31. Агент ФБР

      Наоми стояла у кухонного острова, сжимая в руках ручку старого чайника, и изо всех сил пыталась успокоиться. Ничего особенного не произошло. Да, бойня. И? Она спецагент, она такое видела… не каждый день, но все равно, она была подготовлена к таким вещам. А то, что еще до бойни она была готова сорваться — это вообще было абсолютным идиотизмом.       Она не имела права на эмоции. Не сейчас. Потом — да, потом она закроется в ванной или в своей комнате, включит музыку (уже не в наушниках, иначе L мог снова взломать дверь), проплачется и ее отпустит.       Пять вещей, которые она видела: серебристый бок чайника; астролябия на столе; белая плитка на стене; струйка пара — поднимается вверх и исчезает; тарелка с недоеденным тортом.       Четыре вещи, которые она могла потрогать: холодный камень столешницы; ткань своей кофты; керамическая кружка; собственные ключицы — Наоми коснулась своего воротника, отмечая, что кожа теплая. Она была жива, к сожалению или к счастью, но все еще занимала место в пространстве.       Три звука, которые она слышала: гул холодильника; кипящий чайник — пора выключать; стук клавиш из мониторной. L работал, а она?       Два запаха: горький аромат крепкого чая и запах озона от техники. Один вкус — металлический, противный, потому что кусала губы.       Наоми налила кипяток в чашки. Открыв холодильник, вынула оттуда плитку шоколада с 99% какао, и, подумав, взяла еще коробку пончиков с черникой — это было лекарство, чтобы обеспечить ее нормальное функционирование.       Именно — она функция. Инструмент. Действующий аналитик в группе L, чья текущая задача — обеспечение психологического профилирования бога смерти. То, что она жива — это стратегический ресурс следствия. То, что она находится здесь — логический результат ее собственных решений и профессиональных навыков. Если бы она была бесполезна, L не тратил бы на нее вычислительные мощности своего разума.       «Ты отвлекаешь мои вычислительные мощности на 12%…»       Наоми встряхнула головой. Это было не про нее!.. …ну ладно, про нее, но это не значило, что она могла этим злоупотреблять.       Кроме того, он годами жил в состоянии абсолютной сенсорной и социальной депривации. Его контакты ограничивались Ватари и экранами мониторов, а в такой стерильной среде любой новый человеческий элемент неизбежно становится центром внимания. Она говорит на его языке, она стала для него самым удобным интерфейсом для взаимодействия с внешним миром, и она была привлекательна — это был просто факт, зафиксированный в ее личном деле и подтвержденный реакциями мужчин на протяжении всей жизни.       И все.       L привязался к первой женщине, которая не вызвала у него системного отторжения и смогла выдержать его темп. Если поставить на ее место любую другую с аналогичным IQ и навыками выживания — он бы с тем же упорством защищал бы ее безопасность, тратя те же 12%. Ему просто не из чего было выбирать. Она была единственным кандидатом на вакансию центра вселенной в его пустом офисе.       От этой мысли ей стало холодно.       Наоми хлопнула себя по щекам, приводя в чувство, и подхватила поднос с чашками. Хотела взять еще кристалл (или два, или три, или все сразу) — но… вдруг стало неловко. Кристаллы, серьезно? Она что, ребенок? Он принимает это ее увлечение, но если она постоянно будет таскать с собой эти камни, это же будет просто смешно.       Господи, кто бы знал, как она себя ненавидела.       — У меня острый эпизод синдрома самозванца с элементами профессиональной деформации, — зачем-то сказала Наоми вслух. — Вина выжившего, профессиональная деперсонализация, хроническая суицидальная идеация низкой интенсивности и депрессивный субклинический эпизод.       — Наоми… — раздался голос за спиной.       Она вздрогнула так, что чуть не выронила поднос, и резко обернулась. L замер в дверном проеме, держа пустую упаковку от мармелада.       Черт, ну зачем она это озвучила? Кто тянул ее за язык? Кто просил его сюда заходить… еще и так бесшумно?!       И ведь если бы она просто перечислила диагнозы, могла бы соврать, что это про Мису: вина выжившего — потому что та не погибла от рук грабителя, как ее родители, синдром самозванца — потому что не считает себя достойной своего бога, профессиональная деперсонализация… ну потому, что она модель, и считает себя… например, моделью человека, все сходилось! Но она сказала «у меня»!       — Это просто теория, — быстро заговорила Наоми. — Я не имела в виду… я просто рассуждала. И я сделала чай. Пойдем? Я уже продумала, что надо сказать, и звучать надо, как если бы мы общались с обеспокоенным родителем, чей ребенок себя медленно убивает, находясь в токсичных отношениях…       — Прекрати, — перебил ее L.       Наоми вздрогнула, крепче сжав поднос.       — Ты только что выдала список симптомов, которые в совокупности означают, что ты находишься в красной зоне, и ты предлагаешь мне просто пойти и допрашивать бога смерти, сделав вид, что я не слышал о суицидальной идеации? — он шагнул ближе, не сводя с нее глаз.       — Не допрашивать, — раз он так не делал, Наоми сама решила сделать вид, что ничего не слышала. — Разговаривать. Я же сказала, как с родителем…       — К черту родителя, — L вскинул руку, снова прерывая ее на полуслове. — К черту Рем. Она подождет пять минут, десять, час, шинигами бессмертны, им некуда торопиться.       — Это просто стресс, — буркнула Наоми. — Это… ну, все это… как я сказала. Это все на фоне стресса… которого, между прочим, быть не должно.       L сделал еще полшага, почти вплотную приблизившись к ней.       — Стресс — это реакция на невыносимые условия, а твои условия — невыносимы. Ты живешь в штабе с человеком, который едва ли может считаться нормальным, считаешься мертвой для мира и носишь в себе память о том, чье имя даже не можешь произнести вслух, не чувствуя вины.       — Ты нормальный! — вспыхнула Наоми; объективно — он был прав, нормальным его никто бы не назвал, но… это было в хорошем смысле, а у него звучало будто наоборот.       L опустился перед ней на корточки, приняв свою привычную позу, и обхватил колени руками, превращаясь в тугой узел.       — Ты защищаешь меня, чтобы не защищать себя, — негромко сказал он, игнорируя ее попытку сменить тему. — Это эффективная стратегия переключения внимания. 9.5 баллов из 10. Но она не работает.       Наоми со стуком поставила поднос обратно на стол.       — Мои условия все равно не невыносимы! Я не должна так остро реагировать на… на текущий операционный контекст. Да, по факту мы имеем масштабный инцидент с многочисленными жертвами, инициированный вторичным субъектом, — перешла она на язык ФБР, как будто зачитывая доклад начальству. — И да, это критическая дестабилизация обстановки, но как оперативный сотрудник с моим стажем я обязана сохранять психологическую резистентность. Это не повод для… для деструктивных паттернов поведения или снижения функциональности! Это просто вторичная травматизация из-за наблюдения за инцидентом через видеосвязь, и это купируется стандартными методами дебрифинга… Так что прекрати на меня так смотреть!       Слушая ее, L мысленно переводил. Она пыталась обесчеловечить трагедию, потому что если признает, что это были люди, ей придется признать и то, что она — живая, а значит, уязвимая. Она запрещала себе чувствовать, наказывала себя за малейшее проявление человечности, считая это снижением функциональности, относилась к своей психике как к программному коду, в котором не должно быть багов, и злилась на себя за то, что она — не машина. Она пыталась рационализировать свой ужас и загнать в рамки стандартного дебрифинга, лишь бы не говорить о том, что ее на самом деле ломает — о чувстве бессилия, потому что она просто смотрела в экран, пока люди умирали, а теперь совесть требовала от нее искупления за якобы бездействие.       L медленно наклонил голову набок, глядя на нее снизу вверх.       — Наоми, — мягко сказал он. — Твой рапорт безупречен. Если бы я был директором ФБР, я бы немедленно приобщил его к делу. Но проблема в том, что в этой комнате нет вторичных субъектов и операционных контекстов. Здесь есть только сотни смертей, которые ты видела в прямом эфире, и ты, пытающаяся убедить меня, что сделана из того же пластика, что и этот поднос.       — Ты тоже смотрел в тот экран, — отрезала Наоми. — И что?       — Во-первых, я был — и до сих пор нахожусь — под воздействием высокого уровня адреналина. Во-вторых, меня так вырастили, — L смотрел на нее, не мигая. — Дом Вамми — это не академия Квантико. Там не готовят агентов за два года, там создают инструменты для решения мировых кризисов с момента, когда ребенок начинает осознавать себя. Я не адаптировался к таким условиям, я в них родился, и для меня операционный контекст с летальным исходом — это единственная реальность, которую я знаю. Ты же провела в бюро два года, и этого достаточно, чтобы научиться писать рапорты, но недостаточно, чтобы выжечь в себе человеческие реакции. И главное — у тебя есть травма.       Его голос звучал так спокойно, что Наоми действительно начинала успокаиваться; к тому же, объективно — он был снова прав. Их подготовка разительно отличалась, так что и реакции не могли быть идентичны, и эта ее чертова травма… если бы не все это, она была уверена, что была бы спокойнее. Намного спокойнее. Ей было паршиво и до этой бойни, а это стало… катализатором, что ли?       — Ладно, это факт, — проворчала она. — И что дальше? Рыдать из-за каждой смерти или вообще без повода?       — Ты пытаешься удержать пар в котле, который уже начал деформироваться. Если ты не дашь этому выход сейчас, в контролируемых условиях… это разорвет тебя в самый неподходящий момент, — он медленно протянул руку и осторожно накрыл ладонью ее колено. — Рыдай, Наоми.       …да черт побери, ну что такое?!       Наоми смотрела на него сверху вниз, и внутри нее поднимались волны одна за другой: ей было стыдно за этот срыв; она злилась на себя, на него, на Киру (на обоих Кир!), на Рея (как тот посмел умереть?), и на весь мир сразу; она боялась (страх был иррациональным, но был); она устала; она ужасно хотела обнять L и не могла; любой ее шаг вызывал у нее чувство вины; она не заслуживала, чтобы ее так утешали, но она очень-очень сильно хотела, чтобы ее так утешали…       Что-то внутри нее как будто сломалось, и Наоми осела на стул, закрыв лицо руками. Нельзя было плакать, нельзя, не было повода, с ней ничего не случилось… но она не сдержала всхлип, ни первый, ни второй, и спустя две секунды расплакалась по-настоящему.       L подался вперед и положил подбородок на ее колено, заглядывая снизу вверх.       — Вот так, — прошептал он. — Это просто сброс данных. Ничего лишнего. Просто позволь этому выйти.       Почувствовав эту уютную теплую тяжесть его головы на своем колене, Наоми всхлипнула еще громче.       Ну почему, почему, почему так? Почему он так ее утешает? Почему он так с ней говорит? Какого черта он сюда явился? Он не мог просто работать в мониторной и грызть свой сахар?! Ему обязательно надо было явиться сюда и устроить ей сеанс психотерапии на корточках?!       И то, как он сейчас сидел… он уже сидел так, когда ее накрывали слезы, и это было… невозможно. Она даже не могла ворчать на то, что ему неудобно, или чувствовать за это вину, потому что ему было удобно, он все время так сидел, в кресле или на полу, ему было без разницы… и он был сейчас похож на большого, уютного лохматого кота, который пришел и ткнулся носом в колено своему человеку, потому что понимает — этому человеку плохо…       Но ей не плохо! Ей не должно быть плохо!       Она просто дура. Она спецагент, она не имела права так расклеиваться, даже если погибли люди, даже если у нее запредельный уровень стресса, даже если она еще не провела в бюро достаточно времени для того, чтобы относиться к такому, как к обычным будням!       И ведь это же даже не из-за людей… это просто потому, что ее все достало. Она хотела не торчать в бункере и нервничать из-за серийных убийц, она хотела пойти на этот чертов фестиваль, писать желания на танзаку и чтобы L держал ее за руку… Она хотела принять горячую ванну с эфирным маслом мелиссы, лаванды и петитгрейна, включить музыку, съесть огромный торт, и чтобы L принес ей тот самый секстант из титана, о котором говорил, и чтобы Рюк завтра тоже подарил ей что-то новое, что угодно… она хотела обнять L, притянуть к себе, проверить, действительно ли на его губах остался вкус сахара… чертов траур, ей было нельзя даже коснуться его волос без чувства вины!       Она чудовище, если хочет всего этого, настоящее чудовище, но… но и плевать! Пусть чудовище! Она все равно ненавидела себя за каждый шаг, так какая разница, за что именно себя ненавидеть?!       Опустив руку от лица, Наоми очень осторожно дотронулась до его волос, убеждая себя, что это просто… просто так. Чтобы обратить на себя его внимание, потому что он смотрел в другую сторону, а она плакала и ничего не видела через слезы — это была ложь, она все видела, а он смотрел прямо на нее, но…       Или нет, это был просто следственный эксперимент. Ей хотелось выяснить, на самом ли деле его волосы мягкие. Это ради исследования, а не потому, что она хотела его погладить.       Наоми думала, что его волосы будут жесткими, как проволока, из-за постоянных стрессов, или липкими от бесконечного сладкого, или просто сухими, но… оказалось, они были действительно мягкими и шелковистыми, чем-то похожими на мех очень дорогого, но совершенно не расчесанного кота.       Ей хотелось запустить пальцы глубже и пригладить его вихры или растрепать еще сильнее, но Наоми усилием воли отвела руку и всхлипнула снова. Как она могла? Мало того, что расплакалась будто без причины, так еще и… и на кого она теперь похожа?       Все. Надо успокоиться. Надо наконец взять себя в руки. Хватит устраивать сцены, она и так упала ниже плинтуса; думала, что пробила дно после Sakura TV, но нет, оказалось, дно там двойное!       — Мне нужно легкое седативное, — с усилием выговорила она. — Чтобы… чтобы продолжать функционирование.       Продолжая греть подбородок о ее колено, L нащупал коммуникатор.       — Ватари, — отчеканил он. — Принеси крепкий бульон, шестьдесят пять градусов. И шоколадный торт с кремом. А еще гематит, оникс и янтарь. Срочно.       Бульон… опять? Наоми вспомнила, как он поил ее этим бульоном, поймала себя на идиотской мысли, что снова хочет так же, и чуть не застонала вслух.       Ну какого черта? Ну ладно торт, ладно кристаллы, ладно даже сам по себе бульон — но откуда в ее голове эти мысли? В прошлый раз хотя бы был повод, у нее была истерика и она не могла сопротивляться и даже возражать, а сейчас?       — Торт не поможет функционированию, — сказала она, но голос прозвучал скорее жалобно, чем строго.       — Напротив, — не поднимая головы, отозвался L. — Шоколад стимулирует выработку эндорфинов, а янтарь облегчает стресс. Я всего лишь оптимизирую твою систему согласно твоим же предпочтениям. Не спорь с аналитиком.       Неужели он не понимает, насколько она глупо и жалко себя ведет? Или он настолько на ней… сконцентрирован, что ему нормально, даже если она выглядит полной идиоткой?       Хотя… если бы она так рыдала при Рее, ей, может, и не было бы стыдно. Почему при L стыдно? С ним же ей намного легче… например, с теми же кристаллами. С Реем она не обсуждала ничего такого, зная, что он считает это глупостями, но при этом она могла разреветься при нем даже от фильма, и потом не ненавидела себя. А сейчас что не так?       Потому что с Реем ей вроде как было… можно плакать? Это было нормально. Она была его девушкой, его невестой, и слезы вписывались в эту роль более чем логично… но с L тогда почему все иначе? Он же ее не осуждает. Ему будто бы даже нравится возиться с ее истериками. Почему ей тогда хочется провалиться под землю, но если бы на его месте был Рей — она бы уже рыдала у него на плече и вслух говорила, как хочет этот проклятый торт?       Потому что она была девушкой Рея, а для L она… кто?       Он же ее любит. Они буквально уже вместе, она просто не может переступить свой траур и поцеловать его, но… но формально они же вроде бы решили, что через полгода статус установится?       Как она вообще может об этом думать!       Ватари вошел так тихо, что Наоми вздрогнула бы, если бы не была так надежно прижата к месту тяжестью головы L на своем колене. На подносе, который старик поставил на край стола, стояла белая чашка испускающего пар бульона, лоснящийся от глазури кусок торта, металлически блестящий гематит, черный оникс и медовый янтарь, в чьей глубине застыло древнее солнце.       Вопреки своей обычной привычке немедленно исчезать, Ватари задержался на секунду и поправил чашку с бульоном, развернув так, чтобы Наоми было удобнее перехватить, и, прежде чем выпрямиться, мимолетно коснулся ее плеча.       — Приятного аппетита, Наоми-сан, — негромко произнес он. — Торт действительно свежий. И я позволил себе оставить янтарь на самом краю подноса — на него падает свет от монитора, так он быстрее согреется.       — Спасибо, — пробормотала Наоми.       Подбадривающе кивнув ей, Ватари бесшумно вышел.       Ладно… бульон сделал Ватари. Если она не выпьет, это будет неблагодарностью, потому что он старался. И торт — он купил этот торт, потратил на это время, так что торт тоже съесть нужно. И кристаллы. Он специально зашел в ее комнату, чтобы забрать их, так что она не могла просто их проигнорировать.       Потом она восстановится и снова будет нормальной. Потом она выстроит такой диалог с Рем, что богиня смерти перейдет на их сторону окончательно, еще и вручит им голову Киры на блюдечке; изучит психотип Мисы еще раз сто, пока не разберет ее по молекулам; выстроит поминутную карту жизни Лайта за последние три года; пересмотрит все записи с камер наблюдения за ним, обращая внимание на микровыражения…       А еще она снова начнет оттачивать навыки капоэйры и стрельбы. В первую очередь стрельбы. Против Тетради это не пригодится, но что она за спецагент, если будет промахиваться? Она отвыкла от этого, пока была невестой Рея, но теперь — все. Хватит. Она больше не чья-то невеста. Она съест этот бульон и торт, чтобы не обижать Ватари, придет в чувство и выжжет из себя все человеческое, чтобы в следующий раз не рыдать на кухне, а быть настоящим агентом ФБР.       Приняв решение, Наоми взяла чашку бульона, глотая его вперемешку со слезами.

***

      На центральном мониторе вместо панорамы Камакуры виднелась белая комната.       Это не было похоже на тюрьму в привычном понимании, скорее на больничную палату: стены из матового белого пластика, пол из мягкого полимера, полное отсутствие углов — пространство казалось бесконечным и лишенным координат. В центре на низкой кушетке лежала Миса в фиксирующем коконе и с плотной темной повязкой на глазах.       Рядом с кушеткой над спящей девушкой стояла Рем, похожая на скорбное изваяние из кости, пожелтевшей бумаги и застывшего воска. Длинные костлявые пальцы замерли в воздухе, не касаясь плеча Мисы, бинты-крылья за спиной были неподвижны, и в каждом движении головы виднелась вековая усталость.       L щелкнул тумблером связи, и его искаженный фильтрами голос заполнил белую тишину.       — Вы очень долго стоите в одной позе, — произнес он. — Должно быть, это утомительно — охранять ту, кто даже не знает о вашем присутствии.       Рем вздрогнула, резко повернула голову к динамику и ее глаза расширились, вспыхнув потусторонним светом.       — Вы… — шинигами обвела взглядом пустоту, не находя источника звука. — Вы обращаетесь ко мне?       — В этой комнате только два сознания, способных к диалогу, — спокойно ответил L. — И одно из них сейчас спит под действием препаратов. Так что да, мы говорим с вами, Рем.       Сидящая рядом Наоми крепче сжала лунный камень; она боялась, что L начнет сыпать процентами, но он говорил с богом смерти, как она и советовала — как с родителем, который сидит у постели больного ребенка и не знает, кому доверять.       — Как вы можете… видеть меня? — Рем сделала шаг к камере. — Человек не может видеть шинигами, если не коснулся Тетради.       — У нас очень продвинутые технологии визуализации, — почти небрежно бросил L. — Но сейчас это не имеет значения. Важно то, что мы оба хотим одного и того же. Безопасности для Амане Мисы. Вы ведь здесь именно поэтому, не так ли?       Рем замерла — богиня смерти явно не ожидала, что люди начнут разговор с позиции защиты ее подопечной.       — Мы знаем, что Ягами Лайт обещал ей счастье, — доверительным тоном продолжил L. — Но посмотрите на нее сейчас. Она в белом коконе, в изоляции, под подозрением в массовых убийствах. Это не похоже на счастье, и мы думаем, вы понимаете это лучше, чем кто-либо другой.       Рем молчала, но Наоми видела, что шинигами в замешательстве.       — Что вам нужно? — наконец спросила она.       — Нам лично не нужно ничего, — заговорила Наоми вместо L; ее голос звучал так же, измененный теми же фильтрами, и она говорила в множественном числе, так что, не видя их, шинигами могла решить, что это один и тот же человек. — Мы хотим помочь вам. Вы знаете, что Миса находится в фазе алиментарного истощения? Другими словами: она почти ничего не ела за последнее время. Человеческому организму нужно регулярное питание, но она лишала себя еды, чтобы быть, в ее понимании, более стройной и красивой… для Лайта. Она считала, что он полюбит ее такой. Вы думаете, она была права?       — Она… она всегда была такой, — глухо проговорила Рем. — Она хотела сиять.       — Но она гаснет, — продолжила Наоми. — Знаете, что с ней происходит? При индексе массы тела ниже пятнадцати единиц организм человека переходит в режим экстремального выживания. А ниже двенадцати… двенадцать — это средний предел. При таком истощении смертность в клинических условиях может достигать 40%. То есть, она могла умереть, если продолжила бы это голодание. Вы же заметили, что она стала более нервной и раздражительной?       Отлично, похвалила Наоми саму себя. Она звучала мягко и доверительно, она говорила профессионально, но тут же переводила на человеческий, и не осуждала Мису, а объясняла ее состояние. На L она не смотрела — только на шинигами на мониторах.       — Я вижу ее срок жизни, — проскрежетала Рем. — Цифры над ее головой не изменились ни на секунду.       — Это пока, — парировала Наоми. — И это только потому, что она вовремя прекратила это самоубийство. Сейчас она под присмотром врачей. Если бы она осталась в таком состоянии, не получая помощи — ее срок жизни мог уменьшиться за один день или за считанные минуты.       Шинигами медленно перевела взгляд с объектива камеры на неподвижную Мису, и ее костяные пальцы снова замерли над плечом девушки.       — Вы, люди, придаете слишком много значения своей плоти, — наконец проскрежетала Рем, но уже без прежней ледяной уверенности. — Но ты… ты говоришь о сроке так, будто это песок в часах, который может потечь быстрее от одного неосторожного движения.       — Может, — уверенно произнесла Наоми, поймав сомнения богини смерти и продолжая гнуть свою линию. — Кроме того… вы постоянно с ней, так? Мы не уверены, и, возможно, мы ошибаемся — если честно, мы хотим ошибаться — но только вы можете знать правду. Миса причиняла себе вред? Вы видели, что она делает с собой, если ей становится… слишком плохо? То, что потом ей приходится скрывать пластырями?       Рем медленно опустила голову.       — Да, — тише проговорила она. — Иногда, когда сообщения от него не приходили… или когда он был слишком холоден. Она закрывалась в ванной. Я не понимала, зачем она это делает. Я думала, это какой-то ритуал очищения плоти через кровь. Она говорила, что так ей становится… легче.       Наоми вздрогнула, крепче сжав кристалл — угадала. Она угадала. Она правильно заподозрила проблему! Теперь надо было продолжать в том же духе.       — Ей действительно могло казаться, что так легче, — мягко заговорила она. — Но это иллюзия. Ей просто было нужно причинить себе физическую боль, чтобы заглушить ту, что внутри. Как вы думаете, что именно… или кто… причиняет ей эту боль?       Ну же. Давай. Признай. Наоми скрестила пальцы одной руки, другой снова сжимая камень.       — Ягами Лайт, — процедила Рем. — Это он. Она живет только ради его взгляда, а он… смотрит сквозь нее, как сквозь стекло. Я видела это с первого дня.       — Именно, — Наоми кивнула, хотя богиня смерти не могла ее видеть. — Он использует ее. Возможно, вы считаете, что она его любит, потому что она так говорит… и она действительно верит в то, что говорит… но это не любовь. Она потеряна. Ее ранила смерть родителей, и после этого в ней осталась пустота. Она ищет, чем заполнить эту пустоту, и нашла Лайта, и верит в свою любовь к нему так же, как в то, что ей легче от порезов. А он просто рад, что на его стороне кто-то настолько преданный и отчаявшийся.       Рем долго смотрела на Мису, и ее плечи, казалось, опустились еще ниже под тяжестью осознания.       — Пустота… — эхом отозвалась богиня смерти. — Значит, все это время она не сияла… Она просто пыталась не исчезнуть совсем.       — Да, — с искренним сожалением сказала Наоми. — Она просто пыталась не исчезнуть. И ей необходимо побыть здесь какое-то время. Она не арестована, она на лечении. Если она покинет это место — ее жизнь снова окажется в опасности. Ей нельзя голодать, нельзя оставлять на себе следы, и… лучше всего минимизировать контакты с Лайтом. Он не любит ее, и она это чувствует, даже если сама вслух говорит иное. Это самообман. Она понимает, что он, как вы сказали, смотрит сквозь, и именно поэтому лишает себя еды и наказывает через боль. Она не сможет этого объяснить даже себе самой, но так это и происходит.       Рем смотрела на Мису с бесконечной и почти материнской печалью.       — Я видела, как она плакала во сне, называя его имя, и как ее кожа становилась все бледнее… Хорошо. Оставляйте ее здесь. Лечите ее. Если Ягами Лайт попытается добраться до нее здесь… — пророкотала шинигами, — я сама позабочусь о том, чтобы его срок жизни стал короче, чем ее завтрашний завтрак.       Наоми откинулась на спинку кресла, торжествующе улыбаясь — победа была полной. Более того, ей наконец самой стало легче; вчера она рыдала, не в силах справиться с собой, а сегодня видела кого-то намного более жалкого. Как бы ни было плохо Наоми, она никогда не стала бы намеренно голодать, резать себя и тем более бегать хвостиком за человеком, которому безразлична, и это понимание придавало сил.       Раздался щелчок — L отключил внешнюю трансляцию звука.       — Это было… впечатляюще, — проговорил он. — Ты очаровываешь уже второго бога смерти.       Наоми повернулась к нему. L сидел, подтянув колени к подбородку, и задумчиво грыз ноготь большого пальца, глядя на экраны.       — Я просто наконец-то вспомнила, кто я, — сказала она, возможно, излишне сухо. — Больше того, что было вчера, не повторится. Мне нужен тир. Оборудованное стрельбище прямо здесь, в штабе. С доступом двадцать четыре на семь.       — Тир? — L приподнял бровь, не меняя позы. — Могу я узнать, это часть оптимизации функционирования или очередная попытка наказать себя за наличие эндорфинов в крови?       — Это поддержание оперативной готовности, — отчеканила она. — Вчерашний инцидент выявил критическую деградацию навыков стрессоустойчивости. Если агент не может контролировать собственные реакции в защищенной среде — в полевых условиях становится балластом, так что мне нужен тир, мишени с человеческим силуэтом и имитация плохой видимости. И это не просьба. Считай это запросом на экстренное техобслуживание.       Отложив в сторону лунный камень, она встала и вышла из мониторной.