36. Я тебя люблю

      На мониторе в высоком разрешении камер наблюдения разворачивался финал.       В допросной не было окон — только голые стены, озаренные безжалостным светом люминесцентных ламп. Лайт сидел прямо, сложив руки перед собой, и даже в тюремной робе умудрялся сохранять достоинство падшего божества. L сидел напротив в своей обычной позе, и выглядел полной его противоположностью.       Допрос начался с установления личности, чтобы зафиксировать, что задержанный находился в здравом уме и осознавал происходящее.       — Ваше имя, дата рождения и адрес проживания для протокола, — ровным голосом произнес L.       — Ягами Лайт. 28 февраля 1986 года. Токио, Бункё-ку… — ответил тот спокойно и даже немного устало.       — Вы были задержаны в терминале аэропорта Нарита при попытке посадки на рейс до Сиэтла под вымышленным именем. Вы признаете факт использования фальшивого паспорта? — продолжил L.       — Я признаю, что у меня был этот документ, — ответил Лайт, глядя прямо в камеру. — Но я требую присутствия своего отца и адвоката. Я находился в состоянии глубокого психологического кризиса, вызванного вашим преследованием. Мои действия были продиктованы страхом за свою жизнь, а не преступным умыслом.       О, ну конечно. Наоми беззвучно фыркнула; впрочем, у него были все основания бояться за свою жизнь.       L начал медленно выкладывать на стол предметы, найденные в аэропорту и у залива.       — Мы обнаружили ваши вещи на побережье Касаи-Ринкай. Обувь, куртка и записка, — он положил перед Кирой прозрачный пакет с бумагой. — В записке вы утверждаете, что намерены совершить суицид. Тем не менее, через сорок минут вы оказываетесь в аэропорту в другой одежде и с крупной суммой наличных. Это указывает на тщательное планирование. Вы инсценировали собственную смерть, чтобы прекратить расследование по делу Киры и исчезнуть.       Медленно Лайт трансформировался: слегка расслабил плечи, склонил голову и почти незаметно горько улыбнулся.       — Видите ли, L… моя жизнь превратилась в кошмар. Девушка, которую я любил, оказалась монстром и пыталась убить меня. Да, я приехал к заливу. Я действительно хотел, чтобы все это закончилось. Я стоял там, глядя в воду, и в тот момент Ягами Лайт действительно умер… но в последний миг мне стало страшно. Не за себя — за отца, который не пережил бы моей смерти. Я понял, что если останусь в Токио, вы продолжите использовать меня как приманку для настоящего Киры или заставите отвечать за грехи Амане. Эти деньги и паспорт… я нашел их месяц назад в вещах Мисы. Она готовила этот путь для нас двоих. Я просто воспользовался ее планом.       — L, — заговорила Наоми в микрофон, — если бы он на самом деле был готов умереть, он бы не говорил так складно. Человек в состоянии суицидальной готовности либо в аффекте, либо уже мертв внутри, а он говорит длинными поэтическими фразами.       Лайт подался вперед, насколько позволяли наручники, продолжая вкрадчиво и доверительно:       — Я знаю, что у вас тоже есть человек, который вам дорог. Вы понимаете, каково это — просыпаться и чувствовать, что за каждым твоим шагом следят, а единственная женщина, которой ты доверял, оказалась убийцей? Я хотел исчезнуть, чтобы Кира перестал преследовать мою семью через меня. Тот факт, что вы нашли меня в Нарите, лишь доказывает мою правоту: у меня не было шанса на честный суд в Японии, пока вы одержимы идеей сделать из меня виноватого. Вы сами создали условия, в которых самоубийство или побег стали единственным логичным выходом. Если вы хотите судить меня за то, что я хотел жить — судите. Но не называйте это почерком убийцы.       Наоми вздрогнула и быстро зашептала в наушник:       — Чтобы Кира перестал преследовать его семью! Почему он думает, что Кира его преследует? Миса, как вероятный Кира, арестована. Откуда такие выводы?       — В вашем голосе слишком много патетики для человека, который два часа назад хотел свести счеты с жизнью. Вы говорите так, будто читаете некролог самому себе, — L наклонился еще ближе, вторя движению Лайта и создавая иллюзию близости. — И… Амане Миса арестована больше двухсот двадцати часов назад. С того момента не зафиксировано ни одной смерти, связанной с почерком Киры. Объясните, откуда, по-вашему, взялась угроза для вашей семьи после того, как мы изолировали подозреваемую? Если вы так боялись, вы должны были успокоиться, но вы взяли паспорт и побежали. Значит, вы знали, что угроза не исчезла. А откуда, Лайт-кун, вам знать то, чего не знает полиция? Если только вы не были уверены, что настоящий Кира — это не Миса, и он продолжит охоту?       Лайт опустил взгляд на свои скованные руки, словно раздумывая над горькой иронией, а когда снова поднял голову, на его лице была почти снисходительная усталость.       — Вы мыслите сухими цифрами. Двести двадцать часов… — он тихо усмехнулся. — Для меня это были девять дней паранойи. Да, Миса в камере. Но вы сами предполагали, что Кира может передавать свои силы. Вы сами не верите, что Миса — единственный убийца, иначе не продолжали бы слежку за мной. И если Кира все еще на свободе, то кто для него цель номер один? Тот, кто был близок к его предполагаемому сообщнику. Мой побег в Сиэтл был попыткой увести этот удар от дома Ягами. Я думал, что если исчезну, Кира потеряет ко мне интерес или решит, что я больше не представляю угрозы.       — Почему Сиэтл? — зашептала Наоми. — Почему он так уверен, что Кира охотился бы именно за ним? Почему он еще жив, если Кира якобы за ним охотится? Кире достаточно знать имя и лицо, его имя и лицо в открытом доступе, он это знает!       Глаза L сверкнули холодным интересом.       — Лайт-кун, вы ведь прекрасно знаете, как работает Кира. Мы обсуждали это сотни раз. Для него нет границ. Расстояние в десять тысяч километров до Сиэтла не защитит вас, — он наклонил голову так низко, что волосы коснулись стола. — Вы знаете, что от Киры нельзя убежать в другую страну. От него можно только спрятаться там, где он вас не достанет. Или… отправиться туда, где вы сможете безнаказанно продолжить его дело под новым именем.       — А еще семья! — ахнула Наоми. — Его семья! Если он хотел отвести удар от семьи, если он не умер только ради отца, почему тогда так уверен, что если уедет, Кира не тронет его родных?       Лайт сглотнул.       L выпрямился на стуле, обхватив колени руками.       — Кроме того… уехать в Сиэтл в такой момент — значит оставить семью на растерзание монстру, от которого вы бежите. Честный человек, любящий своего отца так, как вы описываете, требовал бы защиты для него, а не билета в один конец.       Лайт на секунду закрыл глаза, словно слова L причиняли ему физическую боль.       — Как легко вам рассуждать о логике, сидя в безопасности за мониторами, — голос Киры дрогнул от тщательно отмеренной порции негодования, и он подался вперед, насколько позволяли цепи, переходя к новой роли — отчаявшегося сына. — Да я только и делал, что пытался спасти родных! Вы не понимаете главного. Пока я здесь, в Токио, пока я — главный подозреваемый в вашем безумном расследовании, мой отец находится под ударом каждый божий день. Мое присутствие в этом доме — это яд. Я хотел исчезнуть, чтобы стереть себя из уравнения! Вы правы, от Киры не убежать, но там, в штатах, у меня был бы шанс. Там нет вас! Там нет вашей одержимости моей виной, которая ослепляет полицию Японии. Я надеялся, что если я окажусь вне зоны вашей досягаемости, настоящий Кира поймет: я больше не часть этой игры. Я хотел дать отцу возможность снова просто быть полицейским, а не отцом подозреваемого.       Наоми крепко сжала лунный камень, внутренне аплодируя: только что Лайт выдал целый пласт моментов, к которым можно было придраться.       — Настоящий Кира поймет… — медленно повторил L. — Какое странное допущение для человека вашего интеллекта, Лайт-кун. Вы только что назвали Амане Мису монстром, но при этом верите, что некий настоящий Кира — это кто-то, с кем можно вступить в негласный диалог? Кто-то, кто оценит ваше благородство? — он чуть наклонил голову, так, что волосы маятником качнулись у лица. — Вы говорите о нем как о старом знакомом, чьи реакции вам абсолютно ясны.       — Когда ответит, спроси, почему Сиэтл? Почему не Осака, не Нью-Йорк, не Лондон, почему Сиэтл? И упирай на семью! Если он так жалеет отца и хотел спасти, почему решил инсценировать самоубийство? Его отец пережил инфаркт! — Наоми вскочила с кресла, уже не в силах сидеть.       Кира медленно выпрямился и его глаза лихорадочно заблестели.       — Вы извращаете мои слова. Под тем, что он меня поймет я имел в виду логику охотника. Кира — это хищник, который бьет по тем, кто мешает ему или находится в центре внимания. Если я исчезаю из Токио, я перестаю быть полезным инструментом для вас и перестаю быть раздражителем для него.       L молчал несколько секунд, а затем, следуя за яростным шепотом Наоми в наушнике, нанес серию ударов.       — Логика хищника? Допустим. Но тогда объясните мне вот что… Если вы так пеклись о здоровье и чести своего отца, зачем был нужен этот спектакль у залива? — он подался вперед, вглядываясь в лицо Лайта, и начал говорить резко и отрывисто. — Вы знаете, что господин Ягами перенес инфаркт. Вы знаете, что известие о смерти сына — тем более о самоубийстве под тяжестью подозрений — убило бы его. Вы оставили предсмертную записку. Вы планировали, что ваш отец найдет ее и вашу пустую одежду.       Лайт стиснул пальцы.       — Вы инсценировали суицид, чтобы умереть здесь и воскреснуть в Сиэтле. Почему именно там? Почему не Осака, где вы могли бы затеряться среди своих? Почему не Лондон или Нью-Йорк? — продолжил L. — Вы взяли с собой огромную сумму наличных, которую якобы нашли у Амане Мисы. У монстра, как вы сами ее назвали. Вы, лучший студент Японии, берете грязные деньги у предполагаемой убийцы и используете их для побега? Вы не побоялись, что эти деньги — часть ее связи с Кирой? Или вы были абсолютно уверены, что Кира не станет наказывать вас за использование его ресурсов?       Лайт молчал. Попытка выставить себя жертвенным сыном разбилась о факт его готовности довести отца до второго инфаркта ради билета в Сиэтл.       — Добивай! Он сказал, что воспользовался планом Мисы, — зашептала Наоми. — Что она готовила деньги и паспорт для них двоих. Зачем? Почему он воспользовался планом той, что хотела его убить?       L медленно почесал подбородок, не сводя взгляд с Лайта.       — Также… вы сказали, что паспорт и деньги — это план Амане-сан. Что она готовила этот путь для вас двоих. Но при этом вы назвали ее монстром, который пытался вас убить. И вот вы, с вашим уровнем интеллекта, осторожностью и моральными принципами — находите тайник убийцы и видите план побега, составленный человеком, который охотился за вашей головой. И что вы делаете? Вы не несете это в полицию. Вы не используете это как доказательство ее вины. Вы… — L наклонился еще ближе, так что их лица разделяли считанные сантиметры, — вы берете ее грязные деньги, ее фальшивые связи и покорно идете по ее следу.       Ягами закрыл глаза на несколько секунд, словно собираясь с силами, чтобы объяснить очевидное неразумному ребенку.       — Вы когда-нибудь чувствовали себя по-настоящему загнанным? Не в этой стерильной комнате, а в реальности, где за каждым углом вас ждет смерть? — в его взгляде блеснула холодная сталь. — Вы обвиняете меня в том, что я не пошел в полицию, но кто в полиции бы мне поверил? Мой отец, который и так на грани срыва? Или вы, человек, который уже вынес мне приговор? Я воспользовался планом Мисы потому, что это был единственный готовый путь. Я нашел этот тайник случайно, и понял: это мой единственный шанс. Я ненавидел эти деньги. Каждая купюра жгла мне руки. Но эти грязные деньги, как вы их называете, были ценой за то, чтобы мой отец не увидел своего сына в морге или за решеткой.       — Что за план Мисы? — Наоми заметалась по мониторной, сжимая лунный камень. — Он так и не сказал, почему Сиэтл! Нажимай!       — Вы так и не ответили, Лайт-кун. Почему Сиэтл? — L склонил голову в другую сторону. — Если это был план Амане-сан, почему она выбрала именно этот город? Вы не могли не спросить себя: почему? Там нет ваших родственников. Там нет филиала полиции Японии, где вам могли бы помочь. И самое интересное… Вы говорите о плане Мисы, но Амане-сан никогда не была в Сиэтле. У нее нет там связей. Зато там живет человек, который… — он намеренно не договорил, — с которым вы вели очень странную и почти интимную переписку. Вы хотите сказать нам, что это совпадение? Что монстр Миса подготовила вам путь именно туда, где вас ждало утешение?       — L, спроси про отца еще раз! — подпрыгнула Наоми. — Он говорит, что не хотел, чтобы отец видел его за решеткой, но сам инсценировал свою смерть! Какое за решеткой, если по его легенде он был бы мертв для отца? Он путается в своих же версиях!       Следуя за лихорадочным шепотом Наоми, L резко сменил тон на ледяной:       — И еще одно противоречие, Лайт-кун. Вы сказали: «чтобы мой отец не увидел своего сына в морге или за решеткой», но оставив записку о самоубийстве у залива, вы отправили отца прямиком в морг — на опознание вашего воображаемого трупа. Вы сознательно обрекли его на этот ужас. Вы говорите, что у вас не было выбора — но выбор был. Оставить записку «Я уезжаю, не ищите меня» и «Я покончил с собой» — это два разных выбора. Вы выбрали самый жестокий. Почему? Чтобы следствие закрыло дело Киры в связи со смертью подозреваемого? Вы хотели купить себе свободу ценой разрушенной жизни собственного отца. Расскажите мне правду о Сиэтле. Кто вас там ждал?       По лицу Киры пробежала судорожная тень не то боли, не то тщательно подавляемого бешенства.       — Потому что это был единственный способ остановить вас, L. Пока я жив для следствия — мой отец будет терзаться сомнениями. Пока я официально в бегах — его будут допрашивать, его карьеру уничтожат, его жизнь превратится в бесконечное ожидание моего ареста. Моя смерть должна была стать точкой. Трагической, да, но окончательной. Я хотел, чтобы он отгоревал один раз и смог жить дальше, зная, что все кончено. А Сиэтл — это город, где я никого не знаю. Где никто не знает меня. Миса… — он запнулся, выплевывая имя с явным отвращением, — она была одержима мной. Она создала этот запасной выход как свою фантазию о нашем общем будущем, где мы оба — другие люди. И вы настолько привыкли видеть во всем мотивы Киры, что не можете допустить простой мысли: у человека могут быть друзья, не связанные с убийствами. Но вы правы в одном — я хотел воскреснуть. Я хотел стать кем угодно, лишь бы не быть тем Ягами Лайтом, которого вы методично ломали все эти месяцы.       — Он же не знает никого в Сиэтле, какие друзья? — взвилась Наоми. — Лови!       — Друзья? — переспросил L. — Лайт-кун, вы только что сказали, что Сиэтл — город, где вы никого не знаете, а через три предложения у вас там появляются друзья, не связанные с убийствами. Вы так быстро обрастаете связями в незнакомых городах… это поразительный талант. Или под друзьями вы имеете в виду того конкретного человека, к которому вы летели? Ту девушку, чье имя вы не произносите?.. Принцессу Офелию? Такой ведь у нее ник в MySpace, верно?       Лайт замер.       L продолжал:       — Расскажите мне, Лайт-кун. Офелия — это тоже часть фантазии Мисы? Амане-сан настолько заботлива, что подобрала вам идеальную, чистую, ни в чем не повинную девушку в Сиэтле, чтобы вам было не так одиноко воскресать? Или Офелия — это то единственное, что в этой истории принадлежит вам, а не Кире?       За маской Лайта начался настоящий шторм — он мог быть кем угодно, но Офелия была его якорем в нормальность. Он не мог признать, что втянул ее в это сам, потому что признать это — значит признать себя чудовищем, которое использует людей. Наоми закусила губу, думая, что он будет до последнего кричать, что она — просто случайная знакомая, гражданская, которую L хочет уничтожить так же, как уничтожил его жизнь.       — Если она не связана с Кирой, Лайт-кун… — спросил L, — почему вы летели к ней по фальшивому паспорту, подготовленному убийцей? Вы понимаете, что одним своим прилетом делали ее соучастницей международного преступления? Вы летели спасать отца, но при этом подставляли под удар ФБР девушку, которую называете другом. Это и есть ваше воскрешение — строить новую жизнь на костях тех, кто вам дорог?       Под столом пальцы Ягами сжались в кулаки. Наоми замерла: сейчас…       Лайт резко выпрямился, и в его глазах вспыхнул огонь неподдельной ярости.       — Оставьте ее в покое, — голос стал низким, и в интонации отчетливо зазвучала угроза. — Она не имеет к этому никакого отношения. Вы слышите? Никакого. Офелия — единственный человек в этой проклятой истории, который не заражен вашей паранойей и безумием Киры. Она — свет, который я нашел случайно, в сети, задолго до того, как Миса ворвалась в мою жизнь со своими тетрадями и убийствами. Она видела во мне человека, личность, а не подозреваемого номер один. Да, я летел к ней, потому что Сиэтл для меня — это она. Я использовал паспорт Мисы, потому что это был единственный способ добраться до нее, не будучи схваченным вами на границе! Это не я, это вы подставляете ее, вплетая ее имя в протоколы допроса! Она — гражданское лицо. Она даже не знает, кто такой L. Если вы тронете ее, если ваши агенты разрушат ее жизнь только ради того, чтобы достать меня… тогда вы ничем не лучше Киры!       Ну ничего себе. Наоми нервно хихикнула; ее защищал самый гениальный детектив мира, ее защищал бог смерти, но ее впервые защищал… тот самый серийный убийца, от которого она все это время пряталась.       — Как эмоционально, Лайт-кун. Пожалуй, это первый раз за все время нашего знакомства, когда вы говорите не как машина для выдачи правильных ответов, — L поднес большой палец к губам. — Но вы сами не заметили, как только что уничтожили свою версию о случайности. Десять минут назад вы утверждали, что Сиэтл был случайным пунктом назначения, навязанным планом Мисы. Вы говорили, что просто воспользовались готовым путем, найденным в тайнике монстра. Но сейчас вы признаете, что Офелия — ваш свет, и Сиэтл для вас — это она. Это значит, что конечная точка маршрута была выбрана не Амане Мисой, а вами.       Лайт застыл, осознав, что попал в ловушку, но очень быстро нашел путь отступления.       — Вы правы, я лгал о случайности, — его голос стал хриплым. — Я лгал, потому что мне было стыдно. Стыдно признать, что я, лучший студент страны, поступил как последний дурак. Но когда я нашел те деньги и паспорт… я увидел в этом знак. Возможность просто… быть с ней. Это было безумие… Самое обычное человеческое безумие, имя которому — любовь. Я знал, что это неправильно. Я знал, что это подозрительно. Но скажите мне, L… разве вы сами не поступили бы так же? Я знаю, что у вас тоже есть… человек, который вам дорог. Неужели вы не пошли бы на сделку с дьяволом, если бы это был единственный способ оказаться рядом с ней? Судите меня за это, называйте меня лжецом, но не делайте из моей любви к Офелии часть серийных убийств.       Наоми презрительно фыркнула. Любовь. Конечно. Потрясающий ход. Если вспомнить Мису… он скажет, что был вынужден подыграть сталкерше. Но все равно…       — Миса, — четко заговорила она в микрофон. — Если он так влюблен в Офелию, почему встречался с Мисой? Почему хотел покончить с собой якобы также потому, что его девушка оказалась убийцей? Наводи его на Мису.       L медленно выпрямился на стуле.       — Безумства ради любви… — эхом повторил он, и на его губах промелькнула бледная тень улыбки. — Красивая картина. Почти поэтичная. Но всего два часа назад вы стояли у залива и внушали нам, что ваш мир рухнул, потому что вашей девушкой оказалась Миса. Вы разыгрывали сцену крушения идеалов именно из-за нее. Если Офелия — ваш единственный якорь, то почему вы проводили ночи с Мисой? Почему вы принимали ее обожание, ходили с ней на свидания и позволяли ей считать себя вашим единственным мужчиной?       Горько усмехнувшись, Кира покачал головой, словно поражаясь тому, насколько превратно истолковали его действия.       — Вы видели Мису. Вы слышали ее. Она одержима. Она ворвалась в мою жизнь как стихийное бедствие, заявила, что я — ее судьба, и почти сразу после этого вокруг начали умирать люди, — он подался вперед, чеканя слова. — Я подыгрывал ей, потому что у меня не было выбора. Я боялся, что если оттолкну ее, она сорвется. Я защищался! Я создал для нее иллюзию идеального романа, чтобы она не начала убивать всех, кто мне дорог, из ревности или гнева. Сиэтл был моей единственной возможностью разорвать эту цепь. Я хотел забрать ее деньги и исчезнуть там, где этот сталкер меня не найдет.       Наоми прикусила сгиб указательного пальца.       — Аудио. Включи ему аудио!       L потянулся к ноутбуку и нажал на клавишу воспроизведения. В стерильной тишине допросной раздались голоса: сначала — вкрадчивый голос Лайта, затем — звонкий восторженный лепет Мисы.       «Этот мир слишком долго был погружен во тьму, и я нес это бремя один… если ты действительно готова стать моими глазами… мы станем его незыблемой основой».       «Я буду твоим самым верным инструментом, клянусь!»       Когда запись дошла до слов Лайта о переменной в уравнении победы и его холодного обещания избавиться от нее, если она сорвет планы, L нажал на паузу, глядя в пустоту перед собой.       — Это было… познавательно, Лайт-кун, — тихо произнес он и медленно поднял взгляд. Его глаза за стеклом монитора казались Наоми огромными и совершенно черными.       Лайт сидел абсолютно неподвижно — губы побелели, зрачки сузились, превратившись в две черные точки; он явно лихорадочно перебирал варианты спасения.       — Вы… вы записывали меня в моем собственном доме? — его голос надломился, но L не дал ему времени на праведный гнев.       — Мы записывали подозреваемого, Лайт-кун. И, как выяснилось, не зря. Вы утверждаете, что подыгрывали сумасшедшей — но откуда у вас доступ к материалам дела? Вы говорите ей: «Полиция уже идентифицировала отпечатки на кассетах». На тот момент эта информация была строжайшей тайной следствия. Даже ваш отец не имел права обсуждать это дома. Выходит, вы использовали служебное положение отца, чтобы снабжать другого убийцу разведданными?       Лайт судорожно сглотнул.       L склонил голову.       — Далее. Когда девушка несет бред о богах смерти и тетрадях, обычный человек вызывает психиатрическую помощь. Но вы… вы спрашиваете: «Откуда мне знать, что ты не вырвала страницы?». Вы говорите о правилах двадцати трех дней, о смерти через сорок секунд и о невозможности внушить любовь через запись. Откуда такие подробности? Вы никогда не увлекались оккультизмом и у вас нет анкет в ролевых сообществах. Вы оперируете правилами этого оружия так, будто сами составляли инструкцию.       Наоми упала обратно в кресло, зажав рот ладонями, чтобы не сорваться на восторженный визг.       Голос L стал ледяным:       — Когда она говорит: «Ты подарил мне жизнь», вы не кричите: «Я не Кира, ты ошиблась!». Вы отвечаете: «Ты убила невинных, чем ты лучше грабителя?». Вы не отрицаете свою личность, вы спорите о методах. Вы признаете ее своей подчиненной. И это видеообращение, которое вы обещали продиктовать… Оно существует. Оно было отправлено. Текст, который мы получили — это тот самый ее для вас подарок.       Лайт не мог заговорить. Наоми казалось, он потерял дар речи.       — И наконец, — L подался вперед, — самая интересная часть. «Ты сама отдала мне свою тетрадь». О какой тетради идет речь? О той, с помощью которой в течение двадцати трех дней можно управлять людьми, как вы сами заявили? Вы сказали, что если Миса запишет там, что вы полюбите ее — погибнете вы оба. По причине, которую она укажет. Через сорок секунд. Это почерк Киры, не правда ли? На этой записи она обращалась к вам «Кира-сан».       По виску Лайта скатилась капля пота.       — Посмотрите правде в глаза, Лайт-кун, — монотонно произнес L, — На этой записи зафиксирован момент передачи власти.       Наоми поднесла лунный камень к губам.       L начал загибать пальцы:       — Первое. Амане Миса — Второй Кира. Это больше не гипотеза, это факт, подтвержденный вашим разговором. Она признается в убийствах и в рассылке кассет. Второе. Вы вычислили ее метод. Вы за считанные минуты разобрались в механизме убийства, который ставил в тупик весь Интерпол. Вы говорите о сорока секундах, о двадцати трех днях, о причинах смерти. Вы не звали на помощь. Вы не бежали к телефону, чтобы набрать номер отца. Если вы боялись ее — почему не сдали, когда она была в ваших руках? Ее и так вычислили, вы сами сказали ей об отпечатках. Она была легкой добычей для правосудия. Но вместо того чтобы остановить убийцу, вы начали ее дрессировать. «Твое видеообращение — это твой подарок мне». Вы диктовали ей текст, чтобы направить следствие по ложному следу. Вы создавали помехи для собственного отца.       — L, спроси его про тетрадь! — Наоми чуть не сорвалась на крик. — Она отдала ему тетрадь! Это орудие убийства! У него есть своя, но это повод!       L, вторя ее мысли, ударил ладонью по столу:       — Где эта тетрадь, Лайт-кун? Вы забрали ее себе. Вы не уничтожили ее и не сдали в камеру вещественных доказательств. Вы оставили себе власть над жизнью и смертью.       Лайт невольно сжал кулаки.       — Зачем вам был нужен этот текст для паники? Зачем вам было нужно, чтобы следствие совершало ошибки? — не замолкал L. — На этой записи нет ни одного слова, которое можно было бы истолковать в пользу вашей невиновности.       Кира открыл рот, чтобы что-то сказать — возможно, выдать очередную тираду о том, что запись вырвана из контекста или что он лишь манипулировал безумной фанаткой ради высшего блага — но тут дверь допросной открылась и в комнату вошел офицер, держа в руках прозрачный пластиковый пакет для вещдоков. Внутри лежала простая, на первый взгляд, черная тетрадь. На обложке белыми буквами значилось: «Death Note».       Во взгляде Киры промелькнул некий почти животный голод вперемешку с ужасом потери, он невольно дернулся вперед, и цепи наручников с резким звоном впились в его запястья, удерживая руки на столе.       L медленно перевел взгляд с лица Лайта на тетрадь, а затем обратно.       — Эту вещь нашли во внутреннем кармане вашей куртки при обыске в аэропорту, — тихо произнес он. — Вы так бережно хранили ее. Ближе к телу, чем паспорт, ближе, чем фото вашей семьи или света вашей жизни Офелии.       Маска влюбленного студента перестала существовать — черты лица Киры заострились, и в уголках губ заиграла судорожно-безумная полуулыбка.       L жестом приказал офицеру положить пакет на стол, но так, чтобы Лайт не мог до него дотянуться.       — Теперь все сходится. Ваша осведомленность о правилах, ваш диктант для Мисы, ваша уверенность в том, что вы остановите меня… — он коснулся пальцем прозрачного пластика над буквами «Death». — Вы не бежали от Киры. Вы не спасали отца. Вы везли это оружие в Сиэтл, чтобы построить там свой новый мир без свидетелей. Скажите мне, Лайт-кун… сейчас, когда эта вещь лежит перед вами, когда ваш голос на записи подтвердил каждое слово в этой тетради… вы все еще хотите поговорить о любви и благородстве?       Лайт смотрел на тетрадь с ненавистью проигравшего гроссмейстера. Наоми почти видела, как в его голове крутятся строки программного кода — он лихорадочно придумывал оправдания. Миса подбросила? Нет. Отпечатки пальцев. Там его отпечатки. Не подходит. Хранил как улику, чтобы передать полиции? Тогда зачем вез с собой в Сиэтл? Изучал, чтобы понять, как она работает, и помочь следствию? Изучение не требует хранения во внутреннем кармане при перелете под чужим именем. Боялся, что если отдаст тетрадь, Кира убьет его семью? «Я боюсь неизвестного Киру, поэтому храню оружие убийцы при себе и лечу в другую страну» — звучит как «я и есть Кира». Он был под влиянием Мисы, которая загипнотизировала его или просто запугала? На записи он не выглядит запуганным. Психологическая экспертиза покажет высокий самоконтроль и отсутствие признаков подавленной воли. Наконец, для его нарциссической натуры такая версия просто унизительна. Хотел уничтожить тетрадь в Сиэтле, подальше от всех? Уничтожить можно было в любой канализации Токио. Не знал, что это настоящая тетрадь, думал, что это сувенир? Тогда почему хранил, как ценность?       Наконец Лайт нашел выход.       — Я изучал ее! — выпалил он. — Да, я забрал ее, чтобы понять, как работает этот кошмар. Я не мог сдать это в полицию, пока не был уверен, что смогу доказать их связь с Тетрадью. Я вез ее в Сиэтл, чтобы там, в безопасности, передать специалистам, которым доверяю больше, чем вашей коррумпированной и напуганной группе!       — Специалистам? — переспросил L с ноткой издевки. — Каким именно структурам вы собирались это доверить? ФБР? Тем самым агентам, которые погибли в Японии, пытаясь выследить Киру? Или, может быть, у вас есть личные каналы связи с ЦРУ, о которых не знает даже ваш отец, замначальника полиции? Откуда у вас, девятнадцатилетнего юноши, связи с международными экспертами такого уровня, которые позволили бы вам действовать в обход официального следствия?       Наоми все же не выдержала и зааплодировала, роняя лунный камень на колени.       Вдруг только что искаженное шоком лицо Лайта разгладилось, приобретая ту неземную безмятежность, которую она видела лишь на иконах или у фанатиков — он больше не оправдывался. Он начал проповедовать.       — Как вы мелки в своем законничестве, — его голос стал глубоким и ровным. — Да, я изучал это, потому что кто-то должен был это сделать. Кто-то должен был взять на себя смелость понять правила этой силы, чтобы обуздать ее. Вы бы просто заперли ее в хранилище, позволив миру и дальше гнить в преступности и хаосе. А я… я искал способ превратить это проклятие в инструмент очищения. Вы думаете, я использовал Офелию? — он горько и почти сочувственно улыбнулся. — Офелия была моей конечной целью. Она — воплощение того мира, который я хотел построить — мира без грязи, без страха, без тех монстров, которых вы так бережно защищаете своими протоколами… Я хотел создать для Офелии — и для миллионов таких же невинных душ — пространство, где им никогда не придется сталкиваться со злом. Я действительно любил ту чистоту, которую она олицетворяла, и ради этой чистоты был готов нести бремя, которое вам не под силу. Я искал путь, как стать единственным гарантом безопасности для таких, как она… чтобы она продолжала мечтать про свой лимонадный дождь.       У Наоми пробежали мурашки по спине. Неужели его правда задела Миюки? Неужели он… нет, он не мог любить ее по-настоящему. Но… это был, похоже, максимум того, что он вообще мог чувствовать при его типе личности. Он верил, что она видит его настоящую боль, усталость и одиночество, он мог позволить себе с ней не быть богом, он боялся ее потерять — боялся, что единственный живой образ в его мире разрушат… Она была его последним шансом остаться кем-то, кроме Киры.       — L, — тихо сказала Наоми в наушники, — скажи ему, что Офелия мертва. Что этой девушки не существует. Я хочу увидеть его глаза.       L смотрел на Лайта почти с жалостью.       — Вы закончили? — тихо спросил он. — Вы действительно любили ее, но… есть одна проблема. Вы не можете ее спасти. Вы не можете создать для нее мир. Потому что Офелии не существует.       Взгляд Лайта, только что сиявший фанатичным блеском, мгновенно остекленел.       — О чем вы… — начал он, но L перебил его, кивнув в сторону зеркала Гезелла.       — Тот чистый мир, в который вы бежали через экран монитора, был сконструирован нами. Каждый пиксель на фотографиях, которые вы пересматривали по ночам, принадлежит девушке, которая давно мертва. Ее лицо — это просто цифровая маска. А лимонадный дождь, ее привычки, ее слова… Все это время с вами говорила женщина, которая ненавидит вас всей душой. Она создала принцессу Офелию, чтобы вы расслабились, почувствовали себя в безопасности и совершили ошибку.       Лицо Лайта начало сереть.       — Нет… — сорвалось с его губ. — Это ложь. Мы говорили… Я слышал ее голос. Она говорила мне, что в ее жизни никогда такого не было… что не хочет, чтобы это заканчивалось… Она говорила о любви… Вы не могли… вы не могли имитировать такую нежность.       L чуть подался вперед.       — Голос, который вы слышали, был настоящим, но вы ошиблись в адресате этой нежности. Да, она говорила о любви. Она шептала эти слова в микрофон, глядя мне в глаза, пока я сидел рядом с ней в мониторной, и каждое «люблю», которое заставляло вас терять бдительность, было предназначено мне.       Наоми невольно хихикнула: похоже, L было обязательно это подчеркнуть.       — Вы помните, я говорил вам, что моя девушка считает, что Кира заслуживает петли? — он сузил глаза. — Так вот, Лайт-кун… это была она. Та самая Офелия на самом деле была моей женщиной, которой я пообещал затянуть эту петлю на вашей шее.       Лайт рванулся вперед, насколько позволяли цепи.       — Ты… ты чудовище! — выплюнул он. — Ты использовал человека! Ты заставил женщину, которую якобы любишь, опускаться до этой грязи, шептать слова любви убийце… Ты извратил само понятие близости ради того, чтобы поймать меня! Чем ты лучше?! Ты уничтожил ее чистоту, ты сделал ее частью своего больного эксперимента!       L смотрел на Лайта, не мигая.       — Да, — тихо и веско произнес он. — Возможно, я чудовище. Я никогда не претендовал на роль света или нового бога. Но есть одна разница… я — живое чудовище, и у меня есть реальный человек, который ждет меня за этой дверью. А у вас… у вас нет ничего. Ни Офелии, ни последователей, ни даже вашей тетради.       Наоми уже совершенно осознанно поднесла лунный камень к губам.       L повернулся к выходу, не дожидаясь ответа.       — Допрос окончен. Уведите его.

***

      Шаги по кафельному полу коридора отдавались в голове L гулким размеренным ритмом.       Он сделал все правильно. Логически — безупречно. Он раздавил Киру его же собственными словами, но… но перед глазами стояло не лицо Лайта, а отражение Наоми в стекле.       С одной стороны, это она пришла к нему с этой идеей. Она сама выстраивала профиль Миюки-Офелии, смакуя каждую деталь ловушки, и торжествовала, когда Лайт заглатывал наживку. Ей это нравилось. Но, с другой стороны… А если он ее напугал? Тем, как легко позволил ей это делать, и тем, с какой жестокостью только что вывернул ее чувства наизнанку перед Лайтом, назвав «своей женщиной», чтобы просто ударить посильнее? Он же вытащил их общую интимность на свет ламп допросной, используя как кастет.       Вдруг она разочаровалась? Вдруг, принеся ей голову врага, он нечаянно забрызгал ее кровью?       Он не мог ее потерять. Только не сейчас.       L остановился перед дверью мониторной и спустя три секунды толкнул дверь. Наоми сидела к нему спиной.       — Наоми… — начал он; голос предательски дрогнул. — Наоми, я… Ты слышала все, что я сказал. Про «мою женщину»… и про то, как ты шептала мне слова любви, пока… Я не слишком пережал? Ты не… ты не боишься меня сейчас?       Наоми повернулась к нему и выпалила:       — Я тебя люблю.       Мир L в одну секунду схлопнулся до размеров этой маленькой комнаты — в голове воцарилась звенящая тишина.       0%. Вероятность того, что он ожидал услышать эту фразу именно сейчас, составляла ровно ноль процентов.       — Ты… — L расширил глаза. — Ты что?       — Я тебя люблю, — повторила Наоми, и ворчливо добавила, — Не заставляй меня повторять это десять раз. Я и так стесняюсь!       Шагнув к ней, он, не выдержав, опустился на пол перед ее креслом и положил подбородок ей на колено, глядя снизу вверх.       — С-стесняешься? — в его голосе прозвучала такая нежность, что это граничило с болью. — Наоми, ты не можешь… ты не имеешь права говорить о стеснении после того, как только что совершила акт полной дезинтеграции моей логической защиты.       Наоми смотрела на него и не знала, чего в ней больше — восхищения, любви или гордости; он только что уничтожил Киру, а теперь…       L порывисто схватил ее за руки, переплетая пальцы.       — Не нужно десять раз. Моя память работает безупречно, я зафиксировал это признание во всех доступных регистрах. Но… — вдруг его взгляд стал почти умоляющим. — Если ты скажешь это еще хотя бы один раз, я, возможно, смогу поверить, что этот мир реален, а не является побочным эффектом дефицита сахара в моем мозгу.       Внутри нее все перевернулось; Наоми, уже не пытаясь врать себе, что это эксперимент, погладила его по волосам, обхватила ладонями лицо и сказала:       — Я тебя люблю. Теперь веришь, что это реальность?       L осторожно накрыл ее ладони своими, прижимая их к щекам еще крепче, словно боясь, что она может их отнять.       — Если бы Лайт видел меня сейчас, он бы не поверил, что это тот самый человек, который только что загнал его в угол. И он был бы прав. Того человека больше нет. Есть только тот, кто… — он запнулся, подбирая слово, и наконец сдался, — кто совершенно безнадежно принадлежит тебе.       — Ты невозможный, — пробормотала Наоми. — Я просто… я не знаю. Как я могу быть после этого серьезным агентом ФБР? Я просто хочу повиснуть на тебе и все… Это и был твой коварный план?       — Статистика говорит, что эффективность агента ФБР повышается на 40%, если у него есть точка абсолютной эмоциональной стабильности. Так что… — L чуть склонил голову, — считай это повышением квалификации. И если ты действительно хочешь на мне повиснуть… то я готов быть твоей опорой столько времени, сколько потребуется, чтобы ты забыла, что такое гравитация.       Наоми тихо рассмеялась, ероша его волосы.       — Пока нам обоим нужен кофе. И, наверное, что-то особенно сладкое? Раз уж мы поймали Киру, это нужно отметить… а потом я обязательно на тебе повисну. До полудня.       L медленно встал с колен, не отпуская ее рук, и только потом нажал кнопку коммуникатора.       — Ватари! Нам нужно сладкое! — быстро принялся перечислять он. — Двойную порцию клубничного торта из кондитерской на Пятой. Сливочный пудинг — три… нет, четыре порции. Плитку темного шоколада с морской солью для Наоми. И те макаруны с лавандой, которые ей понравились на прошлой неделе. И кофе! Самый крепкий бленд, который у нас есть. В мой добавь шесть… нет, восемь кубиков сахара. Наоми нужен черный, без сахара, горячий. Принеси все это в малую гостиную и заблокируй доступ для всех остальных на ближайшие пять часов. У нас… важная калибровка системы.       Голос Ватари в динамике звучал как всегда невозмутимо, но с оттенком теплоты:       — Будет исполнено, L. Поздравляю с завершением дела.       — Поздравляю, — прошептала Наоми, потеревшись носом о его щеку.