32. Плутон и Марс

      Тир для Наоми обустроили в подвальном ярусе штаба.       Длинный, вытянутый бетонный пенал коридора озарял мертвенно-белый свет люминесцентных ламп, вдоль стен тянулись короба со сложной разводкой кабелей, питающих систему автоматического движения мишеней, справа от стрелковой позиции располагалась стальная стойка. Наоми увидела несколько новых Glock 17 и свой привычный SIG Sauer P226, идеально вычищенный и разобранный — Ватари все подготовил. Рядом высились стройные ряды картонных коробок с патронами 9×19 мм Parabellum, тускло поблескивая латунью под лампами.       Над стрелковой зоной крепились стробоскопы и специальные диммеры — одним поворотом рукоятки Наоми могла превратить ярко освещенный зал в сумеречный кошмар, чтобы свет вспыхивал лишь на доли секунды, имитируя перестрелку в ночном переулке или при неисправном освещении.       В углу на небольшом столике стоял пузатый монитор, подключенный к камере над мишенями — система позволяла анализировать кучность стрельбы в реальном времени, не заставляя ее выходить из зоны огня. Там же лежал тяжелый кейс с набором для чистки оружия: шомполы, ветошь и липкое масло с резким запахом.       На монохромном ЭЛТ-мониторе зелеными строками мерцали параметры дистанции.       Наоми нажала на рычаг, и в глубине коридора на расстоянии пятнадцати метров с лязгом выехала ростовая мишень — безликий картонный силуэт. SIG Sauer P226 лег в ладонь продолжением руки. Указательный палец привычно вытянулся вдоль затвора, она нажала на кнопку фиксатора магазина, и, поймав пустую стальную обойму, отложила в сторону. Вскрыла новую коробку патронов, взяла пустой магазин и одну за другой достала пули.       Как же она по этому скучала. Почему раньше не догадалась попросить стрельбище? Сколько месяцев прошло впустую? Она должна была приступить к тренировкам сразу, как только более-менее стабилизировалась после смерти Рея, а она что делала?       Да, она работала, да, на это уходило много времени, но остальное время должно было проходить здесь, а она чем занималась?       Зажав магазин, Наоми с силой вдавила первый патрон, преодолевая сопротивление пружины, и в тишине раздался отчетливый металлический щелчок. Пятнадцать раз: патрон, нажим, щелчок. Патрон, нажим, щелчок. Латунные гильзы тускло мерцали, исчезая в стальном корпусе.       Она позволила себе раскиснуть до предела. Все эти кристаллы, торты, пончики… она слишком расслабилась. Она дошла до края, и если так продолжится — она просто… не сможет быть нормальной. Она винила себя за Рея, за чувства к L, за глупые слезы, но суть была в том, что она просто потерялась, и то, что все эти месяцы твердила «я спецагент» — звучало просто как детский лепет. Жалкое оправдание.       Зато теперь она начнет возвращать себя в профессиональное русло, и получит право называть себя так. Она будет аналитиком, она будет профайлером, она будет стрелком, к вечеру она будет валиться с ног от усталости и в голове у нее просто не останется места на что-то другое. У нее не будет на это сил.       Идеально.       Наоми взвесила магазин на ладони, проверяя баланс, коротким ударом вогнала в рукоятку пистолета, перехватила оружие, одним быстрым движением оттянула затвор назад до упора и резко отпустила. Металл лязгнул о металл, посылая первый патрон в патронник. Поставив пистолет на предохранитель, она надела стрелковые наушники, проверила крепление защитных очков и подняла оружие в классической стойке, совмещая мушку с прорезью целика на уровне головы картонного силуэта.       Палец лег на изгиб спускового крючка.       А если она промахнется? А если она разучилась?       Тогда она просто выстрелит себе в голову. Это будет окончательный финал.       Все. Хватит. Нет никаких эмоций. Наоми на секунду прикрыла глаза, а когда открыла, мир сузился до двух точек — белой мушки на срезе ствола и темного центра мишени в пятнадцати метрах.       Не целиться — вспомнить. Обхватить левой рукой правую, создавая замок, поймать ту самую паузу, когда внутри наступает абсолютная пустота, и медленно, миллиметр за миллиметром, выбирать свободный ход спускового крючка. Не ждать выстрела, выстрел — неожиданность.       Бах.       Грохот разорвал на части стерильную тишину. Резкая отдача привычно ударила в основание ладони, ствол на долю секунды подбросило вверх, но Наоми жестко вернула его на линию огня, гася инерцию.       На мониторе справа появилось изображение: аккуратное отверстие в десяти сантиметрах от центра, на девятке. Не мимо, не повод застрелиться, после перерыва — норма. Просто слишком высоко. Слишком много напряжения в кисти.       Наоми сделала поправку на свет и вес оружия, и почти сразу выстрелила снова: лязг затвора, звон гильзы, и на мониторе — аккуратный прокол в зоне икс, точно в середине десятки.       Вот оно. Главное — поймать ритм.       Один за другим патроны покидали магазин, и в центре мишени, там, где должна была быть голова воображаемого противника, образовывалась рваная дыра.       К десятому выстрелу яблочко перестало существовать.       Затвор встал на задержку, сигнализируя о пустом магазине, и она медленно опустила руки. В центре мишени зияло черное ничто.       Наоми довольно усмехнулась — она все еще могла. Она все еще это умела. Ей всегда нравилось стрелять и она боялась, что не сможет, но… но руки помнили, значит, в реальных условиях она тоже не промахнулась бы.       Значит, она еще годилась на что-то, кроме психоанализа.       L застыл в дверях, привычно ссутулившись и засунув руки в карманы джинсов. Наоми стояла к нему спиной — прямая, жесткая, с идеально собранными в хвост волосами, похожая на клинок, который заново перековывают, выжигая из металла лишние примеси.       — Кучность стрельбы составляет 99,4%, — негромко произнес он. — С точки зрения баллистики, ты сейчас — самый эффективный объект в этом здании.       Наоми положила SIG Sauer на стойку, сняла наушники, вешая на шею, и обернулась.       — Так и должно было быть, — сказала она. — Я не стреляла по-настоящему почти десять месяцев.       L слегка склонил голову набок, и прядь черных волос упала ему на лоб.       — Десять месяцев — это триста четыре дня, — тихо ответил он. — Достаточный срок, чтобы нейронные связи, отвечающие за… определенные привычки, начали ослабевать. Но твои рефлексы сохранились и даже стали острее.       — И станут еще острее, — Наоми вскинула подбородок. — Я пробуду здесь еще два часа, мне нужно довести время реакции до 0,8 секунды. Потом — оперативный мониторинг и анализ психологического профиля Мисы. Потом вторая стрелковая сессия с имитацией плохой видимости, а потом — сводный анализ данных, работа с архивами ФБР и координация с Ватари по логистике.       L стоял неподвижно и смотрел на нее так, словно она только что зачитала не график, а протокол ликвидации собственной души.       — Твое расписание… безупречно, — глухо проговорил он. — Но я должен заметить, что исключение из графика времени на… нецелевое взаимодействие снижает вероятность возникновения системных ошибок до нуля, но одновременно повышает риск ментального выгорания на 74%.       — Больше никакого выгорания, — отрезала Наоми. — И никаких ошибок. Я сказала, что этого не повторится, и этого не повторится.       L почти незаметно сжал пальцы, вонзая ногти в ладони.       — Понятно, — сказал он. — Ты решила перевести свою психику в режим «read-only». Никаких входящих данных, кроме оперативных. Никаких эмоций, которые нельзя превратить в баллистическую поправку.       — Или так, — Наоми покачала головой, — или… ты же видел, во что я превращаюсь. Неужели ты сам не считаешь это жалким?       L замер и на секунду в его взгляде промелькнула неприкрытая боль.       — Ты называешь жалким то, что делает тебя живой? Твои слезы, твой страх, твоя потребность в… — он запнулся, — в человеческом тепле…       — Без видимой причины — да, — Наоми встряхнула волосами. — Давай будем честны, я устроила истерику на пустом месте, и это была последняя капля. Я и так себя запустила. Никакой стресс и траур не давал мне повода так расслабляться, и на самом деле я просто позорю значок. Я должна была подать запрос на тир еще в феврале.       L медленно покачал головой.       — Ты называешь потерю контроля после нескольких месяцев жизни в эпицентре метафизического террора пустым местом? Ты сделана не из кевлара. Даже у самого качественного металла есть предел усталости.       — Вот я и достигла предела, — зло фыркнула она. — И вот это… ревущее нечто — это была не я. Я — спецагент Мисора Наоми. Я была лучшей на курсе, я выбивала двести пятьдесят из двухсот пятидесяти, мой рекорд по скоростной стрельбе в темноте до сих пор висит на доске почета академии, я могла поразить цель размером с монету с двадцати пяти метров, пока вокруг взрывались светошумовые гранаты… и я люблю стрелять. Я действительно это люблю. Я хочу вернуть себе это.       — Что ж, это логично, — он посмотрел на ее руки — она сжимала наушники так, что пальцы побелели от напряжения. — Стрельба — это единственная сфера, где ты можешь уничтожить проблему, просто нажав на спуск. В реальности ты не можешь застрелить свое горе, но здесь… здесь ты создаешь иллюзию тотального контроля.       L подошел к пульту управления мишенями и, не глядя на Наоми, нажал на кнопку. В глубине тира с лязгом сорвалась с места новая мишень, начав хаотично перемещаться в рваном ритме.       Весь его вид говорил о том, что он ее осуждает, и ей хотелось спросить, какого черта — что вообще не так в ее желании стрелять, почему она не может возвращать себе навык, что в этом такого? — но если бы спросила, он бы начал объяснять, и они снова бы тратили драгоценное время на ерунду и ее нытье.       L отступил назад.       — Возвращай свои рекорды. Я распоряжусь, чтобы Ватари принес тебе светошумовые имитаторы, — у двери он обернулся. — Но когда ты выбьешь свою идеальную мишень и поймешь, что тишина внутри стала абсолютной… вспомни, что тишина — это еще и признак отсутствия жизни. Тренируйся, агент Мисора. Цель в двадцати пяти метрах. Не промахнись.

***

      На главном экране Ягами Лайт сидел за своим столом.       Он выглядел безупречно — слишком безупречно для того, чья девушка и потенциальный союзник только что была арестована за покушение на его жизнь. Наоми переключила масштаб, выводя на соседний монитор макросъемку его рук.       Два часа стрельбы вернули ей уверенность и частично — самоуважение. Она убедилась, что все еще была профессионалом, что выучка ФБР никуда не исчезла, и теперь следила за Лайтом гораздо пристальнее, чем раньше, не отвлекаясь ни на что.       Кира должен был нервничать. Мису арестовали, то есть, она была у полиции, то есть, она попала в руки L, и он, несомненно, каждую секунду прокручивал в голове вопросы: почему ее обвинили в покушении на него? Что они знают? Что они выяснили? Не сказала ли им Миса про Тетрадь? Что она вообще им сказала? Он же должен был быть уверен, что к ней применили пытки; отношение к подозреваемому такого уровня не могло быть мягким.       Но Лайт был абсолютно спокоен, переворачивая страницы учебника. Частота моргания: 12 в минуту — норма. Микродвижения кистей: отсутствуют.       В 15:42 он потянулся за кружкой чая. В 15:58 закончил главу, и не захлопнул учебник, а аккуратно заложил страницу закладкой.       В 16:15 он встал со стула и подошел к окну: плечи расслаблены, вес распределен равномерно на обе ноги. Никакого нервного постукивания пальцами по подоконнику. Если он и просчитывал, как вытащить Мису, его тело этого не выдавало.       В 16:30 Лайт включил телевизор, настроившись на выпуск новостей, и Наоми вывела звук на свои наушники. Диктор говорил о погоде, затем перешел к экономике, и он слушал с вежливым интересом, а когда новостной блок закончился, так и не упомянув об инциденте на Танабату (поскольку L наложил запрет на публикацию деталей), не выказал ни разочарования, ни облегчения — просто выключил телевизор.       В 17:10 он сел за компьютер и начал поиск материалов по английской литературе.       В 17:45 достал из шкафа чистую рубашку и начал гладить.       Наоми сделала пометку в журнале: «Субъект демонстрирует аномальную стабильность. Рекомендуется усилить контроль за фазой сна. Возможно появление непроизвольных движений при ослаблении сознательного контроля».       Закончив с глажкой, Лайт открыл диалог с Princess_Ophelia, и его лицо, отраженное в мониторе, немного смягчилось.       От кого: Light_Y       Кому: Princess_Ophelia       Тема: Re: «Солнечные дни в Сиэтле»

«Добрый вечер, принцесса.

Сегодня выдался бесконечно длинный день. Знаешь, порой мне кажется, что мир вокруг — это плохо отрепетированная пьеса, где актеры слишком громко кричат и слишком много суетятся, пытаясь привлечь к себе внимание. Сегодня этого шума было особенно много. Люди совершают глупости, поддаются минутным порывам, разрушают все вокруг… и называют это чувствами. Это так утомительно.

В такие моменты я думаю о тебе. О той тишине, которая исходит от твоих слов. Наверное, только ты в этом огромном шумном мире способна понять, как сильно я нуждаюсь в этой ясности. Мне кажется, если бы мы сейчас были в твоем саду в Сиэтле, я бы наконец смог снять эту маску правильного студента и просто помолчать.

Ты снова сказала вчера, что боишься потерять контроль рядом со мной. Глупенькая. Не бойся. Это не потеря контроля, это обретение дома.

Расскажи мне что-нибудь. Мне нужно услышать голос разума, который не принадлежит этому серому городу. Что сегодня говорят твои руны? Ты все еще видишь впереди туман, или в нем наконец проявился мой силуэт?»

      L сидел в кресле, подтянув колени к подбородку, и смотрел на отражение Наоми в стекле одного из выключенных мониторов. Он был в метре от нее, но ему казалось, что его оставили на пустом перроне, и он постепенно ловил себя на том, что начинал понимать механику боли Мисы — Наоми выжигала в себе все лишнее, становясь безупречной, и в этом совершенстве не было для него места. Будто его заперли в той стеклянной витрине, о которой писал Лайт — и он, величайший детектив мира, сейчас чувствовал ту же опустошающую заброшенность, что и глупая девчонка-модель, чей кумир только что назвал ее утомительной.       Наоми была такой отстраненной всего полдня, и это был ничтожный срок, но он провел в одиночестве годы, окруженный только экранами и голосом Ватари, а потом появилась она, и за последние полгода он привык к тому, что в этой пустоте есть жизнь — а теперь ему казалось, что он снова остался один, и он боялся, что через неделю такого графика она просто… забудет, как возвращаться обратно, потому что ей слишком понравится быть инструментом.       — Забавно, — L горько усмехнулся. — Лайт презирает Мису за то, что она нуждается в нем так сильно, что готова разрушить мир ради одного его взгляда.       — И разве он не прав? — коротко хмыкнула Наоми. — То, как она на него вешается — это же ужасно. Это жалко. У нее совершенно нет гордости, она себя не уважает, и, конечно, ее не уважают другие.       L опустил голову на колени, так что стали видны только спутанные черные пряди.       — Она выбрала Лайта своим центром тяжести, и когда этот центр начинает ее отталкивать, она совершает безумные поступки просто ради того, чтобы почувствовать — она все еще для него существует, — он медленно повернулся в профиль, глядя на нее одним глазом сквозь завесу волос. — А ты считаешь, что уважаешь себя больше, когда превращаешь свою жизнь в расписание тренировок и сухие отчеты, но со стороны это выглядит так, будто ты строишь стену от всего, что может вызвать в тебе резонанс.       — Слушай, — не выдержала Наоми, повернувшись к нему. — Что не так? Я просто пытаюсь быть нормальной! Неужели тебе самому нравилось то, какой я вчера была? Неужели ты способен это… — она споткнулась на слове «любить», — …воспринимать?       L медленно выпрямился, насколько это позволяла его поза.       — Наоми, я ем сладости тоннами и сижу на стуле на корточках, чтобы просто соображать. Если кто-то в этой комнате и знает все о ненормальности, то это я.       — Это другое, — она почти сердито мотнула головой. — Это необходимость и это твоя особенность. Это оригинально!       L издал невеселый сухой смешок.       — Это не оригинальность, это дефект, и я привык к этому дефекту. Но ты… — он резко поднял голову, глядя на нее в упор. — Ты считаешь свой вчерашний срыв унизительным, потому что он не вписывается в твой образ лучшей на курсе. Но ненормально — это не плакать, когда мир сходит с ума.       — Ты еще скажи, что тебе нравится откачивать меня бульоном, — проворчала Наоми, отводя глаза.       Он медленно перевел взгляд на свои руки.       — Да, — произнес L настолько тихо, что голос почти слился с гудением системного блока. — Мне это нравится.       Наоми вскинула брови.       — Когда ты холодная и безупречная, ты кажешься мне… недосягаемой, — так же тихо продолжил он. — Слишком совершенной, чтобы я, со всеми своими дефектами, мог на что-то рассчитывать. Но когда ты плачешь… когда тебе нужен этот бульон и этот торт… в эти моменты я чувствую, что я тебе нужен, и ты для меня становишься… законной. Моей.       Наоми почувствовала, что краснеет — он опять это делал. Он опять взламывал ее двери, только внутренние, так легко, как тогда, через мастер-ключ, и: не закрывайся от меня… и сейчас почти так же. И что сказать? Как вообще возразить на нечто столь… обезоруживающее?       — Я… не думаю, что у тебя есть дефекты, — пробормотала она, старательно глядя в сторону.       L снова издал тихий смешок, уже более веселый, и медленно подался вперед, так что кончики его волос коснулись ее плеча.       — Неужели? — протянул он, и чуть склонил голову, ловя ее взгляд. — Будем честны, твой разум — это сканер, который игнорирует все стандартное. Тебе необходимо, чтобы объект был… — L на секунду задумался, подбирая слово, — нестабильным. Сложным. Выходящим за рамки нормы. Если бы я был нормальным агентом из Квантико с правильной осанкой и предсказуемыми привычками, вероятность того, что ты бы задержала на мне взгляд дольше трех секунд, составляла бы не более 4%.       Наоми хотела возразить, что Рей как раз был образцом нормальности, а она собиралась за него замуж, но… но Рей все же выбивался из общей массы. Наполовину японец, наполовину американец, он вырос в Штатах, но при этом любил родину своей матери, сочетая в себе две страны и две культуры, и поэтому привлек ее внимание. И… поэтому ее внимание постепенно стало ускользать — он становился все более обыденным и хотел, чтобы она тоже была такой.       А она не хотела. Она хотела свободы, ей было тесно в рамках, она рвалась наружу, согласно своему воздушному знаку, про особенности которого так хорошо помнил L…       Вдруг Наоми подумала — а что насчет его знака? Она проводила настоящую астрологическую экспертизу Лайта, Соичиро, Сатико и Мисы — а L?       Быстро она принялась анализировать.       Он родился 31 октября. Скорпион. Плутон и Марс, стихия Воды. Это… целеустремленность, упрямство, проницательность, а еще — преданность и собственничество. И скрытность. И абсолютная, доведенная до абсурда страсть к тайне. Если Скорпион выбирает цель, он идет до конца, даже если придется сгореть самому, и это касается не только дел. Если Скорпион любит, это — слияние, потребность проникнуть под кожу, шторм, который он сдерживает колоссальным усилием воли, чтобы не напугать объект своего интереса. Плутон не терпит полумер — все или ничего, жизнь или смерть.       Если смотреть на него с такого ракурса… то он будет ждать ее годами, потому, что Скорпион не меняет объекты привязанности — он однолюб по своей зодиакальной природе, и любит он разрушительно для себя и спасительно для нее. Он был буквально готов вытягивать ее из могилы, куда она сама себя закапывала, просто потому что его Плутон не признавал власти смерти над тем, что принадлежало ему.       А когда она намеренно отстранилась, чтобы сохранять самоуважение… это длилось всего полдня, но он воспринимал это как… предательство?       — Да, — тихо сказала Наоми. — Мне интересны… сложные. И то, что ты называешь дефектами, это… это чертовски стильно.       L резко отвел взгляд, уткнувшись подбородком в колени так, что стали видны только его огромные и внезапно блестящие глаза.       — Это… совершенно нерациональное заявление, — пробормотал он, пытаясь звучать ворчливо, но в голосе слышалось чистое торжество. — Стиль подразумевает сознательный выбор эстетики. Я же просто… не умею иначе. Но если твой сканер выдает именно такой результат… тогда я вынужден признать, что мои шансы на удержание твоего внимания значительно выше, чем я предполагал. Вероятно, мне стоит пересмотреть свою стратегию по исправлению осанки.       — Не вздумай ничего исправлять! — Наоми даже подпрыгнула в кресле. — Ты что!       Его зрачки расширились, превращая глаза в два бездонных черных озера.       — Принято, — голос L сорвался на шепот. — Исправления… отменяются. Вероятность изменения конфигурации спины в ближайшие десятилетия снижена до нуля процентов по просьбе… ведущего эксперта.       Наоми прикусила губу, глянув на пустую чашку. Потом — на открытый MySpace и сообщение Лайта, о котором она забыла. Потом снова на L.       Если рассматривать его с точки зрения Скорпиона, то… ему правда нравилось откачивать ее бульоном — потому что это инстинкт Плутона: быть рядом в моменты распада, смерти старого «Я» и рождения нового. Чужая уязвимость для него — высшая точка доверия, и он был готов вытаскивать ее из бездны столько раз, сколько потребуется, каждый раз чувствуя триумф от того, что он — единственный, кто держит ее за руку над пропастью. Он хотел спасать ее и быть ее опорой.       Да она же тоже на самом деле этого ужасно хотела!       — L, — позвала Наоми. — Пожалуйста… принеси мне кофе. И пончики… с черникой.       На секунду он глубже спрятал лицо в коленях и заметно расслабился.       — Коэффициент содержания сахара и антиоксидантов в этих ягодах способствует кратковременному улучшению когнитивных функций на 14%… Я принесу не только с черникой, — добавил L. — Ватари упоминал, что сегодня привезли партию с двойной глазурью. Вероятность того, что один пончик не справится с твоим уровнем стресса, слишком высока, чтобы я мог так рисковать.       С поистине кошачьей грацией он поднялся с кресла, направляясь на кухню. Наоми на миг заколебалась, но решилась:       — И секстант. Из титана. Ты вчера про него говорил. Ватари правда мог бы такой достать?       L замер в дверном проеме, медленно обернулся, сделал полшага обратно в комнату, и его глаза хитро блеснули.       — Ватари уже это сделал. Секстант из аэрокосмического титанового сплава с оптикой с многослойным просветлением был заказан через тридцать две минуты после того, как этот… антиквариат коснулся твоего стола, — он чуть склонил голову набок, и уголок его губ дернулся вверх.       Да он же был счастлив.       Наоми стало почти стыдно за свою агентскую холодность — она возвращала самоуважение, но для этого было не обязательно уходить в режим механизма. Достаточно было просто начать стрелять, ей это нравилось, это ничего бы не изменило… а она весь день сидела молча и с каменным лицом, и он думал, что она… его игнорирует? Или даже наказывает за то, что он видел ее слезы?       Ей стало по-настоящему стыдно и холодно.       — Подожди! — вскочила она с кресла; ждать, пока он вернется, просто не могла. — Слушай. Тот бульон… торт… все это… на самом деле я очень сильно этого хотела. Я ненавидела себя за то, как сильно мне это было нужно… но мне это было очень нужно!       L медленно повернулся. В полумраке коридора его глаза казались огромными.       — Твоя ненависть к собственным потребностям — это статистическая погрешность, которую я давно исключил из уравнения, — он чуть наклонил голову. — Раз тебе это было очень нужно, значит, ограничиваться одними пончиками было бы преступной халатностью с моей стороны. Шоколадный торт с двойным слоем крема уже включен в список поставок. Считай это принудительной оптимизацией твоего эмоционального фона.       На этом он почти мгновенно исчез в коридоре.       Наоми с улыбкой покачала головой и наконец принялась строчить ответ Лайту.