🌑 Глава 7. Яд

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

毒を食らわば皿まで

(Doku o kurawaba sara made)

— Если уж есть яд, то доедай и блюдо.

(Сделав решительный шаг, иди до конца.)

      Едва площадь опустела, а безразличный голос Ураумэ отсёк в воздухе, что в полдень следующего дня она должна явиться в усадьбу Рёмена, как Эмико сорвалась с места. Ноги понесли её сами, без мысли, без цели — лишь бы прочь. Прочь от этого места, этого запаха крови и жареного угря, этого смеха, что впивался в уши осколками стекла.       — Госпожа Эмико! —обеспокоенный крик Томо остался где-то позади, поглощённый гулом крови в её голове.

Тук-тук-тук.

      Как будто кто-то бил в барабанные перепонки изнутри.       Она бежала. Мимо затихающих лавок, мимо удивлённых лиц горожан, спешащих по домам. Бежала, пока не уперлась в лабиринт узких, тёмных переулков, где ночь уже сомкнула свои объятия. Фонари здесь не горели, и только бледный серп луны сквозь разрывы в тучах выхватывал из мрака облупленные стены и груды мусора. Воздух стал густым, липким, пахнущим сыростью и гниющими отбросами.       Ноги подкосились, споткнувшись о что-то мягкое и неосязаемое — собственную слабость, может, или о валун, невидимый во тьме. Эмико тяжело рухнула на землю, на острые камни мостовой. Хруст порвавшейся ткани юкаты прозвучал неожиданно громко. Колени и ладони пронзила острая, жгучая боль, ссадины наполнились мелкой гравийной пылью. Но эта боль была ничем, сущим пустяком по сравнению с тем, что поднималось изнутри.       Осознание.       Она не просто убила.              Она убила ради него.       Она сидела на холодных камнях, опершись спиной о склизкую стену, и пыталась отдышаться. Но каждый вдох приносил с собой не воздух, а память. Память запахов.       Сладковато-пряный аромат соуса для унаги. Терпкая кислинка юдзу. И поверх всего этого — медный, удушающий, невыносимый запах свежей крови. Той самой крови, что брызнула ей на лицо, тёплой и липкой.       В ушах снова, яснее любого звона, зазвучал голос. Сначала — жалобный, разрывающий душу, полный животного ужаса.       Мольбы о детях, о жизни...       И глаза.

      Глаза. Глаза. Глаза. Глаза. Глаза.

       А потом — хрип, булькающий, влажный, обрывающий всё.       И накладывающийся на это, как диссонанс в безумной симфонии, — низкий, раскатистый, довольный смех.       Смех Сукуны.       Он звучал у неё в черепе, отдавался в каждом нерве, вибрировал в костях. Это был смех человека, который нашёл наконец что-то интересное, новую игрушку.       И этой игрушкой была она.       Тошнота подкатила внезапно, волной, сжимая горло судорожным спазмом. Во рту резко наполнилось слюной, горькой и обильной. Эмико судорожно сглотнула, зажмурившись, пытаясь подавить рвотный рефлекс, но это было бесполезно. Тело, её собственное тело, восставало против неё, отторгая содеянное.       Её скрутило пополам. Первый приступ рвоты был сильным и болезненным — её вырвало тем самым ужином, который она ела с Томо накануне, смешанным со всем, что она пробовала, готовя для него. Кусочки риса, овощей, всё это вперемешку с желудочным соком, кислотным и едким, выплеснулось на камни, запах ударил в нос, ещё более усиливая спазмы.       Она рыдала, давясь, слезы текли по лицу, смешиваясь с потом и грязью. Пальцы впились в землю, цепляясь за что-то, чего не было. Приступы шли один за другим, уже не содержащие ничего, кроме желчи, жгучей, горькой, жёлто-зелёной жидкости, которая обжигала горло и губы. Её трясло, мелкая дрожь била по всему телу, сводила мышцы живота в болезненные узлы. Казалось, её выворачивает наизнанку, пытаясь изгнать не только пищу, а саму суть произошедшего. Ту самую чёрную, липкую грязь, что теперь навсегда поселилась внутри.       Её рвало, пока не осталось даже желчи. Сухие, мучительные спазмы выжимали из неё воздух, заставляя хрипло и бессильно кашлять. В горле стоял вкус несмываемой горечи и крови — она, должно быть, расцарапала его в конвульсиях. Из носа текло, глаза были красными и опухшими.       Когда тело наконец отпустило, она безвольно откинулась назад, ударившись головой о стену. Всё её существо было пустым, выжженным изнутри. Дрожь не утихала, пробирая до костей холодом, который шёл не извне, а из самой глубины её души.       Она смотрела в грязное небо между крышами, на тот самый серп луны. Лунный свет, холодный и беспристрастный, падал на её окровавленные ладони. На эти пальцы, что так изящно держали нож, что грациозно замешивали тесто для моти. Те самые пальцы, что несколькими часами ранее с такой же безжалостной точностью вонзили сталь в живое, трепещущее горло.       «Я обещала», — прошептала она беззвучно, губы не слушались, с трудом складываясь в слова. Но клятва мести, та самая, что горела в ней все эти годы, в этот миг казалась призрачной и далёкой. Её затмила другая, более простая и чудовищная правда: она стала палачом. Добровольно. Холодно. Ради того, чтобы сделать шаг в его мир.       И этот мир, мир Сукуны Рёмена, начинался не с могущественных техник и не с древней магии, а с вот этой липкой лужи блевотины на грязных камнях, с содранных коленей и с несмываемого ощущения на своих руках тепла чужой, невинной крови.       Она закрыла глаза, и тихий, надорванный стон вырвался из её груди. Это был звук души, осознавшей, во что она только что превратилась. И что обратного пути для неё больше нет.       Томо найдёт её позже, в этой тёмной улочке, свернувшуюся в комок, с лицом, испачканным слезами и грязью. Но пока ночь была её единственным свидетелем, луна снова выглянула из-за туч, освещая разбитую фигуру.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и отбрасывало короткие, чёткие тени, Эмико замерла у ворот усадьбы Короля Проклятий. Она приказала Томо остаться в гостинице, найти себе работу и ждать, пока она сама не свяжется с ним. Взгляд юноши был полон немого вопроса и тревоги, но он лишь молча склонил голову — долг и дисциплина, привитые кланом Камо, оказались сильнее.       Теперь она была одна.       Она стояла недвижно, в простом тёмном кимоно, почти в таком же, в котором бежала прошлой ночью, ссадины на ладонях скрыты под рукавами. Лицо, тщательно омытое, было бледным, но бесстрастным, словно вырезанным из холодного фарфора. Ничто не выдавало бурю, бушевавшую в ней, казалось, всего несколько часов назад. Лишь глубокая, ледяная пустота на месте прежних эмоций.       Ворота перед ней были массивными, из тёмного, почти чёрного дерева, без каких-либо украшений. Они не были заперты, и это отсутствие охраны или засовов было красноречивее любых стражников. Это была уверенность абсолютной, неоспоримой силы. Уверенность того, кто знает, что никто в своём уме не посмеет переступить этот порог с дурными намерениями.       Едва она сделала шаг вперёд, как из тени у стены возникла знакомая фигура. Ураумэ. Его длинные, белёсые волосы были убраны в безупречную причёску, а светлые, пронзительные глаза изучали её с холодным, безразличным любопытством.       — Пунктуальность — единственное качество, которое ты пока что проявила, — его голос был ровным, без похвалы или порицания, просто констатация факта. — Следуй за мной.       Он повернулся и пошёл, не оглядываясь, и Эмико безмолвно последовала за ним, чувствуя, как её сердце на мгновение замирает, а затем принимается биться снова, ровно и глухо, словно под землёй.       Усадьба поражала не столько роскошью, сколько масштабом и продуманным, почти пугающим спокойствием. За воротами открывался обширный сад, разбитый в традиционном стиле, но с налётом чего-то дикого, первозданного. Кривые сосны, застывшие в вечной борьбе с ветром, росли рядом с нежными азалиями. Через ручей, бегущий по грубым валунам, был перекинут изящный горбатый мостик. Всё дышало гармонией, но в этой гармонии чувствовалась рука существа, которое подчинило себе саму природу, а не покорилось ей.       Повсюду сновали слуги. Мужчины, женщины и даже дети в простых, но чистых одеждах, опустив глаза, занимались своими делами — подметали гравийные дорожки, подрезали кусты, несли сосуды с водой. Никто не поднимал на неё взгляда, никто не проявлял ни малейшего интереса. Это был отлаженный механизм, где каждая шестерёнка знала своё место.       — Основное здание, — Ураумэ указал тонкими пальцами на центральную постройку, величественную и мрачноватую, с массивной тёмной крышей. — Там пребывает господин Сукуна. Вход туда тебе запрещён.       Они прошли мимо, и Эмико краем глаза заметила отдельный, изящный павильон, окружённый вишнями. Оттуда доносился сдержанный женский смех и тихие переливы кото.       — Женские покои, — пояснил Ураумэ, не замедляя шага. — Общение с обитательницами гарема для тебя также запрещено.       Запахи сменились — теперь воздух был наполнен ароматами дров, варящегося риса и чего-то острого, пряного. Они подошли к просторной, отдельно стоящей постройке. Внутри кипела работа: несколько поваров и их помощников колдовали у печей и разделочных столов. Это была кухня. Большая, ухоженная, поразительно чистая.       — Это твоё рабочее место. Ты будешь готовить для господина. Только для него. Его вкусы... специфичны, но надеюсь, твоё умение не разочарует его, — в голосе Ураумэ прозвучала лёгкая, холодная угроза. — Распорядок дня и список продуктов тебе предоставят. Не отклоняйся от них.       Он подвёл её к крошечной двери в дальней стене кухни. За ней находилась комната. Вернее, клетушка. Небольшое, почти пустое помещение с одним зарешеченным окном, пропускающим скудный свет. На полу лежал тонкий матрас-футон, свернутый в углу. Больше ничего, ни сундука, ни стола, ни даже ширмы.       — Твои апартаменты, — сказал Ураумэ, и впервые в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Готовь. Живи. Не высовывайся. Господин позовёт, если ты ему понадобишься.       С этими словами он развернулся и ушёл, оставив её одну на пороге её новой жизни.       Эмико переступила порог комнаты. Воздух здесь был спёртым, пах пылью и старым деревом. Она медленно опустилась на колени на голые татами, положив руки на бёдра. Её взгляд был устремлён в пустоту.       Она была внутри. В логове зверя. Не гостья, не воин, а слуга. Инструмент. Ей выделили конуру рядом с кухней, вдали от его покоев и его женщин. Она была невидимкой, призванной лишь ублажать его нёбо.       Ирония судьбы была горькой, как та желчь, что она изрыгнула прошлой ночью. Она дала клятву уничтожить его, а теперь должна была изучать его вкусы, угождать ему, стать частью его быта.       Тихо вздохнув, Эмико закрыла глаза. Внутри не было ни ярости, ни страха, лишь всепоглощающая, бездонная решимость. Она сжала кулаки, чувствуя под пальцами шероховатость ткани. «Хорошо, — прошептала она в тишину своей новой клетки. — Я буду готовить. Я буду жить. И я буду ждать».       Обещание Луны ещё не было исполнено. Оно только начало сбываться.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Неделя в усадьбе Короля Проклятий пролетела в однообразном, почти механическом ритме. Эмико готовила. С рассвета и до глубокого вечера она стояла у очага, её руки, привыкшие к хватке меча, теперь отмеряли рис, шинковали овощи, снимали пробу с бульонов. Она изучала его вкусы через пищу, которую возвращали с его покоев почти нетронутой, если блюдо было «скучным», или идеально чистой, если оно удостаивалось молчаливого одобрения.       Кухня была большим, живым организмом, где трудились десятки слуг. Но организм этот был немым. Никто не говорил с ней без строгой необходимости, лишь короткое «передайте соль» или «очистите рыбу». Никто не поднимал на неё глаз. Они двигались бесшумно, как тени, их лица застыли в масках смирения и отрешенности. Здесь царил не страх в его привычном, паническом проявлении, а нечто худшее — абсолютная, вымороженная покорность.       В редкие минуты затишья Эмико наблюдала. Из окна кухни она видела, как по саду прогуливаются женщины из гарема. Они были живыми драгоценностями в оправе этого мрачного места. Шелковистые кимоно, дорогие кандзаси в сложных прическах. Среди них были и иностранки — высокие, со светлыми, словно пшеница, волосами и уверенным, почти дерзким взглядом, который, однако, тускнел, когда их взор невольно скользил в сторону главного здания. Они были украшениями, но украшениями, запертыми в ларце с тигром.       Ночами, запершись в своей коморке, Эмико не спала. Мысли кружились в голове, натыкаясь на одну и ту же стену. Запрет на передвижение. Запрет на вход. Как подобраться к Сукуне? Как заинтересовать Короля Проклятий, когда она была для него не более чем ещё одним муравьёв в его муравейнике? Месть, ради которой она переступила через всё, казалась такой же далекой, как луна за решёткой её окна.       Одним вечером, когда солнце уже утонуло за горизонтом и кухню освещал лишь неровный свет пылающего очага, её мысли прервало странное ощущение. Волоски на руках встали дыбом, а по позвоночнику медленно пополз холодный, цепкий страх. Это была не её личная тревога — это было физическое воздействие, сгусток чужой, враждебной энергии, приближающийся к усадьбе.       Она обернулась. Несколько слуг у разделочных столов тоже замерли, их плечи напряглись, но лица оставались бесстрастными. Привыкшими.       Эмико подошла к окну и выглянула во двор. То, что она увидела, заставило кровь похолодеть в жилах. Через открытые ворота во двор вползало существо. Огромное, мерзкое, с деформированным, асимметричным телом, с которого на ухоженный гравий стекала густая, зловонная слизь. Проклятие. Не простой дух, а особый уровень. Его аура была ужасающей, тяжёлой и гнетущей, наполняя воздух вибрацией чистой ненависти. Но в ней не было той всеобъемлющей, обволакивающей мощи, что исходила от Сукуны. Это была сила разрушительная, но ограниченная.       К удивлению Эмико, навстречу чудовищу вышел Ураумэ. Он не принял боевую стойку, не извлёк оружия. Он стоял, безупречный и холодный, и когда проклятие, издавая булькающий хрип, приблизилось, слуга Сукуны лишь коротко махнул рукой, приглашая его проследовать в главное здание.       Чудовище скрылось в тёмном проёме, словно зашедший на доклад вассал.       Эмико нахмурилась, пытаясь осмыслить увиденное. Проклятия… служили ему? Или были гостями?       Ураумэ, словно почувствовав её взгляд, резко обернулся. Его светлые глаза метнулись к окну кухни. Эмико инстинктивно отпрыгнула в тень, прижавшись к стене. В тот же миг послышался звон разбитой керамики и тихий испуганный вздох. Юная девочка, отвечавшая за мытьё посуды, от неожиданности выронила чашку. Дрожащими руками она присела, спеша собрать осколки.       Сердце Эмико бешено заколотилось. Она сделала шаг вперёд и опустилась на колени рядом с девочкой, делая вид, что помогает ей.       — Не бойся, — тихо сказала она, голос прозвучал хрипло от долгого молчания.       Девочка, не поднимая головы, лишь сильнее задрожала. Эмико аккуратно подобрала осколок и, наклонившись ближе, прошептала:       — Это… что это было?       Девочка на мгновение замерла, затем её губы едва слышно шевельнулись, и Эмико уловила шёпот, тонкий, как паутина:       — Они часто приходят… эти чудовища…       Эмико задержала дыхание, боясь спугнуть эту хрупкую нить откровения.       — Зачем? — выдохнула она.       — Они о чём-то докладывают господину… — голос девочки дрогнул, и она украдкой, полным ужаса взглядом, посмотрела на окно, — и иногда… пожирают слуг… если те встретятся на пути…       Сказав это, девочка резко вскочила, схватила поднос с осколками и стремительно убежала в подсобное помещение, оставив Эмико сидеть на полу в луже воды.       Эмико медленно поднялась. В ушах звенело. Она смотрела на пустой двор, где несколько минут назад ползло воплощение кошмара. В её голове складывалась новая, пугающая картина мира Сукуны Рёмена. Он не только убивал проклятия. Он правил ими. Они были его глазами, ушами, может быть, руками. И они были частью обстановки его дома, такой же обыденной и опасной, как мебель с острыми углами.       Она вернулась к очагу, к своим котлам. План мести снова перевернулся, став ещё более сложным и невозможным. Но в ледяной пустоте внутри зажглась крошечная искра. Искра понимания. Чтобы сразить бога, нужно сначала понять законы его мира. А в этом мире даже посудомойка знала, что некоторые двери открываются не только для людей.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Одной тихой ночью, когда бессонница снова завладела её мыслями, превратив их в рой жужжащих, беспокойных ос, Эмико покинула свою душную каморку. Ураумэ не запрещал гулять по саду в нерабочее время, и она воспользовалась этой крохой свободы, чтобы заглушить внутренний хаос.       В бледных, холодных лучах луны сад преображался, становясь чарующим и призрачным. Воздух звенел от непрерывного треска цикад, а с пруда доносились тихие всплески — ночная жизнь скрытого мира. Эмико брела по гравийным дорожкам, её лёгкие шаги казались невероятно громкими в этой звенящей тишине. Не думая, почти не дыша, она обогнула самую большую, мрачную постройку — его обитель.       И замерла.       На деревянной террасе, залитой лунным светом, сидел Сукуна. Его огромная фигура, обычно излучавшая лишь мощь и угрозу, сейчас была расслаблена. Он полулежал, опираясь на одну из рук, запрокинув голову и глядя на ночное небо. Ветер нежно перебирал пряди его алых, как запекшаяся кровь, волос. Но самым невероятным было то, что покоилось на его коленях: белый кот, сияющий в лунном свете, словно призрак. Большая ладонь, испещренная чёрными метками, с неожиданной, хищной нежностью водила по шелковистой шерстке. Кот мурлыкал, глухо и доверчиво, выгибая спину под этими пальцами, что могли разорвать мир пополам.       Картина была настолько чужеродной, так диссонировала с образом Короля Проклятий, что Эмико свела брови в немом недоумении. Она застыла, как вкопанная, наблюдая за этой сценой.       Сделав бесшумный шаг назад, она уже собралась раствориться в тени, как Сукуна внезапно, повернул голову в её сторону. Алые глаза уловили её присутствие в темноте. Он не произнёс ни слова. Лишь одна из его свободных рук медленно поднялась, и палец с изящным, почти ленивым, властным движением поманил её к себе.       Сердце Эмико упало где-то в районе пяток. В горле встал ком, холодный и тугой. Но спина её сама собой выпрямилась, годы тренировок и выученного достоинства взяли верх над животным страхом. Она вышла из тени и, не опуская глаз, подошла к террасе.       Сукуна похлопал ладонью по татами рядом с собой.       Приглашение. Приказ.        Эмико молча опустилась на колени на указанное место, сохраняя почтительную дистанцию, но всё равно ощущая исходящее от него тепло и подавляющую ауру. Она тоже устремила взгляд на луну, чувствуя, как его пронзительный взгляд буквально прожигает её кожу, изучая каждый мускул, каждую микроскопическую эмоцию, которую она изо всех сил пыталась подавить.       Она сжимала руки в кулаки, ногти впивались в ладони, заставляя болью отгонять страх и ту ненависть, что клокотала внутри, угрожая вырваться наружу, как яд из переполненной чаши. И тогда его пальцы коснулись её подбородка.       Горячие, твёрдые, как обсидиан. Они с неоспоримой силой, но без грубости развернули её лицо к себе, заставив встретиться с его алым взглядом. Эмико перестала дышать. В ноздри ударил сладковатый запах крови и мощи, смешанный с тонким ароматом чего-то пряного и древесного. Его глаза, бездонные и древние, скользили по её чертам, словно читая историю, написанную на её душе.       — Имя, — произнёс он.       — Эмико, господин, — выдохнула она, и собственный голос показался ей чужим и хрупким.       Сукуна склонил голову набок, и на его губах застыла усмешка, полная хищного любопытства.       — Хана… — протянул он, и слово на его языке зазвучало как-то по-новому, обретя оттенок насмешки и обладания. Он пробовал его на вкус, как гурман пробует новое блюдо. — Прекрасное создание с коротким сроком цветения. Таким же коротким, как и твоя жалкая, человеческая жизнь.       Его пальцы отпустили её подбородок, и он вновь откинулся назад, устремив взгляд на небо, а его рука возобновила неторопливое поглаживание кота.       — Посмотрим, завянешь ли ты быстро, или успеешь оставить след на моих руках.       Эмико сидела, не в силах пошевелиться. Ужас и тошнота подкатили к горлу волной. Она пыталась дышать, но каждый вдох обжигал лёгкие. И сквозь весь этот леденящий ужас пробивалось другое, более горькое чувство — осквернение.       Тёплое, светлое воспоминание о Мичико, о её ласковом «моя Хана», о тех днях, когда это прозвище означало заботу и надежду, — всё это в один миг было покрыто вязкой, отвратительной тьмой. Сукуна, сам того не ведая, выкрал у неё последнюю каплю того света, что теплилась в её душе после гибели семьи. Он отнял у неё возможность когда-либо снова услышать это прозвище без содрогания, без памяти о его голосе, его пальцах на её коже и этой ужасающей, двусмысленной фразе.       Он не просто прикоснулся к ней. Он отравил её прошлое. Дважды.       Медленно, на ватных ногах, она поднялась, не спросив дозволения и не говоря ни слова, покинула террасу. Она шла прочь, а за спиной чувствовала его спокойное, всевидящее присутствие. Луна освещала ей путь, но теперь её свет казался таким же холодным и безжалостным, как взгляд Короля Проклятий.       Битва только начиналась. И первое сражение она уже проиграла.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Спустя ещё неделю, отмеченную лишь монотонным стуком ножа и шипением масла на раскалённой сковороде, Эмико вышла на несколько минут во двор, чтобы глотнуть свежего воздуха и смыть с себя удушливую духоту кухни. Она стояла, закрыв глаза, чувствуя, как прохладный ветерок овевает разгорячённое лицо, когда позади неё с резким, оглушительным треском раздвинулись сёдзи.       Обернувшись, она увидела женщину. Это была одна из фавориток, с хищными янтарными глазами и короткими чёрными прядями, падающими на щёки. Её тёмно-фиолетовое кимоно было нарочито небрежно распахнуто, обнажая плечо и плавный изгиб ключицы, а пояс оби завязан так, чтобы подчеркнуть каждую линию тела. Она пристально, с нескрываемым пренебрежением оглядела Эмико с ног до головы, от простой рабочей юкаты до рук, и фыркнула, будто уловила дурной запах.       — Ты, — её голос прозвучал резко, без тени приязни. — Быстро приготовь закусок. И налей несколько кувшинов сакэ. Сейчас же.       Не дожидаясь ответа, она взмахнула волосами и скрылась в темноте коридора, оставив за собой шлейф тяжёлого, цветочного аромата.       Вернувшись на кухню, Эмико молча и быстро выполнила указания. Её пальцы, привыкшие к точности, аккуратно уложили на лакированные подносы ломтики маринованной редьки, свёртки из водорослей и риса, жареные каштаны, сладости. Наполнила два глиняных кувшина дорогим, терпким сакэ.       Когда она закончила, в дверном проёме снова возникла та женщина. Ёродзу — Эмико уловила её имя в шепоте слуг. Та взяла кувшины и, замерев, закатила глаза, полные раздражения.       — Ну, чего встала? Бери подносы и тащись за мной. Не заставляй господина ждать, — бросила она, обращаясь с Эмико как с бестолковой, недостойной внимания прислугой.       Эмико, не проронив ни слова, покорно взяла тяжёлые подносы и пошла следом. Лишь спустя пару минут, когда они миновали знакомый сад и направились к тёмному, монументальному зданию, её сердце ёкнуло. Они шли в главную постройку. Туда, куда вход ей был заказан под страхом смерти. Но она не подала вида, не произнесла ни звука протеста или предупреждения. Вместо этого её глаза, привыкшие подмечать детали, жадно запоминали каждый поворот широкого коридора, каждую резную панель на стенах, каждый свиток каллиграфии в нише.       В конце коридора, словно страж у врат в иной мир, стоял Ураумэ. Его бесстрастное лицо дрогнуло, когда он увидел Эмико, идущую в обозе Ёродзу. Его светлые глаза сузились, изучая её на мгновение, полное напряжённой тишины. Но он не стал перечить фаворитке. Лишь молча, с едва заметным упрёком во взгляде, раздвинул сёдзи, позволяя им войти.       Покои Сукуны были такими, какими она их и представляла: огромными, полумрачными, с высокими потолками и минималистичной, но подавляющей роскошью. И в центре этого пространства, сидя у низкого стола из тёмного красного дерева, был он. Король Проклятий. Его четыре алых глаза тут же, будто ощутив её присутствие на уровне инстинкта, впились в неё, пронизывающим, изучающим взглядом.       — Господин! — громко, слащаво воскликнула Ёродзу, нарушая тишину. Она небрежно поставила кувшины на стол с таким грохотом, что сакэ едва не расплескалось, и тут же бросилась к Сукуне, обвив его массивную шею руками и прижимаясь всем телом. — Я принесла тебе угощения. Соскучился по мне?       Эмико, опустив глаза, молча и осторожно принялась раскладывать закуски на столе, стараясь не смотреть на это распутное и вопиющее поведение. Каждое её движение было выверенным, тихим. Она чувствовала на себе тяжесть его взгляда, словно физическое давление, и слышала довольное мурлыканье Ёродзу, вцепившейся в него, как плющ в скалу. Она была здесь, в его логове, нарушив запрет. Но сделала это не по своей воле. И теперь ей предстояло выдержать последствия этого невольного вторжения.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Закончив раскладывать закуски, Эмико молча поднялась, намереваясь так же тихо и незаметно покинуть комнату, как и вошла. Но прежде чем развернуться, её взгляд, против воли, сам скользнул в сторону Сукуны.       И он, словно только этого и ждал, не отводя от неё своих алых глаз, совершил движение. Одной из своих нижних рук он резко распахнул кимоно Ёродзу, обнажив её тело до пояса. Другая его ладонь, с длинными, острыми ногтями, легла на бедро женщины и медленно, почти лениво поползла вверх, оставляя на нежной коже алые, кровоточащие полосы.       Ёродзу пронзительно простонала, но это не был звук боли — в нём слышалась экстатичная, почти животная истома. Она выгнулась, подставляя ему своё тело, словно жертва на алтаре.       А Эмико застыла на месте, парализованная. Она не могла оторвать взгляд от его руки, которая продолжала своё движение, грубо сжимая мягкую плоть, и было ясно — он причинял боль. Чистую, не приукрашенную боль. Наслаждение, которое он получал, было не в чувственности, а в абсолютном контроле, в возможности причинять страдания с таким же равнодушием, с каким ребёнок отрывает крылья бабочке.       Одна из его верхних рук вдруг схватила Ёродзу за шею, заставляя её прогнуться ещё сильнее, в неестественной, почти хрустальной арке. На мгновение Эмико охватила дикая, иррациональная тревога — не сломает ли он ей позвоночник прямо сейчас, на её глазах?       Но Сукуна, словно наслаждаясь каждой сменой её эмоций, каждой прочитанной на её лице мыслью, склонился к груди женщины и оставил там глубокий, жестокий укус. Кровь ручейками потекла вниз к обнажённым бёдрам женщины. Ёродзу вскрикнула, и её ногти впились в его могучие плечи.       И в этот миг Эмико, вздрогнув, наконец подняла глаза к его лицу. Не к его жертве, а к нему самому.       И увидела. Не страсть. Не гнев. Не желание.       Ярко плескавшуюся в его четырёх глазах забаву. Чистую, безразличную забаву существа, которое нашло для себя мимолётное развлечение в этой жалкой пантомиме плоти и власти.       Он смотрел прямо на неё, на Эмико, и в его взгляде читалось: «Смотри. Смотри, что я могу делать. И с кем я могу это делать».       Щёки Эмико вспыхнули, залитые жгучим стыдом, гневом и отвращением. Она больше не могла этого выносить. Резко развернувшись, она, почти бегом, выскочила из комнаты, не глядя по сторонам.       И пока она мчалась по тёмному коридору, в её ушах, звучал его низкий, грубый, торжествующий смех. Он преследовал её, впиваясь в спину, словно очередной невидимый клинок, оставляя рану куда более глубокую, чем те, что оставались на теле его фаворитки.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Казалось, нет предела его жестокости. Не было той грани, которую он не был бы готов переступить, и той глубины падения, в которую не был бы способен погрузить всё вокруг себя.       Утром следующего дня Эмико стала свидетелем очередного акта этой бесконечной пьесы ужаса. Она проснулась не от лучей солнца, а от пронзительных, раздирающих душу криков и мольб, ворвавшихся в её конуру сквозь тонкие стены. Сердце её бешено заколотилось, и, накинув юкату, она выбежала во двор.       Воздух, ещё не успевший прогреться, был густым и тяжёлым, наполненным звоном предсмертных хрипов и медным запахом крови. Она застыла на месте, охваченная леденящим ужасом.       У входа в изящный павильон женских покоев стояла Ёродзу. Но это была не та капризная фаворитка с прошлого вечера. Это было её истинное обличье, под стать её господину. Её кимоно было пропитано алым, лицо и руки в тёмных брызгах. В её пальцах, сжимавших короткий, изогнутый кинжал, ещё дымилась жизнь. А у её ног лежали тела. Несколько тел. Эмико узнала тех самых высоких иностранок с волосами цвета пшеницы — теперь их светлые локоны были испачканы грязью и кровью. Рядом с ними корчились в последних судорогах ещё несколько девушек, их красивые, дорогие кимоно превратились в окровавленные тряпки.       И чуть поодаль, прислонившись к стволу старой сосны, со скучающей, отстранённой гримасой на лице стоял Сукуна. Его верный слуга, Ураумэ, замер в почтительной позе чуть позади.       Король Проклятий не принимал участия в резне. Он просто наблюдал. И его взгляд, холодный и всевидящий, был прикован не к кровавой бойне, а к ней, к Эмико, стоявшей в тени, с лицом, искажённым ужасом и отвращением. Он снова изучал её, как редкий экспонат, с наслаждением отмечая каждую её эмоцию, каждый мускул, дёрнувшийся на её бледном лице.       Когда последний хрип умолк, и в живых не осталось ни одной из его бывших наложниц, Ёродзу, тяжело дыша, подскочила к Сукуне. Она что-то говорила ему, хрипло и торопливо, её глаза горели лихорадочным блеском одержимости, и она прильнула к его груди, обнимая его, оставляя на белоснежном кимоно тёмные, отвратительные пятна. Он не оттолкнул её. Его рука легла на её залитую кровью спину, и в этом жесте не было ни ласки, ни одобрения — лишь холодное подтверждение её права на жестокость, дарованное им самим. И всё это время он не отводил своих алых глаз от Эмико. Его взгляд, казалось, говорил: «Смотри. Это — естественный порядок вещей в моём мире. Сильные играют, слабые умирают. И ты здесь тоже, лишь для моего развлечения».       И тогда в памяти Эмико, словно осколки разбитого зеркала, всплыли донесённые однажды слугами слухи: «В гарем Рёмена очень часто набирают новых девушек… Самых красивых, знатных, даже из-за моря…»       Теперь стало ясно почему. Потому что ни одной из них не было суждено прожить долго. Они были срезаны, как те самые хана, о которых он говорил с такой презрительной усмешкой. Их красота и жизнь имели ценность лишь до тех пор, пока могли развлечь его, вызвать ссору, стать разменной монетой в его больной, бесконечной игре. Они были живыми цветами, которые он ставил в вазу, чтобы наблюдать, как они вянут, гниют и убивают друг друга в борьбе за скудный солнечный луч его внимания.       Эмико медленно, отступила назад, в тень своего жилища, разрывая этот пронзительный, давящий зрительный контакт. Она смотрела на эту картину, впитывая её в себя, пока она не отпечаталась на её душе несмываемым клеймом. Это был не просто ужас. Это было окончательное понимание.        Мир Сукуны Рёмена не просто жесток. Он — сама бессмысленность, воплощённая в абсолютной силе. И чтобы сразить такое существо, недостаточно просто сильной техники, хитрости или острой стали. Нужно нечто большее. Нужно понять саму природу этой пустоты и найти её слабость.       Она закрыла дверь, отсекая внешний ужас, но он уже был внутри неё. И в этой тишине, пахнущей кровью и смертью, зрело новое, холодное и безжалостное решение.