-то… польщенно. — Ты первая, кто обратил внимание на аксессуары. Лайт только ныл, что я слишком высокий и мешаю ему делать уроки.       Наоми презрительно фыркнула.       — Поверить не могу, Лайту серьезно важнее уроки и убийства? Только не говори, что он даже не удивился.       — О, он удивился! — скрипуче расхохотался бог смерти. — Он орал так, что я думал, у него связки лопнут, но через пять минут уже высчитывал, как использовать меня в своих планах.       — Психопат, — припечатала Наоми. — Ярко выраженный. Низкая тревожность и проблемы с обработкой эмоционально важной информации.       Рюк подлетел к одному из мониторов, на котором застыл кадр с Лайтом после матча, и ткнул когтистым пальцем в его лицо.       — У него в голове только таблицы и графики. Когда я предложил ему глаза, он начал читать мне лекцию о том, как важно прожить долгую жизнь и стать Богом Нового Мира. Тьфу. Никакого чувства прекрасного.       — Зачем тебе меняться с ним глазами? — Наоми покачала головой. — У тебя же свои такие… желтые. Огромные. А у него? Маленькие и бесстыжие. Тебе бы они не пошли, твои лучше!       Рюк замер так резко, будто его ударило током и медленно моргнул. То есть — его глаза лучше? Он никогда — никогда за тысячи лет своего существования — не рассматривал сделку с этой стороны.       — Ты… — потрясенно пророкотал он. — Ты думаешь, что я хотел забрать его глаза себе?       — Если это обмен, — пробормотала Наоми, — я решила…       Рюк подлетел к зеркальной поверхности выключенного монитора и начал внимательно изучать свое отражение, поворачивая голову то влево, то вправо.       — Хе-хе… Маленькие и бесстыжие… Хе-хе-хе-хе! А ведь ты права! Мне бы они совершенно не подошли! Представь меня с этими крошечными человеческими пуговицами! Я бы выглядел… нелепо!       Наоми представила Рюка с глазами Лайта и расхохоталась почти истерически — выглядело бы это правда максимально нелепо.       — А теперь представь, — Рюк указал на монитор, транслирующий аудиторию Тодай, — он сидит там, делает вид, что слушает профессора, а я в это время сижу на соседней парте и пускаю слюни на его обед. И он бесится! Он так боится, что я выдам его какой-нибудь глупостью, что у него вечно дергается глаз. Но он никогда не скажет мне: «Эй, Рюк, у тебя классные шипы».       Представив идеального Лайта, втайне сходящего с ума от присутствия огромного монстра на лекциях по гражданскому праву, Наоми чуть не заплакала от смеха. Шинигами тоже зашелся в скрипучем хохоте, раскачиваясь под потолком.       — Боже… я не могу, — она утерла уголки глаз. — Как он может тебя не ценить?       — Именно! — Рюк восторженно взмахнул руками. — Поэтому я здесь. С тобой гораздо веселее. Лайт никогда не резал мне яблоки дольками. Он просто швыряет их мне, как собаке, лишь бы я замолчал.       — Ему плевать даже на свою семью, — помрачнела Наоми. — У него нет сочувствия. У него ничего нет. Он любит только себя и свои цели, а на остальных ему плевать, неважно, кто это, щенок, шинигами или его родная сестра.       Рюк перестал смеяться, склонил голову набок, и свет от мониторов отразился в его желтых глазах.       — Ты права… Он думает, что выше всех, потому что держит в руках черную книжку, но забывает, что я позволил ему ее держать.       — Классика, — усмехнулась Наоми. — Он даже психопат как по учебнику. Отсутствие эмпатии и раскаяния, манипуляции, эгоцентризм, внешнее спокойствие в стрессовых ситуациях, убежденность в собственном величии и необыкновенной значимости, потребность в постоянном психическом возбуждении… Почти все по списку Хаэра. Сегодня выяснилось, что у него еще и зоосадизм, и это еще мы Соичиро не до конца расспросили, может, там и пиромания с энурезом прилагаются.       Рюк снова закатился от хохота, хлопая себя по бедру.       — Наоми, ты… ты просто безжалостна! Ты слышишь это, Бог Нового Мира? — он подлетел к монитору, где Лайт с предельно серьезным лицом что-то записывал в тетрадь, и ткнул в экран пальцем. — Ты просто клинический случай! У тебя потребность в психическом возбуждении! А я-то думал, он просто яблоки мне не дает из вредности, а у него, оказывается, по учебнику положено быть занудой! Ты знаешь, если я скажу ему это в лицо, он, наверное, неделю будет доказывать мне логически, что его зоосадизм — это необходимая жертва во имя высшего блага!       — Энурез тоже во имя высшего блага, — прыснула Наоми. — Но ты же ему не скажешь?       Рюк сложился пополам от беззвучного хохота, представляя Лайта, с пеной у рта доказывающего божественную природу ночного недержания. Глядя на него, ее накрыл новый приступ смеха — краем сознания Наоми подумала, что очень давно так не смеялась. Может, даже раньше, чем со времени смерти Рея.       Внезапно смех шинигами оборвался, он выпрямился и плавно скользнул вниз. Огромная когтистая ладонь зависла в воздухе прямо перед ней — Рюк не коснулся ее, но Наоми и так ощущала от него холод небытия. Она тут же перестала смеяться, глядя ему в глаза.       — Послушай меня, Наоми, — серьезно заговорил Рюк. — Я — бог смерти, и мне обычно плевать на жизни людей, но ты… ты — мой личный экспонат. Поэтому слушай: пока я рядом, никто не посмеет стереть твою улыбку. Лайт может писать в своей тетрадке все, что угодно, но я обещаю — он тебя не тронет. Я не дам этой истории закончиться скучно. Ты под моей защитой. Ты останешься жива, чтобы я мог видеть, как ты и дальше препарируешь этот мир.       Наоми смотрела на него, не отводя глаз. Звучало это очень торжественно, и вдруг она подумала, что такие обещания из уст потусторонних существ… возможно, не нарушаются. Она, конечно, все равно не стала бы рисковать, но ей стало намного спокойнее; до сих пор она даже не понимала, что скована тревогой, а сейчас вместо тревоги по телу разлилось приятное прохладное облегчение.       — Спасибо, — тихо сказала она. — Я… я очень рада, что ты так обо мне думаешь. И я очень рада, что наконец могу видеть тебя и говорить с тобой.       Рюк медленно наклонил голову. Коготь завис в сантиметре от ее щеки.       — Боги не часто дают обещания, но если они это делают — мир должен очень постараться, чтобы их нарушить.       Наоми вздрогнула, расширив глаза.       Коготь скользнул вниз — он будто погладил ее по лицу, так и не дотронувшись, а потом взлетел под потолок, растворяясь в тенях. В мониторной остался лишь слабый аромат спелых яблок.       Подняв руку, Наоми коснулась своей щеки, улыбаясь пустоте.