33. Эл Лоулайт

      Миса была такой бледной, что цвет лица почти сливался с белоснежными простынями. Ее глаза были плотно закрыты широкой повязкой — L настоял на этом под предлогом защиты сетчатки после светового шока. Тонкие запястья просвечивали синевой вен, руки опутывали провода капельниц, ключицы выпирали сквозь ткань пижамы, словно сломанные крылья.       Наоми было страшно на нее смотреть — эта девушка словно была воплощением одержимости. Она даже не понимала, что убивала других, и ей не было жаль ни своих жертв, ни себя. Для нее существовал только один человек, и того она человеком не воспринимала — Кира был ее идеалом, божеством, вряд ли она признавала у него наличие каких-то слабостей, и, может, если бы узнала о таких слабостях — мгновенно бы в нем разочаровалась.       Но пока Миса просто спала. С момента ее ареста прошло чуть более семидесяти двух часов, и за это время врачи перевели ее состояние из кризисного в стабильно тяжелое. Состояние Лайта — моральное — было, скорее всего, таким же.       Списав смерти на утечку газа для общественности, L оставил Киру в вакууме — он не знал, что именно видела полиция и есть ли у них Тетрадь. Обвинив Мису в нападении на Лайта, они создали юридический парадокс, который парализовал Ягами: если тот начнет яростно защищать Мису, это будет выглядеть безумием — почему он защищает того, кто хотел его убить? Если он промолчит, Мису (как он должен был думать) сломают на допросах, и она выдаст его.       В штаб Лайт не приходил — это бы выдало его осведомленность, но он спрашивал о судьбе Мисы Соичиро и пытался играть роль благородного потерпевшего, намекая отцу, что, возможно, та была в неадекватном состоянии или это трагическое недоразумение. Также через Соичиро он передал, что хотел бы помочь следствию прояснить ее мотивы, напрашиваясь на встречу, но L держал паузу под предлогом того, что они защищали Лайта.       Наоми было смешно от этой иронии.       L сидел, уткнувшись подбородком в колени, и не переводил взгляда с графиков, фиксирующих каждое движение в теле спящей девушки.       — Динамика положительная, — произнес он. — Гемодинамика стабилизировалась. Тот критический порог, за которым начинается распад нейронных связей из-за гипогликемии, пройден.       Наоми сомкнула губы. Анализируя поведение преступников, она всегда пыталась поставить себя на их место (хочешь поймать убийцу — мысли как убийца), и в случае Лайта у нее это получалось, но в случае Мисы… совершенно нет. Она ее не понимала. Она тоже была влюблена, но если бы ее не замечали — просто выбросила бы объект любви из головы, немного поплакала бы и забыла, Миса же шла к своей цели буквально по трупам.       Вдруг L резко подался вперед, почти вплотную приблизив лицо к монитору, и поднял руку над пультом управления звуком.       — Наоми, смотри! — позвал он.       На экране Миса шевельнулась. Тонкие пальцы слабо царапнули простыню, пытаясь за что-то уцепиться, и голова медленно повернулась.       — Кора головного мозга включилась, — быстро заговорил L, не оборачиваясь к Наоми. — Она ищет ориентацию в пространстве, но повязка и сенсорная депривация в палате создают вакуум. Сейчас… сейчас наступит момент, когда память столкнется с реальностью.       Миса приоткрыла рот, и ее губы беззвучно задрожали. В динамиках раздался тихий стон, переходящий в вопрос.       — Л… Лайт?       Наоми закусила губу. Эта девчонка была сумасшедшей убийцей, но то, как она звала Лайта сейчас… это было за гранью добра и зла. Это было просто больно. Ей был настолько нужен этот человек, что даже когда она почти умерла (и стольких убила), она звала именно его — не спрашивала, где она и почему у нее завязаны глаза, не обращалась к Рем, не говорила что-то вроде «мама»…       — Где… — Миса судорожно сжала кулак, похоже, ища телефон. — Лайт… позвонил?       L нажал на паузу видеозаписи, фиксируя искаженное надеждой лицо под повязкой.       — Семьдесят два часа клинической смерти сознания, — констатировал он. — И первая нейронная вспышка — это запрос на подтверждение существования через Ягами Лайта. Она очнулась. Инструмент снова в рабочем состоянии.       — Она ужасно выглядит, — содрогнулась Наоми.       Губы Мисы задрожали, но на этот раз имя было другим.       — Рем… — прошептала она в пустоту. — Рем, ты здесь? Где он? Где Лайт? Почему темно?       L дотянулся до пульта управления интеркомом и нажал на кнопку. Из динамиков, скрытых под потолком, раздался ровный, монотонный и лишенный человеческих интонаций голос.       — Амане Миса, — произнес он. — Твое физическое состояние стабилизировано, ты находишься под наблюдением врачей.       Миса вздрогнула, замирая на подушках.       — Кто это?.. — вскрикнула она. — Где Рем? Где Лайт? Лайт позвонил?! Он знает, что я здесь?       L слегка склонил голову набок.       — Ягами Лайт не позвонил, — отчеканил он, чуть сильнее сжав край пульта. — Более того, Амане Миса, Ягами Лайт официально проходит потерпевшим по твоему делу. Он утверждает, что ты пыталась причинить ему вред, и сейчас он находится под защитой полиции — в безопасности от тебя.       — Это ложь! — Миса зашлась в сухом кашле. — Он не мог так сказать! Он любит меня! Лайт… он спасет меня!       L выждал паузу, давая тишине в палате стать невыносимой.       — С момента твоего задержания прошло трое суток, — продолжил он все тем же бесстрастным тоном. — За это время Ягами Лайт ни разу не поинтересовался твоим самочувствием. Его единственная забота — убедиться, что ты изолирована и не сможешь больше к нему приблизиться. Ты звала кого-то по имени «Рем»? В этой комнате никого нет, Амане-сан. Ты одна. И ты останешься одна, пока не объяснишь нам, как именно убивала людей в тот вечер.       Отпустив кнопку, он посмотрел на Наоми.       — Мы не должны ее обижать, — неуверенно сказала она; с одной стороны — они обещали Рем, что помогут ей, с другой — допрос не означал отсутствие помощи, да и шинигами прямо сейчас в палате не было.       — Мы ее не обижаем, — отрезал он. — Мы возвращаем ее в реальность. Это всегда болезненно.       Наоми посмотрела на Мису — та билась в путах, как пойманная птица. Посмотрела на L — он снова нажал кнопку интеркома, выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый ледяной огонь абсолютной власти, с которым он диктовал приказы группе захвата.       — Амане Миса, — его голос заполнил палату, став глубже и тяжелее. — Перестань кричать. Тебя не слышит никто, кроме меня. Рем здесь нет. Ты потеряла ее в тот момент, когда решила, что твоя жизнь стоит меньше, чем улыбка убийцы. Слушай внимательно: прямо сейчас Ягами Лайт дает показания. Он говорит о тебе как о случайной знакомой с нестабильной психикой, и просит полицию оградить его от твоего преследования. Ты для него не соратница. Ты — улика, которую он мечтает уничтожить.       Рот Мисы открылся в немом крике, но L не дал ей вставить ни слова, чеканя фразы.       — Твой бог сейчас обедает с отцом и обсуждает, как стереть твое имя из своей жизни. Ты умирала три дня, Миса. За эти семьдесят два часа он не прислал даже цветов. Если ты сейчас промолчишь — ты умрешь за человека, который уже вычеркнул тебя из памяти. Выбирай: остаться пустой оболочкой, которую он выбросил, или стать личностью, которая заставит его взглянуть правде в глаза.       Миса вдруг издала странный хриплый смешок и запрокинула голову, но ничего не сказала.       Нажав пару клавиш, L включил звук на маленьком дополнительном мониторе в ее палате, транслируя аудиозапись последнего разговора с Соичиро. Из динамиков раздался голос Лайта, записанный несколько часов назад, спокойный и почти отстраненный.       — «Папа, я понимаю, что это тяжело признать, но если Амане-сан действительно психически нестабильна, полиция должна принять жесткие меры. Я не хочу, чтобы она как-то ассоциировалась со мной или моей семьей. Пожалуйста, сделай так, чтобы эта история закончилась как можно быстрее. Мне… неприятно, что мое имя фигурирует рядом с именем преступницы».       Наоми прищурилась, ловя каждое микродвижение губ Мисы — та казалась шокированной, но она все равно была уверена, что Амане это не убедит.       L снова заговорил — на этот раз почти сочувственно:       — Слышишь? Он не говорит о твоей силе. Он говорит о тебе как о грязи, которую нужно смыть с его безупречного имени. Пока ты здесь умираешь от любви, он просит отца закончить эту историю. Знаешь, что это значит на языке закона? Это значит, что он дает нам карт-бланш. Он разрешил нам сломать тебя, лишь бы ты больше не бросала тень на его репутацию.       Миса дернула головой, словно пыталась стряхнуть эти слова, как назойливых насекомых, и растянула губы в жуткой улыбке.       — Это монтаж! — ее голос сорвался на визг. — Я знаю, на что вы способны! Вы подделали его голос! Вы заставили его это сказать под дулом пистолета!       L снова нажал кнопку связи, и его голос зазвучал тихо и вкрадчиво.       — Монтаж? Под дулом пистолета? Ты сама понимаешь, насколько это звучит жалко. Ты же слышишь его интонации. Он говорит без страха. Без напряжения. Только с брезгливостью. Скажи мне, разве бог проверяет своих последователей, поощряя их уничтожение? Лайт активно помогает следствию. Он сам указал на твои странности в Камакуре. Он вспомнил те автографы, ту встречу с девушками… Он подал это нам так, будто ты — безумная преследовательница, которая убивала из ревности, пока он, святой мученик, пытался тебя вразумить.       Миса издала нечто похожее на скулеж раненого зверя.       — Это неправда… — прохрипела она, теряя прежнюю уверенность. — В Камакуре… он улыбался мне! Он знал, что я сделала!       — Конечно, он улыбался, — L быстро подхватил ее мысль. — Ему было удобно. Ты сделала за него грязную работу и очистила пространство от лишних глаз, но теперь, когда за эту чистку нужно платить, он выставляет счет тебе одной. Для него ты была всего лишь эффективным инструментом, а инструменты, которые начинают барахлить и привлекать внимание полиции, просто выбрасывают.       — Я ничего вам не скажу! — закричала Миса. — Ни-че-го! Вы можете убить меня, можете стереть мою память, но я не предам его! Слышишь ты, голос? Не предам!       Наоми вздрогнула, наблюдая, как она забилась на кровати, пытаясь закрыть уши плечами, и раз за разом повторяя «Лайт, Лайт, Лайт…», словно это имя было единственным заклинанием, способным удержать рассыпающийся мир.       L медленно отпустил кнопку интеркома.       — Все правильно, — Наоми коротко фыркнула, откинувшись на спинку кресла. — Даже если бы с ней говорил сам Лайт, лично, повторяя то же самое — она бы не поверила. Она верит в свою реальность, в которой он — любящее ее божество. Все остальное для нее ложь.       — Ватари, — L нажал кнопку коммуникатора, — передай врачам: седация. Глубокий восстановительный сон на двенадцать часов. Увеличить дозировку питательного раствора. Никакого света и резких звуков.       На экране Миса, обессиленная, уже начала проваливаться в тяжелое забытье.       L повернулся к Наоми, подтягивая колени к подбородку.       — Моя тактика изменится, — тихо произнес он. — Я стану ее… исповедником и буду спрашивать о механике ее действий. Я буду методично, час за часом, вытягивать из нее детали: как она убирала сорняки, как Кира направлял ее руку… Она начнет хвастаться его силой, чтобы унизить меня, а потом я доведу ее до того состояния, когда ее единственным желанием станет мой конец. Она начнет угрожать мне и описывать, как именно Лайт меня уничтожит. Она будет смаковать детали моей смерти, которые ее бог уже якобы подготовил.       — И это станет уликой, — усмехнулась Наоми.       — Да. В порыве ярости она выдаст алгоритм. Она захочет убить меня настолько сильно, что забудет, что каждое ее слово — это петля на шее Лайта, и когда она сорвется на крик о том, что Лайт уже вписал мое имя в свою Тетрадь… это будет конец. Для него, — L поднес кусочек сахара к губам. — Но до этого… я должен стать для нее самым ненавистным существом во вселенной.       — А если она попросит Рем убить тебя? — насторожилась Наоми.       — Не попросит, — отрезал он. — Рем презирает Лайта, а я не буду нападать на Мису. Я буду бить по ее божеству. Медленно. Цинично. Я буду превращать его из бога в мелкого манипулятора, который прячется за ее спиной, и за это она захочет прикончить меня собственными руками.       Самое ненавистное существо во вселенной… в это легко было поверить, глядя на его пустые глаза. Наоми представила, как он будет доводить Мису до исступления этой своей невыносимо-вежливой логикой, пока та не взорвется, говорить этим монотонным ледяным голосом… абсолютно безразличный ко всему, контролирующий, казалось, все на свете…       — Я хочу на это посмотреть, — вырвалось у нее вслух.       L слегка ссутулился, опуская плечи — напряжение, державшее его последние полчаса, начало медленно выходить.       — Ты не считаешь это… чрезмерным? — спросил он уже без стальной интонации. — Я превращаю ее сознание в пепелище. Для 98% населения Земли то, что я сейчас делаю, выглядит как психологический садизм.       — Для 100% населения Земли то, что сделала она, — Наоми кивнула в сторону монитора, — выглядит как массовое убийство. И если она действовала в состоянии аффекта и была психически нестабильна, то тот, кого она покрывает, абсолютно здоров ментально и лишь прикрывает жажду крови высшими целями.       — Наоми… — его голос стал совсем тихим. — Твоя способность отделять патологию от злого умысла экономит мне колоссальное количество ресурсов, которые я обычно трачу на самоанализ. Но если после завтрашнего допроса ты решишь, что я все-таки монстр… предупреди меня заранее. Я закажу в два раза больше пончиков, чтобы подкупить твою объективность.       Наоми посмотрела на то, как он сидит, прикусив большой палец, и ей так захотелось его обнять, что пришлось отвести глаза и откусить сразу половину пончика с двойной глазурью.

***

      На следующее утро палата Мисы была залита мягким рассеянным светом — L распорядился убрать резкие тени, чтобы создать иллюзию безопасности.       — Доброе утро, Амане-сан, — сегодня его голос звучал совсем иначе: мягко, вежливо и почти буднично. — Я вижу, тебе лучше. Показатели стабилизировались.       Миса замерла, глядя в потолок — она явно ожидала угроз, а эта вежливость сбила ее с толку.       — Опять ты… — буркнула она, поправляя повязку на глазах. — Чего тебе еще? Я уже сказала: я ничего не знаю.       — Я верю тебе, — неожиданно произнес L, незаметно подмигнув Наоми. — Я пришел к выводу, что вчерашний разговор был ошибкой. Я давил на тебя фактами, которые для тебя не имеют значения. Давай забудем о Лайте как о преступнике. Давай поговорим о нем как о… смысле твоей жизни.       Миса насторожилась.       — О чем это ты? — подозрительно спросила она.       — Я изучал твои дела, — L повертел в руках нераспечатанный конверт с сахаром. — Камакура. Танабата. Это ведь было красиво, правда? Ты видела, как он смотрел на тебя в тот момент, когда те девушки… исчезли? Расскажи мне, Миса. Не для протокола. Я никогда не понимал такой преданности. Каково это — чувствовать, что ты — единственная, кто может по-настоящему защитить бога?       Миса презрительно усмехнулась.       — Конечно. Куда тебе, — протянула она. — Никто не поймет. Ты никогда не чувствовал, что значит принадлежать кому-то великому. Ты никогда не видел этого света. Тебе просто нечем осознать, как Лайт может…       — Ошибаешься.       L перебил ее, но не резко, а как-то… странно. Глубоко и тихо. Наоми замерла — неужели он сейчас…       — Твой бог требует жертв, требует, чтобы ты исчезла и стала тенью, — L говорил медленно и глядя прямо на Наоми. — Ты считаешь, что твоя преданность уникальна, но я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, потому что у меня тоже есть богиня.       Миса на экране замерла, приоткрыв рот — этого она не ожидала. Наоми тоже.       — Она не прячется за моей спиной. Она идет рядом, и я чувствую, что я для нее — единственный, — продолжил L. — И знаешь, в чем разница? Когда мне страшно или когда мир становится слишком серым, мне не нужно умирать в камере, чтобы доказать свою верность. Мне достаточно просто знать, что она здесь. А твой бог… если ты исчезнешь завтра, он просто найдет новый инструмент. Моя вселенная же просто перестанет функционировать.       Наоми вспыхнула — он все еще смотрел на нее. Он признавался ей в любви через разговор с серийным убийцей… снова.       Миса резко дернулась, и ее лицо исказилось.       — Врешь! Ты все врешь! Нет у тебя никого! — закричала она. — Ты просто хочешь меня запутать! Лайт любит меня! Он любит!       — Он использует тебя, — отрезал L. — И то, что ты так злишься, лишь доказывает: ты сама это знаешь. Тебя задевает, что кто-то другой может быть по-настоящему любим, в то время как ты — лишь полезный сорняк на чужом празднике.       — Замолчи! — взвыла Миса. — Просто заткнись!       — Почему я должен замолчать? — L заговорил методично, с расстановкой, словно вбивая гвозди. — Прошло еще шесть часов. Лайт не звонил. Он не прислал адвоката. Он даже не спросил у отца, ела ли ты сегодня. Ему не просто все равно — ему выгодно, чтобы ты здесь исчезла.       Миса закрыла уши руками, раскачиваясь из стороны в сторону, но динамики были настроены так, что спрятаться было невозможно.       — Ты называешь его богом, но боги не прячутся в спальнях, пока их преданных последователей препарируют в тюремных блоках, — с нескрываемым презрением продолжил L. — Моя богиня сейчас здесь. В метре от меня. Я чувствую ее поддержку. Она — реальность. А твой Лайт — трус. Он боится выйти на свет. Он не может защитить даже девушку, отдавшую ему жизнь.       — Он не трус! — взвизгнула Миса. — Ты ничего не понимаешь! Он выше этого! Он не может рисковать собой ради таких мелочей!       — Мелочей? — L издал короткий смешок. — Значит, твоя жизнь для него — мелочь. Спасибо за честность. Ты только что подтвердила все, что я сказал. Ты для него — расходный материал.       — А ты? Кто ты вообще такой?! — Миса забилась в путах, срываясь на безумный захлебывающийся лай. — Голос из стены! Жалкая крыса, которая прячется в темноте и боится показать лицо! Ты никто! Ты пустое место! Ты думаешь, что ты ровня Лайту? Ты просто падальщик, который копается в чужих секретах! Кто ты?! Как тебя зовут?!       В операторской стало так тихо, что было слышно лишь гудение охлаждения серверов. L медленно выпрямился в кресле, перестав вертеть в пальцах обертку от печенья, посмотрел на Наоми — долго, словно прощаясь с образом просто функции, а затем снова нажал кнопку связи.       — Кто я? — заговорил он тихо и абсолютно уверенно. — Я — тот, кто не верит в богов. Я — тот, кто стоит в конце каждой твоей лжи. Я — закон, который ты презираешь, и реальность, от которой ты бежишь.       Миса внезапно затихла. Наоми восхищенно распахнула глаза, уже чувствуя и предвкушая, что будет дальше.       — Для всего мира я — L, — сощурился он. — Тот, кто раскрыл сотни дел и отправил на эшафот десятки тех, кто считал себя неприкосновенным. Но для тебя и твоего Лайта я нечто другое.       Наоми не шевелилась. Он сидел рядом с ней, все еще растрепанный и домашний, но смотрел теперь так, что у нее бежали мурашки по спине. Это был тот самый немигающий взгляд и безжалостный голос, как она себе и представляла, и, боже, как же это было…       — Я — твой кошмар, — L склонился вплотную к микрофону, заполняя палату шепотом. — Я тот, кто заберет у твоего бога все: его величие, его свиту и, в конечном итоге, его жизнь. Ты можешь называть его богом, но для меня он — всего лишь подсудимый №1. И пока ты ждешь от него спасения, я — единственный, кто на самом деле держит твою судьбу в своих руках.       Миса побледнела и хотела что-то выкрикнуть, но он снова перебил ее, чеканя каждое слово:       — Я — L. И я здесь, чтобы доказать: твой бог — смертен. И он умрет на моих глазах, пока ты будешь молчать в этой темноте.       Резко отключив связь, он повернулся к Наоми, глядя на нее лихорадочно блестящими глазами.       — Она в бешенстве, — констатировал L. — А в бешенстве люди совершают ошибки.       — Она уже тебя ненавидит, — прошептала Наоми. — На второй день… Она уже готова вцепиться тебе в глотку. Это…       Секунду назад похожий на божество правосудия L вдруг мелко вздрогнул, ссутулился, подтянул колени еще выше к подбородку и почти спрятал лицо в воротнике растянутой белой кофты.       — Вероятность того, что ты сейчас видишь во мне субъекта с деформированной моралью, составляет 74%. Я… я перешел черту, да? — пробормотал он, нервно перебирая пальцами край рукава. — Использовать личные… константы… чтобы довести ее до психоза. Это выглядит грязно. Наверное, индекс твоего отторжения ко мне только что преодолел критическую отметку.       Все внутри Наоми перевернулось — только что он был как ледяной скальпель, а сейчас… краснел и отводил глаза, боясь встретиться с ней взглядом, и будто хотел извиниться за то, что он — это он.       — Я просто хотел быть убедительным, — тихо добавил L.       — Да ты прекрасен! — вырвалось у нее прежде, чем она подумала, что говорит.       Мир для L на долю секунды перестал существовать — все его вычисления, теории о Тетради и стратегии поимки Киры столкнулись с системным сбоем колоссального масштаба. Она что… правда только что это сказала?       Она сказала это вслух? Прямо? Про него?       — П-прекрасен? — переспросил он, и его голос дал предательскую трещину, соскочив на октаву выше.       Наоми смотрела на него, не зная, что делать дальше — убежать? Позвать Ватари? Позвать Рюка? Улететь в Кабо-Верде?       Его бледные щеки моментально залил яркий румянец, L резко уткнулся лицом в колени, так что снаружи остались только взъерошенные черные вихры волос, и затих, словно пытаясь слиться с обивкой кресла.       — Наоми, это… это статистическая аномалия, — донеслось откуда-то из глубины его колен. — Вероятность использования подобного эпитета в отношении моей персоны в данных обстоятельствах стремилась к нулю. Мой индекс эстетической привлекательности… он… он не может быть прекрасным. Я не расчесываюсь. У меня мешки под глазами. Я ем сахар кубами.       Наоми прикрыла глаза и решила, что раз уж заговорила — надо идти до конца. Это не любовное признание, это констатация факта, это не измена, если бы Рей его видел — сказал бы то же самое.       — Ты потрясающий, — четко проговорила она. — То, как ты все это говоришь, то, как ты все это просчитываешь, то, как потом краснеешь…       …ладно, про то, как он краснеет, никакой Рей бы не сказал. Наоми нервно потерла щеки: она просто перенервничала. Она впечатлена и поэтому несла такую чушь, и все. Дальше надо быть более объективной и говорить о фактах.       — …в общем, это идеально! — путано закончила она.       Если бы он был компьютером, на всех его мониторах сейчас всплыло бы критическое предупреждение о системном перегреве — он стал пунцовым, пальцы судорожно вцепились в щиколотки, плечи мелко задрожали, и хотя он пытался спрятать лицо, его выдавали уши, пылающие ярче, чем индикатор записи на пульте.       — Иде-ально? — L осторожно приподнял голову, глядя на нее одним глазом из-под челки. — Наоми, использование этого термина в отношении динамической системы с таким количеством погрешностей, как я… это… это когнитивный диссонанс.       — Да каких погрешностей? Ну каких погрешностей? — Наоми возмущенно хлопнула по подлокотникам кресла. — И ты не система! Ты… — на этом она зависла. «Человек» звучало слишком банально, а как еще? Но тут же она поняла, как, — …ты L!       L застыл и время будто остановилось.       Она возвела эту букву в ранг абсолюта. Значит… для нее это не псевдоним и не маска, для нее это имя существительное, обозначающее все, что он есть — его нелепую позу, его тягу к сладкому, его методы… его.       Стоп. Ошибка в расчетах. Если она принимала L как личность, значит, принимала саму суть его изоляции… но он не хотел быть для нее изоляцией и не хотел быть функцией, даже самой идеальной. Если он останется для нее только L — останется недосягаемым и запертым в своей гениальности.       Вероятность того, что Кира узнает его имя через нее, составляла менее 0,001%, и он доверял ей больше, чем своим алгоритмам. Он доверял ей свою жизнь… так почему до сих пор прятал от нее такую мелочь, как фонетическое сочетание звуков, данных ему при рождении?       Если он назовет это имя, то перестанет быть легендой и станет… настоящим. Но она ведь только что сказала, что он прекрасен, и если она видела красоту в его погрешностях, то увидит красоту и в его имени, а он хотел, чтобы она называла его не буквой алфавита.       Риск? Огромный. Последствия? Необратимые. Решение?       …принято.       Прошла минута — или пятьдесят восемь секунд, если быть точным. L медленно выпрямил спину; это был момент высшего доверия. Он собирался отдать ей последнюю деталь своей брони, которую стерли из всех баз данных мира, и которую не знал даже Ватари в официальных документах.       — L… — повторил он очень тихо, словно пробуя это имя на вкус в новом контексте. — Ты права. Это имя стало моей кожей. Но у этой системы есть заголовок, который был дан ей до того, как она стала функцией.       Наоми застыла, увидев его лицо. L подался вперед, расстояние между ними сократилось до минимума, так, что она видела в его зрачках свое отражение, и его голос стал почти неслышным шепотом, настолько интимным, что это было почти сравнимо с прикосновением.       — Эл… — он сделал крошечную паузу. — Лоулайт. Мое имя — Эл Лоулайт.       …серьезно, он… сказал это ей?       Наоми широко распахнула глаза. Значит, так его звали? И он действительно рассказал ей… сейчас, когда имена были оружием? Он настолько ей доверял? Хотя она была буквально в его руках — в его штабе, в его пространстве, только он знал, что она жива, и, по сути, доверил секрет призраку.       — Боже, — шокированно прошептала она. — Это… это звучит… красиво.       Всю жизнь он считал свое имя лишь сухой строчкой в архивах Дома Вамми, стертой ради безопасности, и ожидал чего угодно: что она начнет анализировать этимологию, что испугается груза ответственности за этот секрет, что кивнет с профессиональным пониманием… но — красиво?       L резко опустил плечи и часто-часто заморгал.       — Ты… ты первая, кто говорит это слово в таком контексте, — произнес он так, будто только что заново научился говорить. — Обычно мое существование описывают терминами «эффективно», «опасно» или «необходимо». «Красиво»…       — Красиво, — уверенно повторила Наоми. — И я… я очень рада, что услышала, и… никогда никому не скажу.       Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев своих губ, словно проверяя, не сорвалось ли вместе с именем что-то еще, и его глаза подозрительно заблестели.       — Я знаю, что не скажешь, — вдруг L слегка качнулся в ее сторону, сокращая то мизерное расстояние, которое еще разделяло их кресла. — Знаешь, вероятность того, что кто-то узнает мое имя и при этом не захочет использовать его как оружие против меня, равнялась нулю. До сегодняшнего дня. Теперь оно принадлежит тебе так же, как и мне, и то, что ты назвала его красивым… это самый иррациональный и самый ценный подарок, который я когда-либо получал.       — Не ценнее, чем имя, которое сейчас означает жизнь, — прошелестела Наоми. — Ты буквально отдал мне ядерную кнопку. Ты сумасшедший.       Он протянул руку и накрыл прохладной ладонью ее пальцы на подлокотнике.       — Вероятность того, что эта ядерная кнопка когда-либо будет нажата тобой, равна абсолютному нулю.       — Да, но… — она покачала головой, не зная, что еще сказать. — Это просто… и тебе же… теперь придется навсегда оставить меня здесь. Вечно кормить тортами и покупать кристаллы… и поить бульоном, когда я плачу… и приносить мне пончики…       Она сказала это. Она сама это произнесла — навсегда.       К черту алгоритмы. Вероятность того, что это происходило на самом деле — 100%. Это не гипотеза. Это факт. Она не просто знала его имя, она хотела вписать себя в его жизнь, она была согласна на этот безумный закрытый мир…       Она была его.       Она приняла Лоулайта. Она приняла монстра, который ломал сознание Мисы, и при этом назвала его прекрасным. Она была готова пить его бульон и есть его сладости… Он никогда не владел ничем, кроме собственных мыслей, но сейчас чувствовал, что владел целым миром, потому что этот мир умещался в ее взгляде, и если бы мог, он бы прямо сейчас изъял ее из времени и пространства, чтобы зафиксировать этот момент навсегда. Чтобы никто и никогда не мог даже коснуться ее даже тенью.       Она была его, и он твердо решил сделать эту тюрьму для нее самым счастливым местом на Земле, выстроить замок из тортов и нежности, пока она не забудет, что снаружи вообще существует другой мир.       — Ты сейчас… — его голос стал совсем низким. — Ты сейчас описала сценарий, в котором мой уровень счастья достигает критической отметки, после которой возвращение к нормальному функционированию в одиночестве становится невозможным. Кормить тебя тортами, приносить пончики и… быть рядом, когда тебе больно — это единственная работа, которую я готов выполнять без выходных до конца времен.