23. Розовое свечение

      Постепенно все успокоилось. Сигнал Sakura TV подавили, шеф Ягами оказался в руках медиков, оперативная группа, накачанная чаем и адреналином, расползлась по своим секторам, и тогда Наоми накрыл новый виток паники.       L же придет к ней. Он знает, что она все видела, решит, что она напугана (и будет прав), и примчится ее успокаивать, отпаивать водой, чаем, может, кутать в плед, и если он правда начнет все это делать, заодно говоря что-то успокаивающее, сразу после того, как построил целую операцию, командуя полицией… и после того, как она видела его без кофты… тогда ее траур точно посыпется. Она и так чуть не сорвалась.       И что ей делать?       Улететь в Кабо-Верде?       Наоми нервно хихикнула. Сейчас это уж точно было самоубийство.       Упасть в обморок? Нет, это 100% физический контакт. Это еще хуже.       Впасть в истерику? Мысль была очень заманчивой, но и это — физический контакт. Может, даже хуже, чем в случае обморока.       Оставался один вариант — бегство.       Наоми выскочила из сектора Б, откуда наблюдала за конференц-залом, пересекла технический коридор, ведущий к ее жилому блоку, и приложила карту к замку своей комнаты. Там сразу нажала кнопку внутренней связи, минуя общий зал.       — Ватари! Это срочно. Мне нужны все записи с камер за последние два часа. Прямо сейчас, в бумажном виде и на отдельном носителе. Не заходите, просто оставьте в передаточном шлюзе! Я ухожу в глубокий анализ на пять часов. Нет, на восемь! И скажите L, что меня нельзя беспокоить… а, и еще скажите ему, что… что это был не Лайт. Это второй Кира, и он убивает, просто глядя на лицо. Информация на 100% проверена.       Захлопнув ноутбук, она пересела за дальний стол, заваленный распечатками, и заперла электронный замок изнутри. Все. Отлично. Проблема решена — временно, но хотя бы так. Теперь L сам уйдет в глубокий анализ дальнейших действий, и ему будет не до нее, а она отвлечется на работу, и в следующий раз, увидев его, уже не будет так сильно хотеть кинуться ему в объятия.       Чтобы не сидеть в тишине, Наоми вынула плеер и вставила в уши наушники, включая диск, который записала сама еще в Штатах. Ничего о любви, ничего печального; эти песни помогали ей сосредоточиться на работе и на злости. Никакого Рея, L и смертей. Она не человек, она не девушка, она профессионал и функция. И она вдова. Все, точка.       В уши ударил резкий скрежет гитарного риффа, задавая маршевый ритм.       «Rammstein — Ein Mensch brennt…»       Низкий шепот Тилля Линдеманна переходил в раскатистый баритон с акцентированным немецким «R». Наоми прикрыла глаза, концентрируясь только на этих чеканных словах: человек горит — пахнет мясом — ребенок умирает — солнце светит.       Солнце все равно светит.       Наоми сморгнула выступившие слезы, утирая лицо рукавом.

***

      Штаб-квартира погрузилась в гнетущее оцепенение. Экран теперь транслировал лишь настроечную таблицу. L остался один в центре зала, прокручивая в сознании кадры: Укита, падающий у входа, паника, голос Наоми…       Наоми.       Наоми же все это видела. Еще полчаса назад в мониторной она почти его поцеловала… нет, сейчас это было неважно. Сейчас ей было не до поцелуев. Она была в состоянии острого стресса — L слышал, как дрожал ее голос, когда она говорила о Соичиро. Она распорядилась, чтобы Ватари принес им чай, но сама — пила или нет?       Спрыгнув с кресла, он почти бегом бросился к сектору Б, но обнаружил там пустоту. Индикаторы на панели мониторной были погашены. Наоми ушла. Куда?       — L, Наоми-сан просила передать… — начал Ватари, заглянув в дверь, но L тут же его перебил:       — Чай. Сладкий. Ей ты принес такой же чай, как нам?       — Да, — кивнул старик. — И плитку Milkboy с белым шоколадом и ванилью.       — Где она?       — Попросила материалы в шлюз, — слегка виновато ответил Ватари. — Сказала, что уходит в анализ на восемь часов и просила ее не беспокоить. И еще…       Выслушав информацию о Втором Кире, L внутренне содрогнулся, заодно сделав выводы: если Наоми была настолько в этом уверена, значит, это не ее личные догадки. Значит, ей сказал Рюк.       И она заперлась… она видела смерть коллеги, и сейчас, похоже, пыталась спрятать нервный срыв и панику за закрытой дверью, потому что была агентом ФБР и не хотела показывать кому-то свою слабость. Может, она там плакала… и останется там одна на восемь часов?       L быстро зашагал к жилому блоку. Дверь Наоми, как и ожидалось, была заперта.       — Наоми? — позвал он, коснувшись костяшками пальцев гладкой поверхности. — Наоми, открой. Информация о Втором Кире принята, но сейчас это не приоритет.       Никто не открыл и не ответил — в комнате все еще было тихо. L прислонился лбом к холодному металлу, запустив руку в шевелюру и до боли сжав пальцы. Если она молчит, значит, либо ее состояние критическое и она в шоке, либо… она просто не хочет отвечать.       — Наоми, я знаю, что ты там, — снова попытался он. — Пожалуйста. Я не буду говорить о… том, что было в мониторной. Я просто хочу убедиться, что ты не… — L не договорил «не плачешь» — это слово казалось слишком интимным для пустого коридора.       Перед глазами все еще стоял образ Наоми, подающейся к нему, ее губы в миллиметре от его собственных… и сразу следом — падение Укиты. Глаза бога смерти у неизвестного им убийцы, который может быть где угодно… она боялась и этого. Ее лица не было нигде (как же L был благодарен Рюку за это), но — она боялась за него.       — Наоми! — он постучал громче, уже не заботясь о том, как это выглядит со стороны, но ответа снова не последовало.       Она видела смерть коллеги, узнала про угрозу глаз, почти сорвалась в мониторной… а теперь заперлась и молчит. Паническая атака? Срыв? Обморок?       — Наоми! — он ударил по двери открытой ладонью. — Наоми, ответь мне! Если ты не скажешь ни слова через пять секунд, я взломаю замок!       Тишина.       L резко обернулся к дворецкому, который как раз подходил по коридору с подносом.       — Ватари, мастер-ключ. Немедленно! — почти прорычал он. — Она не отвечает. У нее может быть шок.       — L, она просила… — начал старик, но, увидев его глаза, мгновенно замолчал и вытащил из кармана электронную карту доступа.       Выхватив карту, L вставил ее в слот дрожащими пальцами и рванул дверь на себя, врываясь в комнату.       Внутри было темно — только один монитор озарял полумрак мертвенно-синим светом. Наоми сидела к нему спиной — не обернулась и даже не вздрогнула.       — Наоми!       На голос она тоже никак не среагировала, и вот тогда L стало по-настоящему страшно.       Это кататонический ступор от шока? Или она вообще… не жива?       Что, если это самоубийство? У нее не было симптомов тяжелой депрессии, но кто знает, что у нее в голове? Она точно винила себя за то, что выжила. Вдруг ситуация на Sakura TV стала триггером и она приняла какие-то таблетки и уже без сознания… Или Кира как-то добрался до нее? Может, Рюк решил, что больше не хочет ее защищать?       Не выдержав, L приблизился к ней за три шага и схватил за плечи, грубо разворачивая кресло к себе.       — Наоми! Ты…       Он осекся.       Наоми была жива — смотрела на него широко распахнутыми слез глазами, и из выпавших из ее ушей белых наушников доносился агрессивный гитарный скрежет и надрывный вокал. Она просто не слышала, что он стучал и звал ее, потому что все окружающие звуки заглушал немецкий индастриал.       — Ты взломал дверь? — ошарашенно спросила она.       — Ты не отвечала, — он сжал ее плечи еще крепче и подался вперед, утыкаясь лбом в ее лоб. — Я думал, ты… я не слышал тебя. Никогда больше так не делай. Никогда не запирайся от меня, когда тебе плохо!       Наоми оцепенела — это было слишком близко. Это был тот самый недопустимый физический контакт, и если так продолжится еще секунду… ей же так хотелось… ну какого черта он просто не зарылся в работу?! Ему заняться больше нечем? Соичиро привез кассеты, их надо просматривать и анализировать, надо искать Второго Киру, а не ломиться к ней в дверь!       Если она откроет рот, с ужасом осознала Наоми, она расплачется. Если она расплачется — инстинктивно может начать искать утешение. Растрепанное утешение стояло прямо напротив, все еще пахло мылом и держало ее за плечи, и ситуация заходила в тупик.       L медленно сполз вниз, сев на корточки у ее ног, и, все так же глядя на нее, нащупал коммуникатор на шее.       — Ватари, — отчеканил он в микрофон. — Отмена по чаю. Принеси крепкий куриный бульон. Температура — точно 65 градусов. И плед из мериноса, из моей комнаты. Жилой блок, сектор Наоми. Срочно.       Плед? Бульон? Она хотела сказать, что ей не надо, что она в порядке, но говорить не могла, и вместо этого помотала головой.       — Ты же даже не можешь сказать «нет». Если бы могла — уже выставила бы меня за дверь, — L осторожно взял ее за запястья, и его взгляд стал почти болезненным. — Послушай, я только что видел, как ты сидишь спиной к опасности, не слыша ничего вокруг. Мой мозг уже нарисовал семь сценариев твоей смерти за три секунды.       Наоми моргнула, но новая слеза все равно скатилась по щеке.       — Если ты хочешь быть в трауре — будь, но ты будешь в трауре в тепле и с нормальным уровнем глюкозы в крови, — он опустил подбородок на ее колено, глядя снизу вверх. — И даже если ты хочешь закрыться и быть одна, я тебя не оставлю, потому что если оставлю, совершу преступление против единственного человека, который… — L на секунду замолк, подбирая термин, но бросил это занятие. — Которого я люблю. Все. Аргументы исчерпаны.       Боже, это было невыносимо. Это было слишком. Он же тоже только что пережил сильный стресс, но если Наоми могла запереться и рыдать — он так не мог, и его стресс проявлялся иначе, и эти его нарисованные сценарии ее смерти — тоже не потому, что она действительно могла умереть, он просто представлял себе худшее, все еще находясь в состоянии контролируемой паники… и если он не мог никак контролировать Второго Киру, то хотя бы мог проследить, все ли в порядке с Наоми… и он ее любил.       И она его любила, черт побери, но даже сказать этого не могла.       Ватари бесшумно вошел в комнату, поставил поднос на край стола и так же тихо исчез, оставляя их в синем полумраке мониторов. L поднялся, навис над ней, опираясь коленями о кресло, и набросил принесенный стариком плед ей на спину. Затянув края под подбородком, снова опустился на корточки, и взял чашку с бульоном так, чтобы тепло от нее шло Наоми в лицо.       — Ватари готовил такой, когда у меня в двенадцать лет случился коллапс после сложного дела, — сказал он. — Пей. У тебя должны быть силы, чтобы помнить… Рея.       Плед пах им — сахаром, старыми книгами и мылом. Наоми хотелось провалиться под землю — она же всего этого не заслуживала, он просто… не знал, как это должно быть на самом деле. Как это могло быть, если девушка, которая нравится, не зациклена на мертвом. У него не было вариантов, а она оставила его в вакууме… а теперь появился Второй Кира, способный видеть имена… и если увидит его…       Пить бульон Наоми была просто не в состоянии, так что L снова поднялся с корточек, нависая над ней, и перехватил чашку одной рукой, другой осторожно приподняв ее подбородок.       — Не заставляй меня высчитывать объем жидкости, который ты теряешь со слезами, — произнес он, мягко касаясь краем чашки ее губ и заставляя приоткрыть рот. — Просто пей. Это не предательство. Это топливо для твоего выживания.       Бульон был вкусным, теплым и приятно обволакивал горло. L поил ее маленькими глотками, внимательно следя за тем, чтобы она не поперхнулась, и она чувствовала себя абсолютно беззащитной — она не заслуживала этого, она должна была улететь в Кабо-Верде, должна была упасть в обморок или запереться в ванной навсегда, но вместо этого пила из его рук.       — Я не пойду в университет, — медленно продолжил говорить L. — Если меня там не будет, Лайт начнет метаться в догадках и тратить нервы, пытаясь вычислить мой следующий шаг. Мы видим его через камеру, и если Второй Кира придет к нему — сможем увидеть и Второго… мы же следим за ним на улице, по телефону, в Сети, везде. Мы обязательно выясним, у кого глаза бога смерти, и я обещаю, я вырву эти глаза.       Наоми зажмурилась.       Она же и сейчас… была в безопасности. Ее лица нигде не было, даже если бы Второму Кире вдруг пришло в голову ее искать, и этого она тоже не заслужила. Она должна была глотать не этот бульон, а воду Гудзона, и то, что она была здесь, а в небытии — было неправильно. Она предавала память Рея, потому что влюбилась в L, и отвратительно вела себя с L, чтобы не предавать память Рея, и мертвому было все равно, так что она, получается, просто мучила живого из-за своих дурацких принципов, а сломать эти принципы — сломать себя.       А сломать себя — сломать все необратимо.       L отвел опустевшую чашку от ее губ, внимательно всматриваясь в лицо.       — Наоми, — позвал он. — Послушай меня. Я не допущу своей смерти. Я просчитал вероятность нападения при условии моего отказа от публичных действий — она стремится к минимуму.       — Фотографии, — с усилием выговорила Наоми. — Все… какие есть… какие можешь… свои… удали.       — Удалю, — пообещал L. — Каждое цифровое и физическое свидетельство, до которого сможет дотянуться Ватари. Знаешь ли… у меня нет ни малейшего желания давать тебе повод для спиритического сеанса, а перспектива искать единорога в загробном мире, чтобы заслужить прощение, кажется статистически невыполнимой задачей.       Наоми нервно то ли хихикнула, то ли всхлипнула.       — Нет никакого загробного мира. Ни ада, ни рая… ничего. Пустота, и, может, новый круг. Рюк мне сказал… так что никаких спиритических сеансов.       — Тогда у меня тем более нет права на ошибку, — тихо ответил он, не отнимая руки от ее плеча.

***

      На следующее утро обстановка в штабе стала более рабочей.       На завтрак для Наоми Ватари подал тыквенно-морковное пюре со сливками, несколько ломтиков подсушенного хлеба и чашку крепкого сладкого чая, а также наполнил небольшую вазу плитками темного и молочного шоколада. Рядом с тарелкой на салфетке лежал мерцающий нежно-зеленым светом фуксит — новый камень в ее коллекции, который способствовал эмоциональному, физическому и духовному исцелению, и, кроме того, усиливал энергию других кристаллов.       На записях Второй Кира выставлял полиции требования, чтобы ему сообщали о всех преступлениях — даже о самых незначительных, вроде драк. Для закрепления договора высшие чины полиции и L должны были выступить по телевидению и подтвердить, что они заодно с убийцей — явно для того, чтобы он узнал все лица и мог убить того, кто нарушит договор.       — Дилетант, — бросил L, отправляя в рот очередную конфету. — Лайт никогда бы не выдвинул таких прямолинейных и топорных требований. Первый Кира играет в бога и строит систему, а этот — просто фанатик, который дорвался до силы. Он хочет всего и сразу, не понимая, как работает государственная машина.       — …если сообщения о совершенных преступлениях прекратятся, я буду вынужден уничтожить не только полицию, но и репортеров, — говорил Кира с записи. — И, поскольку полиция в открытую выступила против меня, этого будет недостаточно. Команда, занимающаяся моим делом, должна отдать мне жизнь своего начальника или жизнь того, кто возглавляет расследование, — человека, называющего себя «L». Я знаю лицо директора, поэтому тут особые указания не нужны. Но если вы выберете L, он должен будет появиться в 18-часовом выпуске новостей на Sakura TV и произнести десятиминутную речь. Я решу, настоящий ли это L или нет, и если это будет фальшивка, то взамен я убью несколько полицейских по всему миру.       L сухо усмехнулся.       — Значит, у него нет способа проверить мою личность через базу данных. Но он совершил ошибку, заявив, что знает лицо директора. Это сужает круг поиска.       — Он звучит очень вежливо, тебе не кажется? — сощурилась Наоми. — Еще когда он говорил на Sakura TV, я заметила.       — Ты абсолютно права, — задумчиво произнес L. — Он как будто ищет одобрения и играет в справедливого соседа. Это может означать, что в реальной жизни он подчеркнуто социален, возможно, молод и еще не растерял привычку угождать окружающим…       — Или она, — заметила Наоми. — Конечно, это может быть и парень, но этот тон…       L вздрогнул.       — Точно. Те, кого убил этот Кира… по телевизору о них упоминали только в ток-шоу, а о преступнике, которого обвинили в хранении наркотиков, вообще писали только в дамском журнале. Значит, это может быть… социально активная женщина, возможно, из индустрии развлечений…       — Она убила ведущих за критику Киры, — Наоми прикусила сгиб указательного пальца. — Только за критику. Мы знаем, что до этого убивал только один. Когда появился второй… вторая… да это же его фанатка! — ахнула она. — Ей, может, и полиция не так нужна, ей больше важно обратить на себя его внимание!       — И отпечатки, — L тоже прикусил палец, копируя ее жест. — На кассетах и конверте нашли отпечатки пальцев, которые не принадлежат никому с телевидения. Начать их поиск в мировой базе данных невозможно, пока нас не поддержит японское правительство… но эти отпечатки маленькие. Мне показалось, детские или женские…       — Вот оно! — Наоми подпрыгнула на месте. — Вот именно! Это девушка! Она нарисовала себе идеальный образ Киры, как-то вышла на бога смерти, и, кроме Тетради, заключила сделку на глаза. Это минус половина жизни, так что она сумасшедшая!       — Именно, — кивнул L, отправляя в рот очередную дольку шоколада. — К тому же, Лайт использовал бы качественную камеру и внешний микрофон для чистоты звука, а здесь — встроенный микрофон мини-камеры V8, который дает глухой звук и низкое качество записи. Она записывала свое обращение на то, что было под рукой.       — Лайт! — Наоми вскочила на ноги. — Точно! Лайт! Позвони ему и позови присоединиться к делу прямо сейчас! Он же тоже должен ее искать! Пусть приезжает в штаб, дай ему шанс снова попробовать отмыться, а я спрячусь в своем блоке!       L довольно усмехнулся.       — О… это идеальный момент, чтобы столкнуть их лбами. Кира против Киры. Он совершенно точно ее ищет, так что мы позволим Лайту сделать за нас грязную работу. Но у меня есть условия, и это не просьбы, — отрезал он, поднимаясь с кресла.       Наоми хотела внутренне возмутиться, но почему-то не получилось.       — Ты переходишь в свой блок сейчас же, — начал L. — Ни одного звука или случайного появления в коридоре. Ватари будет приносить тебе еду лично. Если он приносит поднос — ты съедаешь все до последнего кусочка, даже если кажется, что не хочется. Ешь медленно, но съешь все.       Она что, ребенок и не понимает? Наоми хотела возразить, что и так не намерена показываться Лайту, но L ее перебил раньше, чем она заговорила.       — Также ты обязана связываться с Ватари через внутреннюю сеть каждые три часа. Просто короткий сигнал, подтверждающий, что ты в порядке. Если сигнала не будет — я прерву совещание и ворвусь к тебе, не заботясь о последствиях. А если к тебе явится этот твой… потусторонний субъект… — он нахмурился, — Дай мне знать, если он будет рядом.       Наоми невольно улыбнулась, слизнув с пальцев растаявшие капли шоколада.       — Рюк меня не выдаст. Конечно, ты можешь сказать, что доверять полностью нельзя и ты будешь прав, но то, как он говорил со мной… он сказал, что никому не позволит стереть мою улыбку, и… — она смущенно опустила взгляд, — что мир должен очень постараться, чтобы нарушить обещание бога смерти.       — Не обольщайся поэзией чудовищ, — L сузил глаза. — Он защищает тебя потому, что нашел в тебе самый редкий сорт развлечения.       Боже, как же мило он ревновал. Наоми покачала головой, взяв с подноса фуксит и прижав к груди.       — Возможно, — кивнула она. — Но знаешь… то, как меня защищаешь ты… это…       Идея пришла сама собой — возможно, благодаря влиянию кристалла. L до вчерашнего дня говорил ей о чувствах на языке алгоритмов, хотя вполне умел говорить и по-человечески, просто, похоже, ему так было легче — или он знал, что так легче будет ей это слышать. Что, если применить ту же тактику, только не с алгоритмами, а иначе?       — С тобой моя корневая чакра открывается, — сказала Наоми. — А аура… очень часто становится розовой или даже малиновой. Это состояние руны Гебо, и это… гармонизирует меня на тонком плане.       L замер, быстро переводя; благодаря тому, что он узнал, изучая кристаллы, сказанное Наоми расшифровывалось легко. Открытая корневая чакра проявлялась как чувство безопасности, стабильности и уверенности, розовый цвет аура принимала, когда человек был влюблен, а руна Гебо значила любовь и связь на духовном уровне. Она же только что сказала, что чувствует себя с ним в абсолютной безопасности, любит его и считает родственной душой.       И — она никогда не сказала бы такого Рею. Рей не считал ее увлечение важным, Рея она стеснялась, пряча от него то, что было ей дорого, а от L она не то что это не прятала, она говорила с ним на этом языке.       — Наоми, ты… — он вскинул на нее восхищенный взгляд, чувствуя, как щеки начинают розоветь — совсем как ее аура.       — Я иду к себе, — быстро сказала Наоми. — И если Ватари принесет мне пюре без должной степени мягкости, я сочту это нарушением протокола гармонизации и закрою свою корневую чакру для любых твоих проверок!       L снова перевел; это значило: «Я так сильно тебя люблю и так сильно тебе доверяю, что любая мелочь от тебя влияет на все мое существо. Не переставай заботиться обо мне, потому что ты — мой единственный источник жизни и безопасности».       Как же это было мило.       Величайший детектив мира, привыкший просчитывать ходы серийных убийц, оказался совершенно безоружен перед этим почти капризным ультиматумом, и, глядя ей вслед, чувствовал, что превращается в то самое пюре — розовое и светящееся, и это розовое свечение, казалось, заполняло весь штаб. На секунду он даже забыл о существовании двух Кир, Тетради и собственных правил, и неловко подтянул колени к подбородку, обхватив их руками.       — Ватари, ты слышал? — прошептал L, улыбаясь в пустоту. — Степень мягкости должна быть абсолютной. Это критический параметр системы… для ее чакры.