27. Корица в новолуние

      L сидел в полумраке оперативного зала, поджав колени к подбородку. Перед ним светились десятки мониторов, а на главном экране Амане Миса выбирала заколки в бутике Гинзы.       В ее квартире было тридцать два микро-датчика и восемь камер с инфракрасным спектром. Они могли бы забрать ее давно — просто подбросить ей в сумочку наркотики и обвинить в хранении, но если сделать это сейчас…       У них была только запись бреда, которую любой адвокат назвал бы всего лишь ролевой игрой или симптомом психоза. Миса была чиста. У нее не было оружия, она не заходила в сеть с подозрительными запросами, она просто тратила деньги на одежду и косметику. Если арестовать ее, не имея на руках ничего, кроме той записи, Лайт выставит его параноиком перед группой расследования.       Кроме того…       Он покосился на соседний терминал, где Наоми сосредоточенно просматривала логи звонков.       Когда бы Мису ни арестовали, как только она окажется в камере, L придется стать тем, кем он являлся на самом деле — холодным механизмом допроса: завязать ей глаза и использовать сенсорный голод, выжигая из нее имя Лайта. Это было эффективно. Это было логично. Это спасло бы тысячи жизней.       Но что бы увидела Наоми, когда он вышел бы из допросной? Чудовище, которое ломает психику нестабильной девчонки. Она жалела Мису, считая ее больше жертвой манипуляций, чем убийцей, и если L станет ее палачом — что, если он навсегда останется для Наоми по ту сторону баррикад?       Скорее всего, страх был иррациональным; она была агентом ФБР и понимала, что значит эта работа, и L все равно бы делал то, что должен, но все-таки… страх шевелился внутри неприятным холодом. К страху примешивалось чувство вины — да, у него не было ничего на Мису, и он не спешил с арестом, собирая улики, но в то же время из-за этого промедления опасная и психически нестабильная преступница оставалась на свободе. Пока она вела себя тихо, но кто мог знать точно, не сорвется ли она с предохранителей?       Лайт больше не приводил Мису в свою комнату — о камере он не знал, так что, похоже, просто не хотел, чтобы Амане снова оказалась в его личном пространстве. Вне дома, впрочем, он с ней встречался, играя роль идеального парня с той же тщательностью, как все прочие свои идеальные роли. L анализировал данные GPS их телефонов и записи с камер дорожного движения — Лайт никогда не опаздывал и всегда выбирал маршруты, которые были максимально комфортными для Мисы, избегая строек или шумных улиц. Тратил на нее ровно столько, сколько было положено заботливому студенту — билеты на лучшие места, ужины в ресторанах (которые явно нравились ей, а не ему), покупал милые вещи и украшения. Используя программу распознавания эмоций на записях из кафе, L замечал, что когда она говорила, он наклонял голову ровно на 15 градусов, и его зрачки имитировали расширение, когда он смотрел на нее в полумраке. Также он оставлял на ее странице короткие, но публичные знаки внимания, которые сводили фанатов Мисы с ума от зависти и создавали вокруг них ореол «пары года». Лайт окружал себя социальной броней, считая, что никто не заподозрит парня, который так открыто и красиво влюблен.       Миюки при этом он прятал от Мисы, как только мог — закрыл свой профиль и ограничил доступ к спискам контактов, убеждая свою принцессу, что это ради ее безопасности, так как он сын полицейского и поэтому автоматически находится под прицелом Киры.       Лайт был на пределе. Учеба требовала времени, а статус гения из телевизора заставлял его поддерживать марку. Теперь каждый встречный студент считал своим долгом поздороваться с ним, что для Киры, презирающего стадо, было физически болезненным. В штабе L он продолжал быть мальчиком на побегушках, и Соичиро, вернувшийся из больницы, подсознательно подыгрывал стратегии L, так что вместо интеллектуальных заданий по поимке преступника Лайт выполнял поручения в духе «отвези документы», «сделай копии» и «свари кофе для всей команды». В будние дни он появлялся в штабе сразу после занятий и уходил вечером, а по выходным проводил здесь по 10-12 часов, и L заставлял его анализировать действия Киры, фактически заставляя критиковать самого себя. Каждое свидание с Мисой было для него пыткой: он очевидно ненавидел ее голос, ее прикосновения и ее глупые восторги, но продолжал играть роль рыцаря, тратя драгоценные часы на рестораны и выбор подарков.       На переписку с Миюки у него уходили последние ментальные силы — Лайт постоянно находился в ловушке собственной идеальности. Он ненавидел L, но не мог этого показать; ненавидел Мису, но не мог этого показать; ненавидел, казалось, весь свой образ, держащий его в заложниках, но и этого тоже показать не мог.       Наоми меж тем, наоборот, расцветала. L боялся, что игра в любовь с убийцей станет для нее слишком тяжелой, но ей было не то что не сложно — ей это, похоже, действительно нравилось. Она хорошо ела, нормально спала, морочила Лайту голову, начала чаще улыбаться и выглядела куда более живой, чем месяц назад.       Присутствие Рюка стало чем-то повседневным. Бог смерти обжился в бункере, и L, который привык контролировать все в радиусе километра, снова с нарастающим раздражением фиксировал появление предметов, которые не заказывал он сам и не приносил Ватари. Наоми могла найти на своем столе упаковку редких импортных сладостей или карамелизированных яблок, украшенных так вычурно, что были похожи на ювелирные изделия. Однажды Рюк вручил ей старинную зажигалку с гравировкой, в другой раз — заколку, подозрительно похожую на ту, что Миса рекламировала в утреннем журнале. L бесило, что Рюк мог протянуть руку и коснуться плеча Наоми, рассмешить ее своим абсурдным поведением, вызвать улыбку очередным подарком — особенно когда он знал, что боги смерти действительно способны любить людей.       Продолжать соперничество с шинигами после почти прямого ее признания было бы глупо и по-детски (это с самого начала было глупо, но теперь — тем более), так что L просто терпел то, что Рюк вокруг нее вертится, повторяя себе, что это нужно для ее безопасности и для пользы всего дела. Чем больше Рюку нравилась Наоми, тем меньше ему нравился Лайт… хотя больше всего ему нравилось шоу.       В штабе меж тем в глазах шинигами разыгрывался второй сезон романтической комедии. После чуть не случившегося поцелуя L математически высчитал, что если это повторится и зайдет дальше, чувство вины перед Реем для Наоми испортит все. Она сочтет их возможную близость предательством, его — стервятником, воспользовавшимся ее горем, а себя… L даже не представлял, кем, так что он выстроил новую стратегию, превращая свою жизнь в сложнейший алгоритм избегания.       Теперь все гигиенические процедуры происходили глубокой ночью, когда Наоми гарантированно спала — если раньше он мог выйти из душа, забыв о бдительности, то теперь запирался на три оборота и выходил только полностью одетым. Сидя в соседних комнатах или даже за соседними столами, он все чаще отправлял ей данные через мессенджер или выводил на экран, вместо того чтобы подойти и наклониться над ее плечом, и заваливал ее работой и сладостями через Ватари, чтобы между ними было как можно больше папок и коробок с макарунами. Единственным способом смотреть на нее без риска сорваться было наблюдать через камеру.       Круглосуточно в одном помещении они все равно не были обязаны находиться. Только утром, вечером и ночью; когда появлялся Лайт, Наоми сразу перемещалась в слепую зону, наблюдая за ними с L дистанционно, и L не был уверен, кто именно больше привлекает ее внимание — он или Ягами, старающийся не закричать от злости и унижения.       Иногда L казалось, что он сам тоже старается не закричать — настолько ситуация была тупиковой: у него перед глазами было двое серийных убийц, которых он не мог арестовать, и… Наоми. Ее щеки порозовели, взгляд стал острее, движения — увереннее, она больше не была той сломленной девушкой с пустыми глазами, которую он забрал из Синдзюку… и если бы он подошел ближе, чем на полтора метра, то коснулся бы ее руки с вероятностью в 68%. А если бы он коснулся ее руки, вероятность того, что она вспомнила бы о Рее и почувствовала отвращение к себе или к нему, составляла 92%.       Он старался быть механизмом. Он отправлял ей отчеты файлами, чтобы не слышать ее голоса лишний раз, и ел свои пирожные, глядя в монитор, чтобы не видеть, как она поправляет волосы, но когда Наоми смеялась над очередной выходкой Рюка, L чувствовал укол чего-то необъяснимо примитивного и острого.       До конца ее траура оставалось сто девять дней.

***

      Наоми должна была ненавидеть себя, но эта ненависть постепенно… гасла.       Рей попросту забывался. Когда она думала об этом, это, конечно, ее ужасало — он же был ее женихом, она его любила! — но прошло время, случилось много всего, и она начинала от него отвыкать. Он был в памяти, в мыслях, в горе, но больше его не было нигде, даже в мире теней.       L же был… везде и нигде одновременно. Он старался ее избегать, но при этом в штабе все было пропитано им, и она не могла о нем не думать. Это было странное чувство: наполовину ненависть к собственной легкости (неужели правда так мгновенно переключилась?), наполовину… спокойствие?       Никогда еще Наоми не чувствовала себя в такой безопасности. Здесь ее буквально не мог достать никто — даже Миса с ее глазами, о ее существовании никто не знал, ее лица не было ни на одной фотографии, а бог смерти обещал ей, что она останется жива. Она флиртовала с Лайтом, через Миюки создавая образ идеальной девушки, ела сладости, смеялась с Рюком, наслаждалась тем, как Киру трясет от бессилия, и просто плыла по течению, даже почти не вмешиваясь в следствие — L и так знал, что делать.       Но Наоми, конечно же, проанализировала Мису — и по правилам, и в другом смысле, который не признавали в ФБР.       Амане Миса родилась 25 декабря 1984 года (забавно — на Рождество), и была Козерогом по знаку зодиака. Козерог — Сатурн и стихия Земли; это были часто чувствительные и восприимчивые к чужому влиянию люди, склонные к авантюрам и риску, но Земля придавала им практичности и стабильности. В Мисе, впрочем, не было ни того, ни другого, но, как и в случае Лайта, ее диагноз аннулировал планетарные влияния.       Наоми не была психотерапевтом, но ее знаний психологии хватило, чтобы по поведению Амане предположить ПРЛ: она идеализировала Киру-Лайта, но как только он заикнулся о свиданиях с другими — мгновенно впала в ярость. Это выглядело классическим расщеплением: либо объект любви — божество и центр всего сущего, либо враг, которого нужно уничтожить. Кроме того — бредовое расстройство эротоманического типа; хотя Лайт относился к ней с холодным отвращением, она воспринимала это по-своему, и то, что она любила его сильнее, чем мир — это была не метафора. Она буквально не осознавала, что убивала реальных людей. При этом она сохраняла способность планировать: использовала подругу для отправки кассет, стерла отпечатки пальцев, продумала стратегию, как привлечь внимание Киры — то есть, это было не помутнение, а структура характера.       И все же Наоми было ее жаль, потому что… она выглядела беззащитной. Милая, растерянная, влюбленная (это была не любовь, но тем не менее), больше несчастная, чем жестокая. Это не отменяло того, что совершила Миса, но если Лайту Наоми желала только казни, то в случае Второй Киры хотела бы приговора к принудительному лечению в психиатрической клинике.       Пока все равно они не могли достать ни одного, ни другую.       Наоми моргнула, прогоняя остатки утренней сонливости, и начала спускаться с лестницы со второго яруса, где был жилой блок. Тихий шелест кондиционеров в штаб-квартире обычно действовал на нервы, но сейчас только это нарушало мертвую тишину.       L сидел в кресле спиной к ней, свет мониторов рисовал на его кофте причудливые неоновые контуры, и внутренне она вздрогнула от осознания, что знает, как выглядит его спина на самом деле.       Нет. Еще рано. У нее траур. Она должна грустить о женихе, а не засматриваться на чужие спины.       Будто почуяв ее присутствие (хотя Наоми была уверена, что ступает бесшумно), L развернулся к ней, подтянув одну ногу к груди.       — Я попросил Ватари приготовить завтрак, но вероятность того, что ты захочешь кофе раньше, чем полноценный прием пищи, составляет 98%. Если ты не против, я попросил добавить туда корицу, это…       Он не договорил.       Наоми споткнулась — сама не зная, обо что — и потеряла равновесие. Ступени ушли из-под ног, мир покачнулся, она полетела вперед, инстинктивно ожидая, что упадет на пол, и заранее сгруппировавшись; мозг тут же включил выучку агента. Не выставлять ладони вперед — это риск сломать запястья. Вместо этого прижать подбородок к груди, чтобы защитить шейные позвонки от хлыстовой травмы, локти — к корпусу, скрутиться для классического мягкого переката через плечо и амортизировать удар о жесткий пол, распределив энергию падения по касательной…       …но упала Наоми не на пол.       Чьи-то руки подхватили ее поперек талии и за плечи, нос прижался к чему-то твердому, то самое твердое подалось вниз — по инерции — и…       …и она приземлилась сверху на L.       Черт, это произошло снова! Она не могла падать на ровном месте, она никогда не была неуклюжей, значит — ее толкнули.       — Наоми, — тихо спросил L. — Ты… цела? Координация движений после пробуждения снижена на 15%, я должен был это учесть…       Говорил он почти ей на ухо. Наоми почувствовала, как краснеет — это было… слишком близко. Чересчур. Он был теплым, она чувствовала его запах — сахара, крепкого чая и чего-то чистого, похожего на озон — и, подняв голову, встретилась с ним взглядом. Зрачки L были расширены так сильно, что радужка чуть не исчезла, и сначала он смотрел испуганно, а потом опустил взгляд на ее губы с какой-то обреченностью, но тут же снова вскинул глаза.       Если бы он ее поцеловал…       — Корица! — выпалила Наоми, сама не понимая, что говорит, и быстро вскакивая. — Корица… это прекрасно! Это… энергия Солнца и Юпитера! Кофе с корицей… это для богатства и удачи… особенно в четверг!       — Четверг… — эхом отозвался он. — Сегодня действительно четверг. Однако вероятность того, что положение Юпитера способно повлиять на исход операции по захвату Второго Киры, составляет примерно 0,00007%.       Наоми отвернулась, потирая щеки. L слитным движением поднялся и подошел к кофейному столику, хватаясь за фарфоровый чайник так, словно это был единственный стабильный объект во вселенной.       — Тем не менее, — продолжил он, лихорадочно посыпая кофе корицей из баночки (доза явно превышала все разумные пределы), — если рассматривать корицу как стимулятор когнитивных функций через обонятельные рецепторы, то твой выбор логичен. Согласно моим данным, алкалоиды и эфирные масла в составе этой пряности могут кратковременно увеличить скорость обработки визуальной информации на 4,2%. Это… это статистически значимо для анализа видеозаписей из Гинзы.       Его руки заметно дрожали, и капля кофе выплеснулась на блюдце, когда он протянул ей чашку. L смотрел на эту каплю с таким сосредоточенным видом, будто оно содержало код к личности Киры.       Наоми взяла чашку, применяя всю осторожность спецагента, чтобы не соприкоснуться с ним пальцами.       — Наоми, — L украдкой взглянул на нее через завесу спутанных волос. — Мой… захват при падении. Он был слишком грубым? В наставлениях по защите свидетелей указано, что физический контакт должен быть минимизирован во избежание психологического дискомфорта. Я нарушил протокол на 312%.       — Сегодня просто… — Наоми отпила кофе, панически вспоминая, что же сегодня. — Луна в Близнецах. Новолуние! Новолуние — это эмоциональная нестабильность и снижение концентрации! А когда Луна в Близнецах — повышается рассеянность! Так что… так что корица очень кстати, — проворчала она, пряча нос в чашке.       L сел обратно в кресло, но не в привычную позу, а как-то боком, словно его позвоночник временно утратил способность правильно изгибаться.       — Я просчитал четырнадцать сценариев того, что могло произойти, если бы я не… прервал твою траекторию падения. В восьми из них ты получаешь травму средней тяжести. В остальных шести — испытываешь острый стресс от контакта с полом, — он поднял на нее глаза. — Но ни в одном сценарии я не учитывал, что после этого ты начнешь говорить о Юпитере.       — Я говорю о Луне, — Наоми так и осталась стоять, держа чашку у лица, как щит. — Она в Близнецах… и корица…       Боже, как же жалко это звучало.       — Мой уровень кортизола сейчас превышает норму в 2,4 раза, и я подозреваю, что корица тут ни при чем. Если Луна действительно заставляет людей так… — L неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, — так сильно терять контроль над вычислительными мощностями, то мне следует пересмотреть свое отношение к космологии. Но если тебе легче думать, что виноваты Близнецы, а не то, что я… не хотел тебя отпускать… то пусть будут Близнецы.       Быстро схватив с тарелки мармеладное сердечко, он целиком запихнул его в рот, чтобы не иметь физической возможности продолжить эту опасную фразу.       — Я… пойду скажу Ватари, чтобы на обед тоже была корица, — нашла Наоми путь к отступлению. — В кофе. Для удачи. И булочки!       Развернувшись, она почти убежала, на этот раз с поистине кошачьей грацией перепрыгнув длинный шлейф кабелей от резервного сервера, который Ватари только утром выкатил в центр зала для диагностики.       L проводил ее взглядом, застыв с мармеладом за щекой — перелететь через эти провода, не задев ни одного разъема и не сбив настройки питания, при такой скорости… этот маневр требовал идеального расчета. Вероятность того, что она случайно зацепится, составляла 12%.       — Ватари, — произнес он в микрофон, установленный на пульте. — Отмени заказ на дыни. Нам нужно все, что содержит корицу. И узнай у поставщиков, есть ли у них сладости в форме небесных тел. В частности, Юпитера. Это… для повышения вероятности успеха на 0,0007%.

***

      Спустя несколько дней вселенная снова решила их столкнуть, и на этот раз Рюк был к этому не причастен.       Зал штаб-квартиры напоминал кондитерский склад после налета безумного пекаря. Мацуда, сияя от собственной исполнительности, расставлял на системные блоки и столы коробки, перевязанные розовыми лентами. На этикетках красовались карамельные сердечки и надписи «Sweet Harmony».       — L, ну ты же сам пометил в записках Ватари: «Корица — 109 единиц, акцент на романтику»! — воодушевленно говорил он. — Я подумал: раз уж Лайт-кун теперь помогает нам, а у него появилась эта очаровательная модель, Амане Миса… Нужно же поддержать парня! Соичиро-сан будет так тронут, что мы заботимся о его сыне!       L, застывший в своем кресле с зажатой в зубах большой ложкой, медленно повернул голову.       — Мацуда-сан, — проскрежетал он, — мои записи о корице были… сугубо техническими данными для внутреннего пользования. И 109 — это количество дней до расчетного финала миссии, а не количество коробок с профитролями.       Наконец Мацуда удалился, и в штабе воцарилась пахнущая пряностями тишина. Горы коробок образовали настоящие стены, превратив просторный зал в лабиринт.       Наоми вышла из сектора Б, оценивающим взглядом окинув все это великолепие: на серверных стойках возвышались двухъярусные коробки с макарунами, на столе L, потеснив распечатки с данными по метро, возвышалась гора из профитролей, отдельный стеллаж Мацуда заставил коробками с капкейками, на каждом из которых красовались кремовые шапочки с сахарными фигурками и марципановые фигурки спящих ангелов.       — Мацуда-сан проявил… избыточное рвение в интерпретации моих записей, — голос L донесся откуда-то снизу из-под нагромождения коробок с яблочным штруделем, тоже обильно сдобренным корицей.       Он сидел на корточках в своем кресле, почти полностью скрытый за стеной из стеклянных баночек с муссом из белого шоколада и держал одну в руках, задумчиво рассматривая слой коричного порошка на поверхности.       — Мацуда-сан очень милый, — осторожно сказала Наоми. — Этого хватит на месяц, наверное…       — На восемьдесят четыре дня, семь часов и примерно двенадцать минут, — уточнил L, подняв голову. — Что касается Лайта, вероятность того, что он оценит «Sweet Harmony», крайне мала, так что мы выберем для него только один торт. Тот, что с марципановыми купидонами и надписью «Люблю» каллиграфическим почерком. Ему хватит. Его и так перекосит от этой надписи с вероятностью 99,9%.       Наоми прикинула расстояние до своего стола — всего три с половиной метра, но в текущей конфигурации штаба это напоминало полосу препятствий высшей категории сложности. Слева высилась настоящая Эйфелева башня из коробок с макарунами, справа — зыбкая стена из яблочных штруделей, и единственный свободный зазор шириной в сорок сантиметров пролегал прямо перед креслом L. Чтобы пройти, ей пришлось бы буквально скользнуть мимо его коленей, и она почувствовала себя так, словно снова была на экзамене по тактическому проникновению, только вместо вооруженных преступников здесь был один взлохмаченный гений в белой кофте.       Ладно. Это всего лишь сладости, а она — профессионал. Она пройдет мимо всего этого, сядет в кресло и от лица Миюки разделает Лайта на молекулы.       Медленно Наоми двинулась вперед — боком, прижимая локти к корпусу — так, как учили на тренировках для перемещения в узких проемах, и все шло хорошо ровно до тех пор, пока она не оказалась напротив L.       В ту же секунду ее что-то толкнуло в спину.       Наоми потеряла равновесие. Взмахнула руками, пытаясь найти баланс, но подошва туфельки скользнула по полу — или ей снова подставили подножку? — и…       …и она поняла, что сидит у L на коленях.       Он застыл, превратившись в соляной столп — все тело мгновенно напряглось, став твердым, как сталь.       — Рюк, — процедила Наоми через зубы. — Это точно он. Это все время был он!       Его мозг зафиксировал имя «Рюк», но сейчас это не имело значения. Если бы в этот момент в штаб ворвался сам Кира с Тетрадью наперевес, L, вероятно, даже не повернулся бы — потому что Наоми сидела у него на коленях.       Наоми. Сидела. У. Него. На. Коленях. Она была теплой, ее лицо было так близко, что он видел крошечную темную крапинку в ее радужке, она пахла корицей, ирисом и миндальным мылом, и космосом (она действительно пользовалась теми духами, которые он ей купил!) — и все эти ароматы смешивались в один коктейль, уничтожающий величайшего детектива современности.       — Статистика… — начал L, — статистика сейчас не работает. Совсем.       — Я… — Наоми попыталась встать, но он опустил ладони ей на талию, глядя снизу вверх. Более того, край ее джемпера зацепился за его пуговицу, и любая попытка резкого движения привела бы к тому, что они притянулись бы друг к другу еще сильнее.       Да какого черта?       — Ватари, — прошептала она. — Ватари. Надо ему позвонить… пусть заберет коробки… Боже, если он это увидит…       — Ватари! — как-то отчаянно позвал L, нащупав на шее коммуникатор. — Ватари, немедленно уберите… эти излишки сахара! Они создают помехи в перемещении!       Наоми вцепилась в джемпер, лихорадочно отделяя от ткани пуговицу L и стараясь не думать, что делает. Она спецагент, она на работе, и она ни на ком не сидит. Она при исполнении. Это тактика. Это стратегия. Это форс-мажор.       Если она оторвет его пуговицу — это будет считаться как попытка раздеть или просто сойдет за бытовое членовредительство?       Нет, лучше не отрывать. Отделить. Спокойно, медленно, лишь бы он тоже не начал это делать, а то если он еще и накроет ее руки своими — это будет финиш. Она взорвется, провалится сквозь землю и сразу из-под земли улетит в Кабо-Верде прямо через закрытое окно.       L замер, боясь даже лишний раз моргнуть и все еще судорожно нажимая на кнопку связи с Ватари, хотя тот уже ответил. Со стороны сражение Наоми с пуговицей выглядело так, будто она пытается расстегнуть кофту, и эта мысль в сочетании с тем, что она находилась на его коленях, вызывала в мозгу каскад критических ошибок.       — Наоми, — прошелестел он. — Я бы рекомендовал… методику бокового скольжения. Если ты потянешь ткань под углом 45 градусов вправо, петля расширится на 1,2 миллиметра. Этого достаточно, чтобы пуговица вышла без повреждения структуры материала.       Наоми попыталась так и сделать, и наконец чертова пуговица поддалась, выходя из петли. Тут же она вскочила на ноги так резко, будто в ней была невидимая пружина, и повернулась спиной — это было глупо, но только так у нее оставалась возможность хоть как-то сохранить лицо.       Почти сразу за ее спиной раздался тихий шорох — L поднялся с кресла.       — Наоми, — сбивчиво заговорил он, — не оборачивайся, если не хочешь, но, пожалуйста… не планируй рейс в Кабо-Верде. Вероятность того, что я смогу функционировать в этом штабе без твоего присутствия, стремится к нулю. Мои вычислительные мощности на 12% заняты анализом траектории твоего падения и на 88% — попыткой осознать, что ты… что ты была… — он замолчал, явно не в силах озвучить, где. — И это не была твоя ошибка. Это аномалия. Это Рюк. Это Мацуда с его бесконечными коробками. Это я, потому что я позволил этому случиться. Я уволю Мацуду… Нет, я сошлю его в архив до конца десятилетия. И мы не дадим ему штрудель, а Рюку больше не купим ни одного яблока в этом квартале!       Наоми не выдержала и обернулась. L смотрел на нее, нервно дергая пуговицу.       — Твой срок… полгода… я помню. Каждая секунда этих шести месяцев задокументирована в моем сознании как зона отчуждения. Я соблюдаю границы. Я не… я не хотел их нарушать. Но если ты сейчас уйдешь, потому что чувствуешь вину перед Реем… — он сглотнул, и его кадык остро дернулся.       — Боже, — Наоми закрыла лицо руками. — Прекрати. Перестань. Я просто… я не знаю!       L замер; она что — плакала? Он не умел справляться с женскими слезами, а слезы Наоми… это вызывало у него настоящий системный коллапс.       — Если ты плачешь из-за того, что я сказал… — он заговорил быстро и с ужасом, глотая окончания слов, — я немедленно все аннулирую. Я сотру этот файл из оперативной памяти. Я… я принесу тебе воды. Или чай. Или тот торт с надписью «Люблю», я сам его съем, если он тебя расстраивает! А Мацуда… Мацуда не уволен, он просто дурак, мы оба это знаем!       Кончиками пальцев он очень осторожно дотронулся до ее локтя. Наоми всхлипнула громче, уже не в силах сдержаться; часть ее ненавидела себя за этот дурацкий плач (не было никакого видимого повода для слез!) — часть, более-менее разбирающаяся в психологии, понимала: это не из-за пирожных или падения, это реакция на стресс, потому что ее нервная система не выдержала напряжения, потому что она постоянно балансирует между «хочу» и «не должна». А она хотела, черт возьми!       — Только не улетай в Кабо-Верде, — снова попросил L так серьезно, будто она действительно могла туда улететь.       Раздался шелест автоматических дверей — Ватари вошел в зал, толкая перед собой изящную сервировочную тележку. Оценив ситуацию за долю секунды: застывший взъерошенный L и содрогающаяся в рыданиях Наоми — он подошел к ней, и, мягко оттеснив своего воспитанника, протянул ей белоснежный платок и чашку с благоухающим чем-то сладким напитком.       — Наоми-сан, это настой мелиссы и дикого меда. В ФБР это называют «протоколом постстрессовой стабилизации», хотя я предпочитаю называть это просто хорошим чаем. Пожалуйста, выпейте.       Наоми обхватила чашку ладонями. Ватари повернулся к L, который выглядел так, будто нуждался в реанимации.       — L, я помогу Наоми-сан дойти до ее сектора, чтобы она могла умыться. А вы, — он выразительно посмотрел на подопечного, — постарайтесь больше ничего не ломать. Ни мебель, ни границы.       Кивнув, Наоми позволила Ватари увлечь себя в сторону жилого блока, оставляя L в окружении сахарных баррикад. Он смотрел им вслед, чувствуя, как внутри него что-то медленно и мучительно перестраивается — а потом опустился в кресло, подтянув колени к подбородку.       Через минуту на одном из вспомогательных экранов замелькали таблицы авиаперевозчиков. L вошел в систему бронирования, и, используя неограниченные права доступа к финансовым шлюзам, установил блок на все временные счета, оформленные на имя «Куро», и на реальные счета Мисоры Наоми. Технически это выглядело как временная проверка со стороны банка, но на деле означало, что ни одна авиакомпания мира не примет ее платеж в ближайшие семьдесят два часа.       Для ее же безопасности. В Кабо-Верде сейчас была крайне неблагоприятная эпидемиологическая обстановка.