25. Богиня судьбы

«Твое существование — помеха. Ты не имеешь права говорить от моего имени, потому что не обладаешь моим видением. Тебе кажется, что ты помогаешь мне, но на самом деле ты лишь создаешь шум, мешающий истинному правосудию. Порядок не строится на хаосе, и мир, который я создаю, не нуждается в бессмысленных жертвах.

Если ты не прекратишь это немедленно, то станешь лишь очередной строчкой в списке тех, кто мешал правосудию. Смерть — единственный финал для тех, кто не понимает разницы между порядком и безумием. Я вижу каждый твой шаг, и твоя неосторожность — оскорбление для моей воли.

Мои условия просты:

1. Прекрати любые несогласованные трансляции. 2. Исчезни из эфира, пока я не укажу тебе иное. 3. Докажи, что ты достоин быть в моем мире, через полное подчинение и молчание.

Твое время истекает. Если ты хочешь доказать свою преданность — замолчи и жди моего знака. Любая попытка ответить мне публично станет твоим последним действием. Но если ты действительно тот, за кого себя выдаешь, ты поймешь, где искать ответ.

Я — Кира. И я не терплю соперников.»

      Обращение истинного божества к дубликату звучало угрожающе, но при этом таким жестким тоном, что если Второй был влюбленной фанаткой, это должно было вызвать у нее благоговейный трепет, ранить ее гордость и вызвать острое желание доказать, что она — ценный союзник, а не ошибка.       Миюки на следующий день Лайт отправил совсем другое сообщение.       От кого: Light_Y       Кому: Princess_Ophelia       Тема: «Реквием по Справедливости»

«Доброе утро, принцесса.

Надеюсь, твое солнце светит ярко, потому что в Японии сгущаются тени. Сегодня этот самозванец, называющий себя вторым Кирой, совершил нечто чудовищное. Он убил невинных людей в прямом эфире.

Меня разрывает изнутри от того, насколько мир может быть несправедлив. Те, кто должен защищать порядок, часто оказываются бессильны или поглощены мелочной борьбой за влияние, забывая о главном. Мне больно видеть эту глупость и жестокость, и иногда мне кажется, что я единственный, кто по-настоящему чувствует эту боль и видит, как истинное правосудие тонет в шуме фальши.

В такие моменты я думаю о тебе. О том, что где-то за океаном есть человек, чья чистота и меланхолия стали для меня единственно важными.

Знаешь, я поймал себя на мысли, что эта злость на мир делает мое восприятие тебя еще острее. Ты — то, что я считаю своим в этом хаосе. Мое личное убежище, которое я не позволю осквернить ни фальшивым героям, ни слепым преследователям. Когда я думаю о твоих рунах и о твоем саде, я чувствую, что это пространство принадлежит мне по праву нашего понимания.

Не пугайся этой интенсивности. Это не просто слова. Это признание: ты больше не принадлежишь случаю или самой себе. Ты стала частью моего мира, моей проекцией справедливости, и чем больше безумия вокруг, тем крепче я буду держать тебя в своих мыслях.

Береги себя для меня. Я скоро напишу снова.»

      Наоми присвистнула, закончив читать.       — «Мое личное убежище», — бесцветно процитировал сидящий рядом L, подтягивая колени выше к подбородку. — Какая избитая лексическая конструкция. Коэффициент искренности здесь стремится к отрицательным значениям. Он использует технику эмоционального захвата, которую проходят на первом курсе юридического факультета в разделе «Психология манипуляций».       Наоми спрятала улыбку — ревнующий L всегда выглядел слишком мило.       — Он пишет, что понимает тебя по праву рун и сада. Это абсурд. Он даже не знает, как расшифровывается Гебо без гугла, — продолжил он ворчать. — Если он считает, что держать в мыслях — это предел интенсивности, то его эмоциональный интеллект находится на уровне калькулятора. У него даже Луна, скорее всего, в каком-нибудь очень скучном знаке. Деве, например. Никакого Воздуха. Сплошная… сухая земля.       — В Весах, — усмехнулась Наоми. — Это тоже Воздух, но в эмоциональном плане это значит стремление к равновесию. Хотя он психопат и на него такие вещи не распространяются.       — Весы… — пробормотал L, подтягивая колени еще выше. — Склонность к эстетизму и двойственность. Это объясняет его пристрастие к высокопарным эпитетам. Но ты права, психопатия аннулирует любые планетарные влияния.       Зачем-то Наоми посмотрела на календарь.       Время начало отсчет со вчерашнего дня.       Как она и думала, весь Интерпол проголосовал за то, чтобы в прямом эфире выступил именно L — они выбрали пожертвовать им, а не директором полиции. Он тоже это предвидел и счел логичным выбором, но даже если бы L показался в прямом эфире, Второй Кира ничего о нем не знал и мог не поверить, что он настоящий.       Конечно, Наоми ужасно за него боялась, но старалась мыслить, как спецагент, отсекая личные привязанности. Тем более, сам L нисколько не нервничал, и поэтому у нее тоже просто не получалось паниковать.       — У тебя уже есть догадки, где живет эта… Вторая? — спросила Наоми, взяв со стола лунный камень и крепко сжимая в руке.       — Отправка кассет на Sakura TV была осуществлена через курьерскую службу внутри страны. Более того, временные интервалы между событиями указывают на то, что объект находится в Канто, — L коснулся пальцем нижней губы. — Я проверяю всех, кто недавно проявлял в Сети повышенный интерес к деятельности Киры и при этом имеет доступ к ресурсам, позволяющим записывать и передавать сообщения такого качества. Кто-то, кто связан с индустрией развлечений или медиа, достаточно яркий, чтобы его не заподозрили в хладнокровных убийствах, но достаточно одинокий, чтобы искать божество в телевизоре.       Яркая, одинокая, социально активная, не слишком умная… Влюбленная в Киру… Наоми снова сжала лунный камень, пытаясь анализировать психотип этой девушки. Как бы вела себя она сама, если бы вдруг влюбилась в невидимку с якобы божественной силой? Хотя Наоми была слишком гордой для безответной любви, но если бы верила во взаимность, как, несомненно, верит эта девчонка, кем бы она ни была?       Ответ был на поверхности: Наоми искала бы способ встретиться с этим божеством.       — Вторая Кира тоже его ищет, — прошептала она. — Она же потому все это и делает. Она хочет выйти на него. У нее есть глаза бога смерти, и она увидит его имя, и так сможет найти… Надо показать ей Лайта! Публично! Надо найти способ!       L слушал ее, чуть склонив голову набок — Наоми озвучила именно ту стратегическую линию, которую он выстраивал в уме с того момента, как Второй Кира отправил свою кассету на Sakura TV.       — Именно, — кивнул он. — Кроме того, если я выйду в эфир, она увидит мое имя, но для нее это будет лишь набор букв. Она не знает, как выглядит L, и не имеет доступа к базе данных Интерпола, так что не сможет подтвердить, что это не подставное лицо.       Наоми хотела что-то ответить, но тут дверь тихо скользнула в сторону, и в комнату вошел Ватари.       L замер, фиксируя каждое мимолетное движение наставника: он поставил рядом с ними поднос, аккуратно пододвинул к Наоми чашку с горячим напитком (не кофе и не чай с пятью ложками сахара, а нечто ароматное, сбалансированное и явно сделанное специально для нее) и как — финальный штрих — положил рядом с ее ладонью маленькую плитку дорогого бельгийского шоколада.       Ватари никогда не проявлял избыточной инициативы в еде для посторонних, значит…       Зрачки L расширились и по спине пробежал холодок интеллектуального восторга. Если Ватари по собственной воле принес ей шоколад, значит, он больше не считал Наоми временным элементом расследования.       — Ватари, — очень тихо сказал L, не отрывая взгляда от плитки в ее руках. — Кажется, ты решил, что уровень глюкозы Наоми требует особого внимания?       Ватари слегка наклонил голову, сохраняя добрую полуулыбку.       — Я счел это… логичным выбором для текущей ситуации. Наоми-сан понадобятся силы.       — Логичным, — повторил L с тенью ответной улыбки. — Безусловно.       — Спасибо, — сказала она, обернувшись к Ватари. — Я очень люблю бельгийский.       На секунду старик задержал руку у ее плеча, что означало уже окончательный и высший знак признания — он принял ее в семью. Мисора Наоми официально стала частью их невидимого ордена.       L сильнее обхватил колени, почти пряча в них лицо, чтобы скрыть то, насколько был доволен.

***

«Я услышала тебя.

Твои слова ранили меня, но я знаю, что это лишь испытание моей верности. Ты — истинный свет, и я преклоняюсь перед твоим видением. Если мои действия показались тебе хаосом, я прошу прощения — я лишь хотела, чтобы ты заметил меня. Я хотела стать твоим мечом, а не помехой.

Я принимаю твои условия. Я исчезну из эфира. Я буду хранить молчание, пока ты не подашь знак. Я докажу, что достойна быть в твоем мире.

Ты сказал, что я пойму, где искать ответ. Я поняла. Твой знак — это ты сам. Твой знак — это твое появление. Я буду смотреть на экран, пока не увижу твою волю. Я узнаю тебя среди тысяч лиц, потому что мои глаза видят правду.

Покажись мне. Я жду твоего сигнала, мой Бог.»

      Диктор зачитывал ответное обращение Второго Киры, стараясь сохранять серьезное лицо, но Наоми улавливала его попытки не выдать скепсиса или невольной усмешки. Сама Наоми даже не пыталась скрыть, что об этом думает, и, когда диктор закончил, громко и презрительно фыркнула.       — Как я и думала. Это девушка и она — его фанатка. Причем это крайне нездоровый фанатизм. Ты посмотри, как она выражается: «преклоняюсь», «мой Бог», — она скривилась, будто съела целый лимон. — Это же какой-то эротоманический бред. Он сказал ей буквально прямым текстом: ты меня бесишь, исчезни — а она интерпретирует это как испытание верности от истинного света. И это желание стать его мечом… она может действительно искренне верить, что она — инструмент. Кроме того, если мои догадки верны, это эмоциональная одержимость, которая может достичь уровня сталкерства… черт возьми, я хочу, чтобы Лайт ее встретил.       L сидел, почти полностью скрыв лицо за коленями, только темные глаза блестели в полумраке штаба. Ее диагноз был безупречным, и в его голове уже выстраивалась математическая модель этого столкновения.       — Он же студент, — продолжила Наоми. — Лучший студент Японии. Он должен представлять университет на открытых дебатах или математических олимпиадах… например. Или… — озаренная догадкой, она даже вскочила с кресла. — Нужно показать его по телевизору! Какое-то молодежное шоу… предложить ему участие… он же заметный, он сын полицейского, у него лучшие оценки, он объективно привлекательный… он сам ищет своего дублера, так что должен согласиться даже на «Terrace House»! Но, конечно, нужно нечто более… эстетичное, чтобы эту фанатку закоротило окончательно. Например, «Голос Поколения», или культурный проект «Наследие», или специальный репортаж «Гении среди нас» в прайм-тайм… какой-то документальный очерк о жизни идеального студента: кадры из библиотеки Тодай, тренировки по теннису и прогулки под сакурой… Он засветится ради поимки дублера и чтобы послать Миюки свои фотки, а она его вычислит и придет прямо к нему домой, я уверена!       L медленно разломил плитку шоколада.       — Ты права, он согласится. Для него это способ контролировать нарратив. Если он появится в репортаже «Гении среди нас», Вторая Кира увидит в нем ответ на все свои молитвы…       — Она увидит Рюка! — Наоми хлопнула в ладоши, подпрыгнув на месте. — Она видит шинигами! Лайт не будет против его присутствия, ему самому это выгодно… и все сходится!       Рюк…       Вторая Кира не могла знать точно, как выглядит Первый, даже если узнает его имя, но если там будет Рюк, которого она, конечно же, видит… Только она и Лайт, и больше никто из съемочной группы, и Лайту самому будет нужно продемонстрировать шинигами, чтобы подтвердить свою личность…       L замер с поднесенным к губам пальцем, и его зрачки расширились до предела, поглощая радужку. В штабе повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как в чашке Наоми лопаются пузырьки горячего шоколада.       — Ты гений, — совершенно искренне сказал он. — Имя можно подделать, но Рюка подделать невозможно. Это будет прямое доказательство присутствия Тетради Смерти. Она увидит шинигами, увидит его имя и лицо, и будет нестись к нему через весь Токио, снося любые преграды.       — Именно! — Наоми торжествующе вскинула голову, снова упав в кресло и щелкнув пальцами. — Даже если она не сможет сразу вычислить адрес, она узнает, что он учится в Тодай, и будет искать его там. С одной стороны, это опасно, потому что Лайт получит оружие, но с другой…       — Этот меч обоюдоострый, — сузил глаза L.       — Если я права и она одержима, — Наоми сощурилась, — ее трудно контролировать. Она готова подчиняться божеству, это так, но она может начать действовать по собственной инициативе, чтобы его порадовать, и привлечь к нему ненужное внимание. И если она влюблена… если начнет его преследовать… ревновать… Она говорит, что преклоняется перед ним и называет его богом, но на самом деле она хочет не принадлежать ему, а владеть им. И… если он вдруг поведет себя не так, как должен вести себя идеальный бог в ее представлении, она может легко сбросить его с пьедестала.       — Ты только что описала его персональный ад, — тихо произнес L.       — О, — Наоми потерла ладони, по-настоящему хищно скалясь. — Я хочу на это посмотреть. Я очень хочу увидеть это шоу!

***

      Экран вспыхнул золотистыми искрами, складывающимися в иероглифы названия: «Гении среди нас». Под эпический оркестровый саундтрек промелькнули черно-белые кадры великих мыслителей прошлого, резко сменяясь на сверхчеткие цветные кадры современной Японии: Сибуя, неоновые вывески и лепестки сакуры.       «В эпоху хаоса и неопределенности… кто станет тем столпом, на который обопрется нация?» — прозвучал голос диктора.       Камера сделала облет огромной футуристичной студии с синими и белыми лазерами. В центре стоял ведущий в строгом костюме и с вежливо-проницательной улыбкой.       — Сегодня у нас особенный гость, — заговорил он, глядя прямо в камеру. — Человек, чей интеллект стал легендой еще до окончания университета. Тот, кто набрал высший балл на вступительных экзаменах в Тодай и чье имя стало синонимом совершенства. Мы провели с ним целую неделю, чтобы понять: каково это — быть идеальным?       Наоми отправила в рот кусочек бельгийского шоколада, щурясь от удовольствия.       На экране появилась заставка: «Ягами Лайт: Интеллект, меняющий реальность». Следом показали самого Лайта — он шел по аллее парка Уэно среди цветущей сакуры. Хотя сакура уже отцвела, продюсеры использовали архивные кадры из этого же парка, снятые в начале апреля, и наложили на текущую съемку с помощью цветокоррекции и графики, так что он делал вид, что наслаждается цветением, но на самом деле проходил мимо обычных зеленых кустов.       За плечом Ягами плыл Рюк, сложив длинные руки на груди и имитируя его походку.       — О-о-о, Лайт, — протянул шинигами. — Ты сейчас так старательно смотришь вдаль, будто видишь там не ларек с такояки, а светлое будущее человечества.       Лайт не изменил выражения лица, но Наоми заметила, что на щеках у него на секунду проступили желваки.       — Давай, — подначил его Рюк. — Сделай лицо еще более божественным. Подними подбородок. Еще выше! О, вот так. Теперь ты официально похож на памятник самому себе. Только не споткнись о корень, а то боги не должны падать в грязь перед камерами NHK.       L сидел неподвижно, в своей манере подтянув колени к подбородку, и в его темных глазах плясали озорные искры. Смотрел он не столько на Ягами, сколько на Наоми, думая, что, наверное, никогда не видел ее такой веселой; в Лос-Анджелесе во время их первого дела у нее не было поводов для смеха, потом — тем более… но ей очень шло это веселье.       Сцена снова изменилась: пасторальные виды парка уступили место строгой академической атмосфере библиотеки Токийского университета. Камера медленно проплыла между бесконечными рядами книжных стеллажей, прежде чем остановиться на Лайте, который сидел за столом, озаренным холодным светом настольной лампы — его пальцы замерли над страницей так, словно он прикасался к древнему манускрипту, а не к учебнику. Закадровый голос диктора торжественно начал перечислять его регалии:       «Лучший студент страны… Абсолютный рекордсмен вступительных экзаменов… Человек, чей интеллект уже сейчас называют национальным сокровищем Японии…».       Камера взяла лицо Ягами крупным планом: абсолютное спокойствие и концентрация, ни одного лишнего движения. Он буквально источал святость, и почти любая девушка, увидев это, должна была решить, что встретила принца или того самого бога, а у фанатки точно не оставалось ни единого шанса устоять, даже если бы она этого хотела.       Меж тем шинигами бесшумно навис над столом, заглядывая в книгу через плечо Лайта, и его огромные желтые глаза комично расширились при виде подчеркнуто серьезного текста.       — О-о-о, Лайт, — раздался хриплый издевательский шепот бога смерти. — Какая глубина мысли! Твое лицо сейчас такое… непорочное. Знаешь, если бы я не видел, как ты ешь чипсы, я бы сам тебе поверил.       Лайт не шелохнулся, продолжая демонстрировать камере профиль идеального студента, но Наоми заметила, что кончик его пера на долю секунды сильнее вдавился в бумагу.       — Посмотри на эти тени от ресниц, — продолжил Рюк. — Ты прямо как главный герой седзе-манги. Слушай, а если я сейчас начну ковырять в носу у тебя над головой, это добавит тебе пафоса?       L издал короткий смешок, глянув в сторону Наоми. Наоми смотрела на экран расширившимися глазами, и ее плечи вздрагивали от сдерживаемого хохота.       Мягкий свет библиотеки уступил место ослепительному солнцу. Лайт в безупречно белой форме грациозно двигался по теннисному корту, и камера фиксировала каждое его движение в высоком разрешении: мощный замах, идеальный баланс и точный удар, после которого он эффектно поправил волосы, глядя прямо в объектив с уверенностью победителя.       Диктор за кадром восторженно начал вещать о том, что гениальность Лайта не ограничивается книгами — он дважды чемпион среди юниоров.       Рюк парил над сеткой, и когда Лайт сделал особенно эффектный выпад, начал хлопать в ладоши.       — О-о-о, какой удар! Лайт, ты так стараешься, будто на трибуне сидит сама богиня судьбы, а не пара операторов с похмельем. Смотри, не лопни от собственной крутости! Если бы теннисные мячи были яблоками, я бы, может, и впечатлился, а так… ты просто очень красиво машешь палкой.       Наоми всхлипнула от смеха, выронив дольку шоколада на колени.       — Его замах слишком картинный, — произнес L, поднося палец к губам. — Он тратит слишком много энергии на то, чтобы выглядеть эффектно в объективе камеры, и из-за этого теряет в скорости реакции.       На экране Лайт нанес сокрушительный удар справа. Камера в режиме сверхзамедленной съемки зафиксировала, как напряглись мышцы его предплечья — лицо же при этом осталось неестественно спокойным, словно он выполнял некий священный ритуал. Диктор за кадром зашелся от восторга, называя это «симфонией силы и точности».       L медленно отправил в рот кусочек сахара и посмотрел на Наоми.       — В реальном матче против… действительно аналитического противника, такая самоуверенность привела бы к немедленному поражению, — в уголке его губ промелькнула тень улыбки. — А настоящая богиня судьбы, чьего взгляда стоит добиваться и чье решение действительно определит его финал — сейчас сидит здесь и ест шоколад.       Наоми вздрогнула и покраснела, опуская глаза, но… желания немедленно провалиться сквозь землю или убежать не возникло. То, что он говорил, смущало, но они и так много чего успели друг другу наговорить, и… она предавала память о Рее, когда сама открыто проявляла чувства.       Она же не могла решать за других людей, что им чувствовать к ней и как с ней говорить, а если ей было приятно такое слышать, или приятно, что L о ней заботится — это не обязательно проявление ответных чувств (хотя, конечно, чувства у нее были, но траур!).       Это был просто здоровый эгоизм и она не была в этом виновата.       И этот теннис…       Лайт на экране лучился идеальностью, но Наоми видела не его. Наоми видела, как L на корте задирал кофту, вытирая лицо, как открывался бледный плоский живот, и… следом чертоги памяти услужливо подсунули другую картинку: капли воды на спине, на груди, выступающие ребра… и прямо сейчас он сидел напротив и называл ее богиней, а совсем недавно — поил бульоном и говорил, что он ее любит…       Наоми не знала, где точно находятся ее чакры, но была уверена, что сейчас все эти чакры открылись до предела.       Увидев выражение ее лица, L подался вперед, подпирая подбородок коленом.       — Ты знаешь, Наоми… — вдруг его тон голоса стал бархатным. — Лайт в этом кадре выглядит безупречно только потому, что ты позволила ему так выглядеть. Твое решение показать его именно таким — это стратегический шедевр.       Наоми удивленно на него посмотрела.       — А то, как выглядишь ты сама… — заговорил L, не сводя с нее глаз. — Как ты хмуришься, анализируя улики… как твои волосы цвета полуночи рассыпаются по плечам, когда ты забываешь о заколках… Это именно то, о чем писал Бодлер, воспевая красоту.       Невольно она поправила прядь волос, чувствуя, как краснеет еще сильнее, заливаясь румянцем. Это было неправильно, все это слушать, но… но зачем ей затыкать человека, тем более, если тот чуть ли не впервые в жизни говорит о поэзии?       — И в твоих глазах — бездонная глубина, о которой Бодлер мог только мечтать. Этот взгляд, который видел бездну… — его пальцы на подлокотнике кресла дрогнули, словно он сам хотел коснуться пряди ее волос. — Ты — живая поэзия, и ты чудесна, потому что осталась собой. Лайт пытается быть богом, но ты… ты женщина, перед которой любой бог должен склонить голову.       — С чего вдруг столько комплиментов? — проворчала Наоми, потирая пылающие щеки. — Если ты разбил мой кристалл, тебя это не спасет.       L медленно расплылся в ухмылке, и его взгляд стал еще более внимательным.       — Все кристаллы в полной сохранности, — он чуть наклонился к ней, игнорируя экран, где Лайт продолжал изображать идеал. — Я слишком ценю твои инструменты… и тебя саму, чтобы обращаться с ними неосторожно. И это не комплименты, это констатация фактов. Если бы ты была действительно рассержена, ты бы просто ушла, но… ты здесь. Со мной.       Взяв еще одну дольку шоколада, L протянул ее Наоми на раскрытой ладони, как подношение.       У Наоми появилось странное ощущение, что ее загоняют в угол. Странное — потому что это было приятно и она не хотела уворачиваться.       Взяв протянутый кусочек шоколада, она отправила его в рот.       — Ладно. Но если ты начнешь цитировать Шекспира — я сбегу и запрусь в ванной. Это уже выше моих сил.       L чуть сощурился.       — Шекспир слишком предсказуем для нашей ситуации. К тому же, его трагедии заканчиваются плохо. Но если ты все же решишь сбежать, — добавил он, — помни, что Ватари уже приготовил для тебя лучший чай в этом здании. Но я бы предпочел, чтобы ты досмотрела это шоу со мной.       На экране Лайт как раз замер в картинной позе под смонтированной сакурой, пока Рюк за его спиной пытался скопировать его пафосное выражение лица. Наоми невольно хихикнула, увидев гримасы бога смерти.       — А еще, — сказал L, — у тебя очень красивый смех, и если тебя веселит то, как Рюк корчит рожи за спиной Бога Нового Мира, то я готов признать, что это шоу — лучшее, что мы когда-либо продюсировали.       Наоми хотела еще что-то проворчать, но не придумала, что, и просто взяла еще шоколада, запивая чаем.