34. К черту траур

      Защитить Мису было некому — петля затянулась окончательно.       К первоначальному обвинению в покушении на Лайта Ягами добавился массивный блок улик, квалифицирующих ее как Второго Киру: идентичные почтовые марки, найденные в ее доме; пыльца редких цветов из Кансая, обнаруженная на конвертах и кассетах — неопровержимая привязка к ее месту жительства; транспортные чеки и записи с камер наблюдения на вокзалах Токио и Нагано, подтверждающие ее перемещения в дни отправки посылок на Sakura TV; аппаратура в ее квартире, полностью совпадающая по техническим характеристикам с той, на которой монтировались записи.       Ключевым козырем стало ее признание Лайту о подруге из Кансая. L с его ресурсами Интерпола вышел на девушку менее чем за двенадцать часов, и любительница оккультизма, шокированная визитом спецслужб, мгновенно подтвердила, что Миса давала ей кассеты с призраками для отправки. Эти показания превратили подругу в главного свидетеля обвинения, полностью лишив Мису алиби по делу об отпечатках.       Теперь Амане Миса официально была международной террористкой, удерживаемой в режиме полной изоляции.       Физически ее состояние стабилизировалось — под строгим надзором автоматики и анонимных санитаров, чьи лица скрывали глухие щитки, в ее вены вливали растворы глюкозы и аминокислот. Психически же Миса находилась в эпицентре шторма — периоды исступленной ярости, когда она кричала в объективы камер, проклиная «уродливое чудовище L», сменялись часами кататонического оцепенения, когда она шептала в пустоту признания Лайту, убеждая себя, что это — великое испытание их любви.       Меж тем петля смыкалась и вокруг Лайта.

***

      «…нам нужно усилить панику среди следователей и заставить их совершать ошибки. Я продиктую текст…»       L нажал кнопку паузы аудиозаписи из дома Ягами и повернулся к Наоми.       — Вот и все, — спокойно проговорил он. — Лайт может попытаться возражать, заявляя, что просто подыгрывал сумасшедшей, но это не похоже на подыгрывание. Он осуществил проверку ее возможностей, дал прямое указание на подготовку нового теракта, сказав, что будет диктовать ей текст — это делает его автором и идеологом, и спросил об отпечатках на кассетах. На тот момент информация о том, что полиция идентифицировала отпечатки, была строго засекречена, и, даже находясь в следственной группе, он не мог этого знать. Это прямое доказательство того, что он использует доступ к базе данных своего отца для координации действий со Вторым Кирой.       — И его угроза избавиться от нее, — кивнула Наоми.       — И это, — L прикусил кончик большого пальца. — Это подтверждение того, что он признает существование Тетради как оружия и подтверждает свою способность убивать этим способом. Это угроза убийством первой степени, сопряженная с признанием в совершении аналогичных преступлений ранее. Кроме того, показания Соичиро…       — Классическая триада Макдональда, — Наоми сомкнула губы. — Он демонстрировал отсутствие эмпатии и патологическое любопытство к процессу умирания еще в девять лет.       — И у нас есть железный Второй Кира. И этот Второй Кира пришел именно к Лайту. Вероятность того, что международный террорист выберет случайного студента для признания в любви и передачи оружия, стремится к нулю, — L сузил глаза. — Юридически у нас достаточно оснований для ордера на арест и обыск уровня «Альфа».       У Наоми задрожали руки — неужели? Неужели наконец-то… если его арестуют, если Миса или Лайт — или кто угодно! — произведет казнь через Тетрадь при свидетелях… не обязательно, чтобы это был кто-то из Кир, оружие и так находится у них, их вина просто будет окончательно доказана, и тогда…       — Тогда я смогу выйти наружу, — вырвалось у нее. — Снова увидеть родителей… подруг…       Наружу…       L замер с кусочком сахара в руках.       Она выйдет наружу… и? Там, снаружи, нет стерильных стен и кодов доступа — там жизнь, от которой он ее отрезал. Да, ради ее же безопасности, но… только ли ради этого? Или он просто эгоистично строил свою вселенную вокруг единственного человека, который не давал ему окончательно превратиться в вычислительную машину, и запер ее здесь от мира, потому что мир мог предложить что-то более… подходящее, чем сутулый детектив, измеряющий любовь в процентах дофамина?       Она влюбилась в него, L в это верил, но она влюбилась в него в вакууме, в условиях сенсорной депривации и постоянного стресса. На самом деле это мог быть стокгольмский синдром или замещение, потому что он был единственным, кто оказался рядом, когда ее Рея не стало. Если она выйдет на свет… вдруг тогда L превратится для нее просто в тень из кошмара?       Ему стало страшно — это чувство было иррациональным, липким и не поддающимся анализу. Но если он попросит ее остаться… не прозвучит ли это так, будто он тюремщик?       — Да, — тихо произнес L. — Как только Лайт будет под стражей, а Тетрадь — в сейфе Интерпола… режим изоляции будет снят. Твои данные уже стерты Рюком, ты — призрак для системы, и сможешь начать все сначала. Любое место, любая легенда. Я обеспечу тебе… полную свободу.       Наоми весело хлопнула в ладоши.       — Потрясающе! Я так соскучилась, ты не представляешь… просто по солнцу! По цветам… деревьям… если это закончится летом, еще будет август, можно поехать на море…       Каждое ее восторженное «солнце», «море», «август» отзывалось в L физической болью, и перед его глазами разворачивалась картина его собственного персонального апокалипсиса. Она уже была не здесь. В списке ее долгожданного счастья не было ни чашек с переслащенным чаем, ни синеватого мерцания мониторов, ни его голоса, диктующего отчеты в три часа ночи — в ее августе не было их двоих.       L сидел абсолютно неподвижно, еще сильнее ссутулившись, и чувствовал себя так, будто его только что выставили за порог собственного разума.       — Море — это… логично, — сухо выдавил он. — Инсоляция и смена обстановки после длительного пребывания в замкнутом пространстве… это клинически рекомендовано. Август — подходящее время. Температура воды в это время года… оптимальна.       Он совершил критическую ошибку, создав для Наоми идеальную клетку и думая, что она станет гнездом — для нее это был лишь длинный темный туннель, в конце которого наконец забрезжил свет. Статистическая вероятность того, что она вернется в эту комнату добровольно, если увидит мир без страха смерти, составляла менее 2%. Она уходила — она уже ушла душой, оставив здесь только свою оболочку, помогающую ему закончить дело.       Медленно он повернул голову к ней.       — Ты заслужила это, Наоми. Ты заслужила все солнце этого мира.       L хотел сказать что-то еще, хотел спросить, есть ли в этом море место для кого-то, кто боится света, хотел напомнить, что вчера назвал ей свое имя — высший акт доверия, на который был способен… но он промолчал: если сейчас попросить ее остаться, это будет актом террора, ничем не лучше действий Киры. Он не мог привязать ее к себе жалостью, когда она так жаждала жизни.       — Пойду… проверю настройки системы подавления сигнала в доме Ягами, — вместо этого он неловко поднялся, чуть не задев поднос с посудой. — Нам нужно, чтобы завтра все прошло… идеально. Без лишних задержек. Чтобы твой август начался вовремя.       Наоми стало неловко, и она почти сказала, что хотела бы поехать на море с ним, но… вовремя осеклась. L на море как-то не представлялся, и вряд ли ему такое нравилось, и… если она выйдет отсюда, то он же не захочет выходить с ней. И что тогда? Она не хотела быть постоянно закрытой. Она должна была вернуться к родителям, показаться им на глаза, пусть это будет стрессом, так как они ее похоронили, но лучше так, чем обречь их и себя на сиротство. Она хотела снова встретиться с подругами, просто пройтись по улице, увидеть небо не через видеокамеру… она хотела показать L свое любимое кафе, самые красивые места в Токио, познакомить его с матерью, отцом и друзьями… но это было нужно ей, а ему?       Какое у них вообще было будущее? С Реем все было понятно: помолвка, кольцо, брак, смена фамилии, быт домохозяйки. С L… как это будет? Свадьба? Даже представить смешно. Даже через документы оформить это было невозможно. Допустим, плевать, юридические моменты ей были безразличны, но если просто жить вместе — как? Она вернется в ФБР. Она не сможет не вернуться. А он? Он не может покинуть свою стерильную изоляцию без риска для миропорядка и привык управлять миром через экраны.       Значит, либо она оставалась с ним в подвале, медленно превращаясь в его тень и теряя себя, либо уходила в мир, а он оставался в темноте.       Но она не хотела терять ни себя, ни его… и все равно, как ни крути — теряла. Даже если бы решила навсегда остаться здесь, закрывшись в этом бункере — рано или поздно это начало бы ее тяготить и она бы взорвалась. Если бы проявила чудеса выдержки и не взорвалась — он бы все равно чувствовал, что ей здесь плохо и винил бы за это себя.       Буквально вчера она сказала, что хочет остаться с ним навсегда, но имела в виду — с ним, а не привязанной к конкретной локации… но он же мог услышать иначе.       Боже, он же воспримет это как предательство. Он уже воспринял это как предательство! Он так на нее смотрел… со смирением. Как на призрака. Словно она уже исчезла, и он просто пытался запомнить последние черты, прежде чем ее образ окончательно растворится.       Наоми решительно вскочила с кресла, схватила розовый кварц (на всякий случай, для поддержки) и пошла в операторскую.

***

      L обнаружился в самом дальнем углу, среди нагромождения серверов, хитросплетения оптоволоконных кабелей и холодного синеватого мерцания контрольных панелей — сидел на корточках, забившись в узкое пространство между двумя серверными стойками. Перед ним на низком техническом столике стоял портативный монитор, на котором бежали строки кода — он перенастраивал алгоритмы подавления частот в доме Ягами, чтобы завтра ни один сигнал не покинул пределы комнаты Лайта.       На звук ее шагов он не обернулся, но Наоми увидела, как напряглись его плечи под тонкой белой тканью лонгслива.       — Здесь очень пыльно, — глухо сказал L, не отрывая взгляда от экрана. — И шум серверов может вызвать мигрень. Тебе не стоит здесь находиться.       Она остановилась, глядя, как он быстро вводил команды.       — Я почти закончил, — добавил он. — Система подавления будет активирована в 07:45. Вероятность сбоя — 0,0004%. Можешь возвращаться в жилую зону… отдыхать. Завтра будет долгий день.       В отражении на темном стекле сервера Наоми видела его лицо — он замер, зависнув над клавишей Enter. Он не проверял систему; вернее, делал это на автомате, но его взгляд был устремлен в одну точку.       L просто прятался.       — Нам надо поговорить, — сказала Наоми, прислонившись плечом к стене.       — В 87% случаев эта фраза предшествует разрыву отношений или объявлению о решении, которое не подлежит обсуждению, — почти безжизненно сказал он и все же нажал Enter. Строки кода на мониторе сменились коротким «System Ready». L продолжал сидеть спиной к ней, и его лопатки остро проступали сквозь тонкую ткань.       Наоми пробрала дрожь — он в который раз казался ей воплощением одиночества, и теперь она знала, насколько это ее ощущение на самом деле было правдивым.       — Я просто хотела обсудить дальнейшие действия, — она постаралась говорить ровным голосом. — Если все пойдет так, как надо, и Киру посадят и казнят… что тогда? Как ты представляешь себе… наше взаимодействие?       L слегка ослабил хватку на собственных коленях, но не обернулся.       — Я не собирался вечно держать тебя в этом бункере. Я просчитывал вариант создания безопасных зон в Токио, Лондоне, Нью-Йорке… Квартир, которые официально не существуют. Мест, где ты могла бы жить своей жизнью, возвращаться в ФБР, а я… — он замялся. — Я был бы твоим центром координации. Твоей тенью. А то, что ты хочешь море… родителей. Я представлял это так: я могу быть рядом — не в центре внимания, не за столом с твоим отцом, это вызовет когнитивный диссонанс у всех участников, но я могу сидеть за соседним столиком в кафе или в тени на пляже, пока ты плаваешь…       — Стоп, — перебила его Наоми. — Вот тут притормози и давай честно: ты не хочешь, чтобы мои родители тебя видели, или тебя утомляет сама по себе необходимость социального контакта? В университете ты вроде бы неплохо влился в социум.       L издал сухой смешок и наконец поднялся на ноги, медленно выпрямляясь в полный рост.       — Наоми, давай будем объективны. Мое вхождение в социум в Тодай было триумфом социальной неадекватности. Во-первых, — он начал загибать пальцы, перечисляя свои достижения, — за три дня я распугал всех студентов в радиусе десяти метров — они обходили меня как носителя смертельного вируса. Во-вторых, я переставил на место каждого профессора, чей уровень компетенции не соответствовал моим ожиданиям. В-третьих, я умудрился несколько раз признаться тебе в любви — прямо, косвенно и метафорически — в присутствии серийного убийцы.       Невольно Наоми хихикнула, вспомнив эти моменты.       L опустил руку и сделал шаг к ней, выходя из синей тени серверов в чуть более теплое освещение прохода.       — Необходимость социального контакта меня не утомляет. Она меня не интересует. Но твои родители… это не социум. Это часть твоей системы координат. И причина, по которой я не хочу, чтобы они меня видели… — он заглянул ей прямо в глаза. — Они увидят чудовище, полгода прячущее их дочь взаперти, пока они ее оплакивали, и там, за этими стенами, в их гостиной, я стану странным парнем без обуви, который сломал твою жизнь. И вероятность того, что после этого ты сможешь смотреть на меня так же, как вчера… стремится к нулю. Понимаешь? Я — плохой кандидат на роль прекрасного принца, которого ждала твоя мать.       Наоми попыталась посмотреть на L глазами своих родителей, и подумала, что он прав — мама привыкла к Рею, отец тоже, они считали Рея идеальной для нее парой — порядочный, добрый парень из благополучной семьи, такой же блистательный, как она. L в их понимании выглядел… ну, точно иначе, и вряд ли они пришли бы в восторг от его вида. Они были обычными гражданскими и их не тянуло к заоблачным горизонтам; отец — Дева, мать — Телец, абсолютно земные знаки, для которых были важнее всего комфорт и стабильность.       Но мало ли что бы они подумали? Не им же жить с L?       А еще они любили ее. И он любил ее. И для них это было бы гораздо важнее того, как он выглядит.       — Они добрые, — сказала Наоми, чуть склонив голову набок. — Они не сочтут тебя чудовищем. Ты же спас меня. Если бы не ты, я была бы трупом на самом деле, а не по документам. Я не настаиваю, если тебе не хочется, но мне кажется, ты бы им понравился. То, как ты относишься ко мне… они оценят это больше всего.       Добрые, мысленно хмыкнул L. Это не аргумент, это качественная характеристика, не имеющая веса в суде — но в ее голосе это звучало как аксиома. Она действительно верила, что доброта может перевесить тот факт, что он — социальный изгой, и что то, что он ее спас аннулировало то, что он ее прятал? Она считала его одержимость — ревность к мертвецам и богам смерти, кольца-датчики и сахар в крови — любовью, и думала, что другие сочтут это не патологией, а… достоинством?       L молчал долго — так долго, что гул серверов снова стал единственным звуком в комнате, а потом медленно отвел взгляд от розового кварца и посмотрел Наоми прямо в глаза.       — Ты используешь аргументы, которые я не могу опровергнуть логически, потому что они лежат вне плоскости логики. Это… манипуляция высшего порядка или высшее проявление доверия.       Наоми молчала, сжимая кварц. Он сделал еще один шаг к ней — теперь между ними оставалось не больше тридцати сантиметров.       — Если твои родители действительно такие, как ты говоришь… — L замолчал, подбирая слова. — То это объясняет, почему ты стала такой. Но я не умею быть хорошим парнем. Я могу быть только тем, кто я есть.       — Ты самый лучший, — вырвалось у Наоми искреннее, прежде чем она успела себя остановить, но, так как это не звучало как романтический комплимент, она решила, что это допустимо и в трауре… хотя после вчерашнего, когда он назвал ей свое имя, траур начинал казаться каким-то совершенно ненастоящим.       L завис — только что напряженные плечи резко опустились, и глаза расширились, становясь почти полностью черными.       Ошибка, забилось у него в голове. Это была логическая ошибка. «Лучший» — категория сравнительная. Относительно кого? Рея Пенбера? Идеала социального мужчины? Он не подходил ни под один критерий. Но она не сравнивала, она утверждала это как физическую константу.       Почти непроизвольно L сделал шаг назад, пока его спина не коснулась холодной поверхности сервера, резко опустил голову, пряча лицо за спутанными прядями волос, и судорожно вцепился пальцами в ткань джинсов.       — Ты делаешь меня уязвимым, — сказал он в пустоту. — Твоя вера в меня настолько иррациональна, что это… это лишает меня маневра. Если я самый лучший, значит, я не имею права проиграть. Я не имею права оказаться хуже, чем тот образ, который ты себе создала. Это самая тяжелая ответственность, которую на меня когда-либо возлагали.       Наоми так хотелось его обнять, что одной рукой она крепко вцепилась в свой локоть, в другой продолжая сжимать кристалл.       L снова поднял на нее взгляд.       — Если ты действительно так считаешь… то август… море… и даже твои родители… — протянув руку, кончиками пальцев он коснулся края ее рукава. — Я сделаю все, чтобы вероятность твоего разочарования осталась на уровне статистической погрешности.       — Я уверена, что никакого разочарования не будет, — тихо сказала Наоми. — Мне же… необходимо, чтобы объект был сложным, а ты самый сложный из всех, кого я знаю.       L сделал полшага вперед, окончательно нарушая границы личного пространства и оказавшись так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, медленно поднял руку. Прохладные пальцы осторожно дотронулись до ее щеки, как будто он прикасался к чему-то бесконечно хрупкому и ценному, и Наоми не отступила назад.       — Если тебе нужен сложный объект… то я обещаю, что ты никогда не сможешь сказать, что поняла меня до конца, — проговорил он, глядя на ее губы, и снова поднял взгляд к глазам, легко поглаживая большим пальцем по щеке. — Я буду подкидывать тебе новые загадки каждый день. До самого августа. И много позже.       — И пончики, — весело прошептала Наоми. — И шоколад. И кристаллы. Это входит в договор.       Уголок его рта дернулся в улыбке.       — Пончики… И шоколад с содержанием какао не менее 75%. И кристаллы, чья структура будет соответствовать сложности твоих запросов… — L наклонился ближе, так что кончик его носа почти коснулся ее. — Я внесу эти пункты в основной протокол с пометкой «наивысший приоритет».       Наоми смотрела на него, и внутри нее что-то окончательно рушилось. Это было невозможно — невозможно близко, невозможно мило, невозможно… любяще. Он так заботился о ней, он всегда ставил ее на первое место, он буквально доверил ей свою жизнь, он называл ее богиней, он был таким уютным и родным… она хотела этого уже пять месяцев. Каждый день хотела. Нужно было ждать, нужно было полгода, этот срок закончился бы только второго октября, а сейчас была середина июля… пусть Рея больше не существует, это было для нее.       Это было для нее. Рея не существует. Кто тогда ее осудит, кроме нее самой? А она сама уже… кажется, не осуждала. Если он сказал ей свое имя, у нее в руках была его жизнь, так зачем ей продолжать держаться за смерть?       К черту траур.       Наоми отложила розовый кварц в сторону, и, подняв руку, сжала пальцы на его воротнике.       — Эл, — тихо и очень уверенно сказала она, — поцелуй меня.       L перестал чувствовать пол под ногами, замирая, как пойманный в лучи прожектора зверь. Зрачки расширились до предела, поглощая радужку, гул серверов за спиной слился в один сплошной шум крови в ушах, мозг, привыкший обрабатывать гигабайты информации, выдал пустой белый экран.       Вероятность того, что это происходило на самом деле, составляла сто процентов. Расчеты о втором октября были аннулированы. Она разрешила. Она требовала. Она…       Наклонившись к Наоми, он обхватил ладонями ее лицо, накрывая губами губы. Она подалась вперед так резко, что он невольно отступил на шаг, и зарылась пальцами в его волосы, другой рукой все еще сжимая воротник.       Сладко, это было действительно сладко на вкус, она так и думала — но про то, что он застынет, ошибалась; он скользнул ладонями с ее щек выше, путаясь пальцами в волосах, потянул, запрокидывая ее голову, чтобы углубить поцелуй — отчаянно и почти грубо. И ей так и хотелось; Наоми сорванно застонала ему в приоткрытый рот, почти нечаянно прикусила за нижнюю губу, прижалась так тесно, как только могла, и четко осознала — это все. Точка невозврата была пройдена. Внутри нее пылал уже настоящий пожар и это невозможно было просто сдержать, сделав вид, что они просто коллеги, которые случайно поцеловались.       — Наоми… — хрипло произнес L, неуверенно скользнув рукой вниз, к первой пуговице ее блузки. — Вероятность того, что я смогу сейчас остановиться и вернуться к анализу данных… составляет 0%. Мои когнитивные функции полностью подавлены… гормональным всплеском.       Даже то, как он говорил, заводило — этот голос, этот тон, эти его вероятности… но Наоми вдруг опомнилась на секунду, огляделась по сторонам: холодное железо серверов, мигающие диоды, запах озона и пыли — и ее внутренний эстет (и агент ФБР) взбунтовался.       — Я тебя тоже очень хочу, Эл, — прошептала она, — но не в серверной же! Боже, тут даже присесть негде, не то что… Пошли хотя бы в мониторную. Там есть диван. И ковер.       L замер с пальцем на пуговице и обвел взглядом технический отсек.       — С точки зрения функциональности помещений, — серьезно возразил он, — разница между этой зоной и мониторной составляет менее 5%. И там, и там есть электромагнитное излучение и…       — Пошли! — Наоми просто схватила его за руку и потащила за собой, не давая договорить.

***

      Огромные экраны транслировали пустые коридоры штаба и комнату Лайта — тоже, к счастью, пустую; при свидетелях, даже которые их не видели, Наоми бы не смогла. Как только за ними закрылась дверь, L снова прижал ее к себе, неожиданно нетерпеливо и слишком резко потянул ткань на ее плече, и она вскрикнула:       — Эй! Не смей рвать мою блузку! Это моя любимая!       — Я и не собирался ее рвать, — оскорбленно пробормотал L. — Я просто пытаюсь понять механизм этой застежки. Она… она нелогична!       Наоми неловко взмахнула рукой, пытаясь обхватить его за шею, и ее локоть с глухим стуком врезался в панель управления на столе. В тишине комнаты раздался характерный писк активного канала связи.       — О боже… — прошептала она, глядя на мигающий индикатор. — Я что, нажала коммуникатор?!       L замер и его лицо выразило крайнюю степень аналитического ужаса.       — Только не говори, что я призвала Ватари… — простонала Наоми.       Будто в ответ из динамика раздался спокойный и безупречно вежливый голос старого дворецкого:       — L? Наоми-сан? Вы вызывали? Нужно принести чай или… дополнительные сладости?       L подпрыгнул на месте и в один прыжок оказался у панели, нажимая все кнопки сразу.       — Ватари! Отмена! Полная отмена! Режим «красный»! Не входить! Ни при каких обстоятельствах! Не приносить чай! Не приносить ничего! Срочно… э-э… забудь, что этот канал был открыт!       — Слушаюсь, — в голосе Ватари послышалась тень (или это ей только показалось?) деликатной усмешки. Канал связи с тихим щелчком закрылся.       L смотрел на панель управления так, словно это была бомба, и, не выдержав, Наоми рассмеялась. Он тут же насторожился: смех — это разрядка напряжения, а разрядка напряжения часто вела к прекращению биологического импульса… а если она передумала?       — Наоми… — он нерешительно замер, так и не убрав руку от панели связи. — В 74% случаев внезапный смех во время прелюдии означает, что романтический настрой безвозвратно утерян. Ты… ты все еще хочешь? Или вероятность нашего сближения в ближайшие десять минут только что упала до критического минимума?       Наоми вытерла выступившую от смеха слезу и посмотрела на него — этот его взъерошенный вид, испуг и абсолютная серьезность в вопросе «хочешь ли ты» были настолько обезоруживающими, что ее обдало новой волной жара.       — Хочу, — уверенно сказала она, сама расстегивая последние пуговицы на блузке. — Только… э-э-э… у тебя же есть?..       L посмотрел на панель управления, которую он только что с таким триумфом отключил, потом на Наоми, и схватился за голову.       — Я просчитал вероятность ядерного удара, отравления водопроводной воды и попытки Ягами Лайта взломать сервер через кухонный комбайн, — пробормотал он с искренним отчаянием. — Но я не заложил в бюджет… средства барьерной контрацепции. Это… колоссальный провал в логистике.       Наоми приоткрыла рот.       — Ты хочешь сказать, что в этом многомиллиардном высокотехнологичном бункере есть все, кроме этого? — прошептала она, не зная, то ли ей снова смеяться, то ли плакать от досады.       — Здесь есть запас антибиотиков на случай пандемии и три тонны сахара, — виновато констатировал L. — Но Ватари… Ватари всегда считал, что моя личная жизнь ограничивается поеданием эклеров в одиночестве.       Наоми снова посмотрела на коммуникатор.       Медленно, с таким видом, будто идет на эшафот, L подошел к панели управления и его палец завис над кнопкой вызова.       — Вероятность того, что я когда-либо смогу смотреть Ватари в глаза после этого заказа, составляет менее 2%, — сообщил он Наоми и решительно нажал на кнопку. Раздался знакомый вежливый сигнал.       — Слушаю, — голос Ватари был по-прежнему ровным, но теперь в нем определенно слышалась готовность к любым, даже самым странным поворотам.       L зажмурился, вцепившись свободной рукой в край стола.       — Ватари… — его голос сорвался на какой-то невообразимый шепот. — Мне нужно… то есть нам… Срочно. Доставь в мониторную… упаковку изделий из латекса. И… и еще пончиков. С клубникой. Чтобы… чтобы замаскировать заказ! Срочно!       — Будет исполнено через две минуты, — без единой запинки ответил Ватари. — Я оставлю поднос за дверью, чтобы не нарушать ваш… рабочий процесс.       Связь отключилась. L стоял, прислонившись лбом к холодному пластику панели, и казалось, что он пытается слиться с техникой.       — Ватари все понял, — глухо произнес он. — Он даже не переспросил размер. Наоми, я официально заявляю: это самое сложное дело в моей карьере.       Наоми все еще не знала, смеяться ей или сердиться, или сгореть от стыда, или сбежать в ванную — но L обернулся к ней, глядя так внимательно и жадно, что все смущение растаяло. Пусть Ватари понял, пусть Ватари знает, плевать. На все плевать.       — Две минуты, — прошептал он, возвращаясь к ней. — У нас есть ровно сто двадцать секунд, чтобы… продолжить изучение без посторонних предметов. Мы не будем терять ни секунды из этого времени.       Одна минута сорок восемь секунд; он подхватил Наоми за талию и усадил на край стола, попутно смахнув на пол стопку бумаг. Стянул блузку с ее плеч и замер, рассматривая ее так… она чувствовала себя под этим взглядом действительно богиней. Он будто хотел навсегда запечатать ее образ в своей памяти, где-то между своим настоящим именем и кодом доступа к мировой банковской системе.       Наоми не выдержала, потянулась к нему, стаскивая лонгслив, провела ладонями по его плечам, и L напрягся под ее пальцами. Она прижалась губами к шее, к ключице, скользнула ниже, оставляя влажную дорожку — он буквально дрожал, и эта дрожь передавалась ей.       Слишком много… Слишком высокая плотность ощущений на квадратный сантиметр… Он просто не мог это классифицировать. Ему казалось, что с него снимают кожу, ее поцелуи ощущались как ожоги — но это было так приятно, что он невольно откинул голову назад, закрывая глаза.       Нет, не так, не надо так; Наоми запустила пальцы в его волосы на затылке, потянула, заставляя его откинуть голову и подставить ей горло, снова обожгла поцелуем шею и легонько прикусила, тут же зализывая укус.       — Не уходи в себя, — щекотным шепотом между ключицами. — Не считай вероятности. Смотри на меня.       Он резко открыл глаза — зрачки расширились до предела, взгляд казался каким-то безумным — и обхватил ладонями ее лицо, целуя так, что она потеряла бы равновесие, если бы не сидела на столе. Уже совсем без деликатности, уже нетерпеливо, скорее избавиться от одежды, от всего, скорее… L склонился ниже, поцелуями прокладывая дорожку от ее ключиц к груди, Наоми откинулась назад, опираясь на ладони, позволяя ему делать все, что он захочет — и он хотел, изучая ее губами, языком, пальцами, запоминая, где она тихо стонет, где выгибается под ним; двигался от груди к животу, к бедрам, уже почти между ее ног, когда снаружи трижды тихо постучали.       — Поднос у двери, — раздался ровный и безупречно вежливый голос.       L замер, уткнувшись лбом в ее колено.       — Ватари… — простонал он.       — Я оставляю его и удаляюсь, — голос Ватари не дрогнул. — Никто не войдет. Приятного… аппетита.       Шаги за дверью стихли.       Наоми тихо рассмеялась, и L поднял голову, глядя на нее снизу вверх с таким выражением, что смех оборвался.       — Ты зря смеешься, — его голос стал неестественно тихим. — Когда я вернусь, я не оставлю в тебе ни единого места, которое принадлежало бы кому-то другому, кроме меня.       Медленно поднявшись, он пошел к двери, и Наоми смотрела, не отводя глаз, внутренне готовясь, что это будет шторм — но нет; вернувшись L вел себя очень бережно, перестал торопиться, осыпал поцелуями ее плечи, внутреннюю сторону локтей, чувствительную кожу на ребрах, и каждый раз замирая на миг, чтобы почувствовать, как она отвечает. Наоми казалось, что на ней играют, как на музыкальном инструменте, извлекая симфонию стонов — или что он подбирает какой-то секретный шифр к коду ее души.       Сначала пальцы (как часто она представляла, что он мог коснуться ее этими длинными пальцами), а потом L подхватил ее под ягодицы, поднимая на руки, она обхватила его ногами за талию; два шага до дивана — она оказалась на мягких подушках, и он навис над ней, опираясь на локти. Наоми видела свое лицо в отражении его темных глаз, хотела что-то сказать, но все слова куда-то потерялись, и она опустила веки, тая в этих теплых жарких волнах.       — Смотри на меня, — то ли приказал, то ли попросил L, дотронувшись до ее подбородка и заставляя снова встретиться с ним взглядом. Он опустился ниже, приподнял ее бедра, устраивая удобнее, вошел одним долгим медленным движением — Наоми коротко застонала, вцепившись в его плечи.       Это было… ни на что не похоже; он будто заранее знал (на самом деле, не будто!) — как ей хочется, как ей нравится, от чего она будет терять голову. Когда надо быстрее, когда медленнее, где глубже… С каждым движением он проникал ей буквально под кожу, и Наоми просто тонула в этом. У нее даже не было шанса отвечать — она пыталась, но выходила какая-то почти беспомощная дрожь, руки бессильно соскальзывали с его плеч, Наоми плавилась, как воск, и ей это нравилось, очень, но она по привычке хотела… ну, хотя бы укусить его снова — но дотянуться не смогла, лишь коротко всхлипнув от очередного движения.       — Не пытайся, — прошептал L. — Просто принимай. Твоя единственная задача сейчас — смотреть на меня и не исчезать, а все остальное я уже вычислил.       Наоми окончательно сдалась, позволяя себе отпустить весь контроль, только чувствовать его внутри и видеть его глаза — он будто знал ее тело лучше нее, будто управлял самой ее нервной системой, и это было слишком хорошо… она много чего представляла, но это оказалось лучше. Это оказалось лучше всего, что она воображала себе пять месяцев.