🌖 Глава 5. Чем ярче свет, тем гуще тени

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

蛇の道は蛇

(Ja no michi wa hebi)

«Путь змеи ведом только змее».

(О том, что подобный понимает подобного, а природа существа неизменна.)

      Солнце над Аскотом в тот день было колючим и не по-английски ярким. Оно бликовало на начищенных до зеркального блеска медных пряжках сбруи, заставляя шестилетнюю Деметрию постоянно щуриться. Конский пот пах резко и кисло, вперемешку с дорогой мазью для копыт и ароматом свежескошенной травы, который доносился с дальних полей.       — Плечи, мисс Уондер. Плечи, — бесцветно, словно заезженная пластинка, повторял мистер Галлоуэй. — Вы не в кресле перед камином. Лошадь чувствует вашу расхлябанность так же ясно, как вы чувствуете повод.       Деми судорожно выпрямилась. В груди ворочалось странное, липкое беспокойство, никак не связанное с замечаниями учителя.       Это было похоже на статику в воздухе перед грозой, когда кожа едва заметно зудит, а привычные звуки начинают казаться приглушенными. Она была всего лишь ребёнком, чей мир состоял из жестких правил этикета и бесконечных ожиданий матери, и она ещё не знала, что в этот самый миг привычный мир делился на до и после.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Поместье Уондеров не знало суеты. Привычный, стабильный и стерильный порядок. В его глубоких подвалах, куда не долетал даже самый громкий звук из парадных залов, в глухой тишине томился “актив” семьи.       Проклятия первого уровня не похожи на монстров из сказок. Они были лишь сгустками концентрированной ненависти и рычагами давления, когда это требовалось. Печать сорвалась легко. Старый пергамент, пропитанный защитным составом ещё в прошлом веке, будто просто не выдержал давления. Тихий, сухой треск, словно лопнула натянутая струна, и воздух в подземелье мгновенно стал тяжёлым, как ртуть.       В малой гостиной Корделия Уондер привычным жестом отложила перо. На секретере из красного дерева лежали отчеты по земельным тендерам в Уэльсе. Нужно было “подтолкнуть” одного строптивого застройщика, выпустив на его объект пару мелких проклятий — чистая работа, стандартная транзакция, ничего личного. Просто бизнес.       Дверь в гостиную внезапно слетела с петель и тяжёлое дерево с грохотом рухнуло на персидский ковер.       Корделия даже не успела возмутиться.       В проёме стояло нечто, что нельзя было описать словами, только ощущением полной, окончательной безнадёжности.       Проклятие. Оно пахло сырой землей и плесенью старых склепов. И оно волочило за собой то, что ещё пару минут назад было Генри Уондером. Её муж, всегда такой аккуратный и предсказуемый, теперь напоминал сломанную куклу, чьи конечности были вывернуты под неестественными углами. Его глаза были широко открыты, но в них застыло лишь недоумение — он так и не понял, как внезапно его настигла смерть.       — Генри… — выдохнула Корделия, и это было первое и последнее проявление человеческой слабости, которое она себе позволила.       Проклятие шагнуло вперёд, в комнате стало темно, и тьма заклубилась поглощая свет и крики.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      На ипподроме пони внезапно осел на задние ноги, всхрапнул и попятился, едва не сбросив маленькую всадницу.       Деми испуганно вцепилась в луку седла. Мир вокруг не изменился, небо оставалось таким же пронзительно-синим, а трава сочно-зеленой, но что-то важное, какая-то невидимая нить, связывающая этот день воедино, вдруг лопнула. Внезапно стало очень одиноко, как бывает, когда в огромном пустом зале гасят последнюю лампу, а ты ещё не успел дойти до двери.       — Мисс Уондер! Деметрия! — мистер Галлоуэй в два прыжка оказался рядом, придерживая пони за уздечку. — Бога ради, держитесь крепче! В чём дело, вам плохо?       Деми не ответила. Она растерянно оглядывалась по сторонам, хлопая ресницами. Ей вдруг до слез захотелось домой, к маме, хотя та наверняка отчитала бы её за испуг и неумение держаться в седле.       — Не хочу…. — шепотом сказала она.        Птицы в живой изгороди продолжали щебетать, а вдали слышался гул машин.       — Что вы имеете в виду, дорогая? — наставник тревожно заглянул ей в лицо, вытирая платком вспотевший лоб. — Всё в порядке. Просто лошадь чего-то испугалась. Обычное дело.       — Я хочу домой, — всхлипнув проскулила Деми.       Над безупречно подстриженным газоном Аскота пронёсся лёгкий порыв ветра. Мистер Галлоуэй вздохнув взглянул на свои часы и протянул руки чтобы помочь ей слезть с пони.       — Ладно, на сегодня достаточно. Уже скоро за вами должен приехать водитель. — согласился он беря её за руку. — Может чаю?       Деми кивнула смотря себе под ноги.       Двадцать минут спустя в дверях небольшого павильона при ипподроме, где пахло воском и старым деревом, появилась Эмма. Безупречный пучок гувернантки, обычно тугой и волосок к волоску, был небрежно растрёпан, а на бледном лице застыло выражение глубокого, почти животного шока.       Мистер Галлоуэй, прервав свои записи, медленно поднялся. Он сделал шаг навстречу, и Эмма, подавшись вперёд, что-то лихорадочно зашептала ему на ухо. Деми, сидевшая на высоком стуле, видела, как лицо инструктора вмиг потеряло всякие краски, становясь серым, под цвет лондонского тумана. Его пальцы, сжимавшие кожаный блокнот, мелко задрожали.       — Что такое? — спросила Деми.       Она спрыгнула со стула, и звук её ботинок о деревянный пол прозвучал слишком громко в наступившей тишине. Тревога, до этого лишь царапавшая изнутри, теперь густым киселём разлилась в воздухе.       — Мисс Уондер, — Эмма выдавила из себя подобие улыбки, но та больше походила на болезненную гримасу. Она быстро подошла к девочке и взяла её за руку. Ладонь гувернантки была ледяной и влажной. — Пойдёмте. Томас отвезёт нас в отель.       Деми нахмурилась. Она не сдвинулась с места, чувствуя, как внутри нарастает холодное упрямство, всегда помогавшее ей справляться со страхом.       — Почему не домой? — она перевела взгляд с одного взрослого на другого, пытаясь найти в их глазах правду, которую от неё скрывали.       — Так нужно, мисс. Ну же, идёмте. Нам нужно поторопиться, — голос Эммы дрогнул, в нём прорезались истерические нотки, совершенно не свойственные вышколенной прислуге дома Уондеров.       Деми уже открыла рот, чтобы возразить но Эмма, не дожидаясь, просто подхватила её на руки. Это было так странно, так вопиюще неправильно: в шесть лет Деми уже считалась слишком взрослой для таких нежностей. Гувернантка почти бежала к выходу, прижимая девочку к себе так крепко, словно та могла рассыпаться.       За массивными коваными воротами их ждал “Бентли”. Томас, водитель, чьё лицо обычно напоминало каменную маску, дёргано распахнул дверь и, едва они оказались внутри, почти бегом вернулся за руль. Мотор взревел, и машина сорвалась с места, оставляя позади ухоженные дорожки Аскота.       Они приехали к величественному зданию отеля в самом сердце города. Эмма, не выпуская руки Деми, поспешила внутрь, через золочёные врата и мимо кланяющихся швейцаров, к которым сейчас никто не проявил интереса. Лифт бесшумно поднял их на самый верхний этаж.       Они остановились посреди просторного номера, заставленного антикварной мебелью. Панорамные окна выходили на город, но Деми даже не взглянула на прекрасный вид. Она сильнее сжала ладонь женщины, чувствуя, как тишина комнаты начинает давить на уши.       — Где мама? — голос девочки был тихим, но в нём звенела сталь.       Лицо Эммы на мгновение исказилось от невыносимой жалости и страдания, словно её ударили под дых. Она судорожно вздохнула, закрыла глаза на секунду и вновь взяла себя в руки, надевая маску заботы.       — Хотите есть, дорогая? Я могу позвонить на ресепшн, чтобы вам принесли что-нибудь перекусить… Лимонные пирожные? Или сэндвичи?       Деми медленно покачала головой. Еда сейчас казалась чем-то из другой, бесконечно далекой жизни. Тревога внутри из липкой превратилась в острую, колючую.       — Тогда отдохните немного. В скором времени… — Эмма запнулась, подбирая слова, которые не были бы ложью, но и не убивали бы сразу. — В скором времени вам всё объяснят.       Деми неуверенно шагнула к огромной кровати, чьи шёлковые простыни казались слишком холодными. Забравшись на неё, она улеглась на бок, подтянув колени к подбородку — поза, в которой она пряталась от кошмаров. Что-то случилось. Громадное, необратимое и злое. Она не знала, что именно, но этот холод, который она почувствовала ещё на ипподроме, теперь поселился прямо у неё в груди.       Ей стало страшно. По-настоящему, как никогда раньше. В этом роскошном номере, на самом верху мира, шестилетняя Деметрия Уондер внезапно поняла: её больше никто не придет забирать.       Деми проснулась лишь тогда, когда агрессивные лучи утреннего солнца, бесцеремонно пробившиеся сквозь тяжёлые гардины, ударили ей в лицо. На мгновение ей показалось, что она в своей спальне в поместье, и сейчас войдет мама, чтобы сухим тоном сделать замечание о непозволительно позднем подъёме. Но реальность обрушилась на неё раньше, чем она успела окончательно разлепить веки.       Эмма, чьи глаза за ночь превратились в две красные щёлочки на восковом лице, подскочила к кровати в ту же секунду. Её движения были дёргаными, лишёнными привычной плавной грации. Деми молча откинула тяжёлое одеяло, чувствуя, как вчерашний холод в груди никуда не исчез, а лишь загустел, превратившись в твёрдый ледяной ком.       Утренние ритуалы прошли в оглушительной тишине. Эмма помогала умываться, подносила новую, пахнущую пластиком зубную щётку, осторожно расчесывала спутанные волосы. Каждое прикосновение гувернантки было извиняющимся, почти просящим. На массивном столе уже остывал завтрак, к которому Деми едва прикоснулась — еда казалась безвкусным картоном.       Она провела несколько часов у окна, забравшись на широкий подоконник. Деми больше не спрашивала. Интуитивно она понимала: если Эмма молчит, значит, правда настолько страшна, что её не решаются доверить даже стенам этого роскошного номера. Девочка медленно водила маленьким пальчиком по стеклу, рисуя невидимые узоры, пока в дверь не раздался резкий, властный стук.       Деми вздрогнула, спрыгнула на пол и отступила вглубь комнаты, с затаённым страхом глядя на дверной проем. Эмма поспешила открыть и тут же почтительно склонилась, отступая назад, словно перед королевскими особами.       В номер вошли двое. Они выглядели чужаками в этом европейском интерьере — мужчина и женщина в странных, непривычно длинных одеждах, напоминающих подобия халатов из плотной, дорогой ткани. У обоих были глубокие, как южная ночь, тёмные волосы. Женщина, миниатюрная и удивительно красивая, двигалась с изяществом хищной птицы. Её спутник возвышался над ней по крайней мере на полторы головы, его фигура загораживала свет из коридора, отбрасывая на ковёр длинную, тяжёлую тень.       Когда Эмма быстро вышла, тихо притворив за собой дверь, Деми почувствовала, как по спине пробежал мороз. Она осталась одна с этими незнакомцами, от которых веяло не просто силой, а чем-то древним и пугающим.       — Здравствуй, Деметрия, — заговорила женщина. Её голос был мягким с лёгким акцентом, но в нём чувствовалась привычка отдавать приказы. — Моё имя Юа Годжо, а это мой муж Кенджи.       Она указала на мужчину, чей взгляд, холодный и оценивающий, казалось, прошивал Деми насквозь. Девочка промолчала. Она сжала кулаки, пряча их в складках своей одежды, и лишь выше задрала подбородок, как её всегда учила Корделия. Внутри всё дрожало, но фамилия “Годжо” прозвучала в тишине комнаты как приговор, значение которого ей ещё только предстояло осознать.       — Я хочу домой... — тихо произнесла Деми, и её плечи, обычно такие ровные и гордые, бессильно ссутулились.       Юа сделала крошечный, почти невесомый шаг вперёд. В её вздохе не было сочувствия в обычном понимании, скорее — тяжёлое признание неизбежного.       — Деметрия. Твоих родителей больше нет. Мы здесь, чтобы позаботиться о тебе.       Слова ударили наотмашь. Деми нахмурилась, отступая ещё на шаг назад, пока спина не коснулась холодной стены.       “Больше нет”? Это словосочетание не укладывалось в голове шестилетнего ребёнка, оно казалось слишком коротким для той бездны, что внезапно разверзлась под ногами. Горячие, жгучие слёзы мгновенно застлали взгляд. Деми зашлась в рыданиях, сама толком не понимая их причины — просто страх и ледяное одиночество, которое она ощутила ещё на ипподроме, наконец-то обрели голос. Она упрямо, почти зло вытирала щёки кулачками, но слёз меньше не становилось.       Внезапно её окутало мягкое, непривычное тепло. Деми замерла, широко распахнув глаза. Мужчина, который мгновение назад казался огромной пугающей тенью, теперь сидел перед ней на корточках. Кенджи притянул её к своей груди — осторожно, словно боясь сломать хрупкую фарфоровую статуэтку.       Новое всхлипывание, громкое и надрывное, сорвалось с её губ. Деми, ведомая чистым инстинктом поиска защиты, шагнула ближе и крепко обняла его за шею, пряча лицо в жёсткой ткани его одежды. Кенджи медленно, успокаивающе гладил её по спине. Его рука казалась огромной, закрывающей почти всю её лопатку, но в этом жесте было столько тихой уверенности, что рыдания постепенно начали стихать.       Он поднялся, легко, как пушинку, подхватив девочку на руки. Кенджи бросил на жену короткий, многозначительный взгляд, в котором читался немой упрек: она могла бы быть и помягче. Юа лишь поджала губы, её лицо осталось непроницаемым, но она молча развернулась и направилась к выходу.       Они спустились на первый этаж в тяжёлом молчании, нарушаемом лишь редкими всхлипами Деми, которая уткнулась лицом в плечо Кенджи, вдыхая незнакомый запах чужого дома — сандала и холодного озона. Внизу их ждала Эмма. Гувернантка судорожно сжимала ручку небольшого чемодана, в который наспех были брошены остатки прежней жизни Деметрии. С нескрываемой грустью она посмотрела на свою маленькую госпожу, оказавшуюся в руках чужаков.       Эмма последовала за ними к машине, сама уложила чемодан в багажник и долго стояла на тротуаре, глядя вслед удаляющемуся автомобилю, пока тот не растворился в лондонском потоке.       В аэропорту их уже ждал частный рейс. Когда машина замерла у трапа, Кенджи почувствовал, что хватка детских рук на его шее ослабла. Деми спала, её личико было опухшим от слез, а плечи иногда судорожно вздрагивали во сне — эхо пережитого шока всё еще сотрясало её маленькое тело.       Вздохнув, мужчина осторожно погладил её по голове, убирая прилипшую к щеке прядь волос, и направился к самолету.       — Может, и к лучшему, что она уснула, — негромко произнес он, обращаясь скорее к самому себе.       Впереди был долгий перелет через океан, в страну, где её ждала совсем другая судьба, бесконечные тренировки и мальчик с глазами цвета неба.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      В саду поместья Годжо весна только начинала свои робкие шаги, но Сатору это совершенно не трогало. Он сидел на краю деревянного настила энгавы, раздраженно болтая босой ногой и хмуро глядя на вишнёвые деревья. Набухающие почки казались ему какими-то заносчивыми, словно они тоже участвовали в общем заговоре молчания.       Его выходные, которые он должен был провести с родителями, были безнадёжно испорчены ещё на рассвете. Стоило ему переступить порог дома, как выяснилось, что Юа и Кенджи исчезли.        “Срочное поручение главы клана”, — вот и всё, что смогли выдавить из себя слуги, прежде чем склониться в глубоком поклоне, пряча глаза.       Сатору надул губы, чувствуя, как внутри закипает детская, колючая обида. Он, конечно, уважал своего двоюродного деда Татсуки, но эта таинственность его бесила. Почему глава так занят, что не может принять его, Сатору, и объяснить, почему родители сорвались с места и улетели за границу, даже не дождавшись его приезда?       Шесть Глаз сканировали поместье, улавливая каждое движение, каждый шепот, но правда ускользала. Слуги действительно ничего не знали, их пустые умы были для него как прочитанные, скучные книги. Сатору пнул камешек, угодив прямо в декоративный фонарь. Ему хотелось, чтобы кто-то извинился. Ему хотелось внимания, которое по праву принадлежало центру этой вселенной.       — Сатору-сама... — за спиной раздался знакомый подобострастный голос старого слуги.       Мальчик даже не повернулся, продолжая сверлить взглядом ветку сакуры.       — Юа-сама и Кенджи-сама пересекли границу префектуры. Через час они будут в поместье, — старик сделал паузу, словно взвешивая важность следующей фразы. — Глава клана Татсуки-сама просит вас немедленно явиться к нему. Он ожидает вас в западном крыле.       Сатору вскочил на ноги так резко, что полы его тёмного кимоно взметнулись, как крылья ворона. Обида моментально сменилась деятельным нетерпением.       — Наконец-то! — бросил он, не дожидаясь ответа слуги.       Он громко затопал в сторону покоев деда. Каждый его шаг по деревянным коридорам отдавался гулким эхом. Сатору не признался бы в этом даже самому себе, но за показным гневом скрывалось жгучее любопытство. Если дед сорвал его родителей в Лондон — в туманную даль, о которой Сатору знал лишь по картам, — значит, случилось что-то по-настоящему масштабное. Что-то, что могло развеять скуку его идеальной, распланированной жизни.       Он раздвинул сёдзи в кабинете Татсуки без стука, замирая на пороге и упрямо вскидывая подбородок.       — Дедушка! Куда ты их отправил? — с порога заявил он, игнорируя церемонные приветствия.       Татсуки Годжо, сидевший за низким столом, поднял взгляд от свитков. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора старого дуба, оставалось спокойным. Он долго смотрел на Сатору своими тускнеющими глазами, словно оценивая, готов ли мальчик к тому, что сейчас услышит.       — Сатору, — негромко произнес глава, не отрываясь от письма. — Присядь. Нам нужно поговорить. Твои родители везут сюда особую гостью.       Сатору замер, его гнев медленно начал остывать, сменяясь странным, колючим предчувствием. “Гостья”. Это слово в стенах поместья Годжо всегда означало либо политику, либо проблему. Он опустился на татами, не сводя глаз с деда, и впервые за этот день перестал елозить.       Татсуки наконец отложил кисть и посмотрел на внука.       — Твой дед, Акира-сама, много лет назад дал обещание своей старой подруге — женщине по имени Лилит. Она была верным и добрым другом нашего клана, и когда пришло время, она попросила Акиру лишь об одном: приглядеть за её внучкой, если с ней или родителями девочки что-то случится.       Сатору нахмурился. Дед Акира редко говорил о “друзьях”, особенно за пределами Японии.       — Лилит ушла в прошлом году, — продолжал Татсуки, — а недавно трагедия забрала и родителей девочки. У неё не осталось никого, Сатору. Акиры уже нет с нами, чтобы исполнить данное слово лично, но клан Годжо не отказывается от своих обещаний. Поэтому твои родители отправились в Британию, чтобы забрать Деметрию Уондер.       — Значит, она просто сирота? — Сатору склонил голову набок, его глаза пытались уловить ложь в пульсации проклятой энергии деда. — Зачем нам везти её через полмира? Разве у неё нет кого-то ещё, другого дома?       — Нет, — отрезал Татсуки, и в его голосе промелькнул металл. — Отныне она будет жить здесь. Она станет частью нашей семьи, Сатору. И я жду от тебя... понимания.       Сатору хмыкнул, чувствуя, что дед явно недоговаривает что-то важное. “Часть семьи”. В их клане это значило гораздо больше, чем просто комната в гостевом крыле.       — Ладно.       Они просидели в кабинете, окутанные запахом старой бумаги и горького чая, пока наконец тишину не нарушил приглушенный голос слуги за дверью. Юа и Кенджи прибыли.       Сатору шёл по коридору рядом с дедом, стараясь сохранять подобающую наследнику степенность, но внутри у него всё дрожало от нетерпения. Он пытался представить эту “гостью” из туманной Британии. Какой она будет? Высокомерной иностранкой? Напуганной сиротой? Он размышлял о том, как снисходительно поприветствует её, показывая, кто здесь настоящий хозяин.       Но стоило им выйти в главный холл, как Сатору замер, словно наткнулся на невидимую стену.       На руках у отца сидела девочка. Она не стояла рядом, не кланялась, как велели приличия — она крепко, почти отчаянно вцепилась в шею Кенджи своими маленькими пальцами. Её карие глаза, огромные и блестящие от недавних слез, испуганно метались по незнакомой, подавляющей обстановке поместья.       Придерживая девочку, Кенджи совершил короткий поклон главе клана, а затем перевёл взгляд на сына. Сатору почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Его отец, всегда такой отстраненный, всегда такой холодный и занятый делами магов, сейчас выглядел… как просто отец.       Кенджи подошёл ближе и плавно опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с сыном, но девочку с рук не спустил.       — Деметрия, — негромко произнёс он, и в его голосе Сатору услышал непривычную мягкость. — Знакомься, это мой сын, Сатору.       Девочка едва мазнула по нему взглядом — мимолётным, полным настороженности — и тут же, словно испугавшись яркости его глаз, быстро спрятала лицо на шее Кенджи, уткнувшись ему в плечо.       Сатору оцепенел. Мир вокруг него вдруг стал слишком громким и слишком тесным. Он не мог вспомнить, когда отец в последний раз брал его на руки. В четыре? В три? Казалось, это было в другой жизни, до того, как все вокруг начали называть его “Божеством” и “Надеждой клана”.       Татсуки говорил, что они с этой девчонкой ровесники. Ей тоже шесть. Тогда почему она сидит на руках его отца как какая-то обезьяна? Почему ей позволено быть слабой, испуганной и прижиматься к его отцу, в то время как Сатору должен стоять прямо и быть безупречным?       — Дай ей время, Сатору… — начал Кенджи, заметив, как потемнели глаза сына. — Она пережила ужасную потерю и…       Сатору не дослушал. Он бросил на отца взгляд, полный такой чистой, детской злости и обиды, что Кенджи невольно замолчал. В этом взгляде не было величия Шести Глаз — только крик брошенного ребенка.       Сатору резко развернулся и бросился прочь по коридору. Он бежал, не разбирая дороги, чувствуя, как в горле встает горький ком.       — Сатору! — окликнула его Юа, и в её голосе прозвучало редкое беспокойство, но он не остановился.       Он не хотел слышать их оправданий. Он не хотел видеть эту гостью, которая за пять минут украла у него то, чего он сам был лишен годами. В его шестилетнем сердце зародилось первое, по-настоящему человеческое и по-настоящему тёмное чувство — жгучая, несправедливая ненависть к той, что заняла место на руках его отца.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Постучав и получив разрешение, Кенджи открыл сёдзи. В кабинете главы пахло старой тушью и пылью веков — запахом власти, которая всегда казалась Кенджи слишком тяжёлой. Татсуки лишь на мгновение поднял взгляд от бумаг, после чего снова погрузился в записи. Кенджи молча опустился на татами напротив, чувствуя, как гудит спина после долгого перелёта.       — Ты поговорил с сыном? — спросил Татсуки, наконец со вздохом отложив документы в сторону.       Кенджи тоже вздохнул и устало потёр лицо ладонями. Образ Сатору, убегающего вглубь поместья с глазами, полными обиды, всё ещё стоял перед ним.       — Думаю, ему тоже нужно время. Он обижен, но я поговорю с ним завтра. Ещё раз. Татсуки кивнул, но его мысли явно были уже далеко. Кенджи внимательно всмотрелся в лицо главы, замечая новые морщины у глаз.       — Что-то беспокоит тебя.       Татсуки сжал челюсть. Он словно взвешивал на весах, стоит ли делиться этой ношей, и всё же решился.       — Как ты знаешь, после рождения Сатору... Шестиглазого, проклятия стали сильнее. Умнее. Это был естественный ответ мира на его появление.       Кенджи напряжённо кивнул.       Чем ярче свет, тем гуще тени.       — Но через год они стали ещё сильнее, — закончил Татсуки, поймав взгляд Кенджи. — Необъяснимо сильнее.       Мужчина нахмурился, вникая в суть.       — Ты думаешь, это не связано с Сатору?       Глава вновь опустил взгляд на бумаги.       — Да. Я думаю, помимо Шестиглазого, в наш мир пришла ещё одна сила. Равновеликая. Именно это побудило беду с проклятиями расползаться быстрее, словно прокажённая рана. Равновесие пошатнулось.       Кенджи потёр подбородок, уставившись на полку, заставленную древними письменами. Мысли лихорадочно сменяли друг друга.       — Но что сравнимо с силой Шестиглазого? — задумчиво протянул он самому себе, и вдруг, шумно выпустив воздух, резко перевёл глаза на главу. — Ты же не думаешь...       Татсуки расправил плечи. Его голос стал пугающе официальным.       — Я думаю, в мир вернулась Сэтцу. Только их сила сравнима с Шестью Глазами, если не... — он осёкся, кашлянул и поспешно сменил тему. — Все эти пять лет я пытаюсь найти этого ребёнка, но пока ничего. Если я прав, и где-то растёт Сэтцу, мы должны знать, чтобы...       Кенджи нахмурился, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.       — Чтобы что? Убьём её? Ребёнка, которому едва исполнилось пять?       Татсуки ответил ему таким же хмурым, непроницаемым взглядом. В нём не было жестокости, только ледяная логика.       — Ты не можешь упрекать меня за это, Кенджи. Мир уже однажды едва пережил прошлую Сэтцу. Что принесёт эта? Мы не имеем права на риск.       Кенджи предпочёл промолчать. Несколько минут они сидели в тяжёлой тишине, пока глава наконец не махнул рукой в сторону выхода.       — У меня ещё есть дела. Возвращайся к жене.       Сцепив зубы так, что заныли челюсти, Кенджи поклонился и тихо покинул кабинет.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Конец марта в Токио выдался милосердным. Зима отступала нехотя, цепляясь за углы крыш ледяными сквозняками, но сакура не слушала её угроз. Она взорвалась нежно-розовым пенопадом, укрывая город лепестками, похожими на обрывки писем.       Тоджи шёл по празднично украшенной аллее, и его тяжёлые шаги тонули в мягком ковре опавших цветов. Вокруг сверкали бумажные фонарики, их тёплый свет путался в ветвях, а воздух был настолько густым от запаха сладкого теста тайяки, жареных каштанов и девичьих духов, что казался осязаемым.       Впереди, словно два ярких пятна на фоне вечерних сумерек, весело щебетали Юки и Руна. Юки, в лёгком весеннем пальто, что-то увлечённо рассказывала, активно жестикулируя, а маленькая девочка подпрыгивала рядом, стараясь поймать за край её шарфа. Их смех — чистый, лишенный фальши — долетал до Тоджи короткими очередями.       Он вдыхал аромат ярмарки, но его взгляд оставался взглядом охотника. Юки уговорила его пойти на этот праздник “любования цветами”, и она же, разумеется, захватила с собой мелочь. Руна. С прошлой зимы она маячила где-то на периферии его зрения так часто, что стала частью ландшафта мастерской Хироши.       Тоджи наблюдал за ней, и в его голове невольно всплывал вопрос: была ли эта девчонка поистине глупа, или у неё напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения? Она должна была чуять его за версту. Его, человека без капли проклятой энергии, за которым тянулся шлейф стали и смерти. Но Руна его не боялась. Напротив, она привязалась к нему с той обезоруживающей искренностью, на которую способны только дети. Она называла его хмурым “другом сестрицы”, висла на его руках и заставляла слушать свои небылицы.       Долгое время Тоджи оставался ледяной скалой. Он игнорировал её присутствие, лишь изредка бросая короткие, резкие фразы. Но недавно он резко “потеплел”. Юки и её отец, глядя на то, как Тоджи позволяет девочке сидеть рядом, пока он точит резцы, решили, что суровое сердце молодого мужчины не устояло перед обаянием маленькой чертовки.       Они ошибались. Обаяние не имело к этому никакого отношения.       Несколько месяцев назад Тоджи стал свидетелем того, что навсегда изменило его план. Это было на заднем дворе дома Руны. Он стоял в тени старой сливы, когда почувствовал, ощутил кожей, присутствие чего-то мерзкого. Низшее проклятие, сгусток из липкой злобы, выползло из щели в заборе, направляясь к играющей девочке. Тоджи уже положил руку на нож, собираясь вмешаться.       Но он не успел.       Руна внезапно замерла. Её маленькая фигурка вдруг засветилась изнутри, словно она проглотила солнце. Послышался глухой, вакуумный хлопок, от которого заложило уши. Воздух дрогнул, и от проклятия не осталось даже запаха гнили. В гаснущем свете Тоджи успел заметить странные, пульсирующие метки, проступившие на её щеках и тонких запястьях. Они исчезли так же быстро, как и появились, оставив после себя лишь тишину.       Кем бы она ни была, к какой бы древней, проклятой ветви ни принадлежала — она была одарена непомерно. Даже в клане Дзенин, где силу ценили превыше жизни, дети в пять-шесть лет не могли вытворять такое. Это была мощь иного порядка. Сила, способная стирать в пыль.       И тогда Тоджи сменил тактику.       Если он не может уничтожить этот магический мир, он вырастит внутри него силу, которая будет принадлежать ему. Пусть она полюбит его. Пусть привяжется до боли в груди. Пусть считает его семьёй — единственной опорой в мире, который рано или поздно захочет её использовать. Поводок под названием “любовь” всегда был самым прочным. Прочнее стальных цепей, прочнее клятв.       До тех пор, пока она не подрастёт, он будет её тенью. Его чутьё, которое никогда не подводило, буквально вопило: едва кланы прознают о ней, за ней придут. Либо заберут в золотую клетку, либо убьют как потенциальную угрозу. А теперь Тоджи не мог этого допустить. Она была его инвестицией в будущее. Его личным шаманом.       — Тоджи! — громкий, звонкий возглас вырвал его из раздумий.       Руна бежала к нему по аллее, её лицо сияло от восторга. В руках она сжимала леденец в форме лисы. Она подлетела к нему, врезавшись в его ноги, и широко улыбнулась, задирая голову вверх.       Тоджи на мгновение помедлил, глядя в эти искрящиеся глаза, а затем наклонился. Он легко подхватил её подмышки и подкинул высоко в воздух. Руна громко, заливисто рассмеялась, взмывая к розовым облакам сакуры.       Поймав её обратно, он одним плавным движением усадил девочку себе на плечи. Руна тут же вцепилась в его волосы, устраиваясь поудобнее.       — Ты сегодня добрый, великан, — прошептала она ему в макушку.       Тоджи встретился взглядом с Юки. Она стояла чуть впереди, и в её глазах светилась такая нежность, что ему на секунду стало тесно в собственной груди. Юки подошла к ним, её ладонь, тёплая и мягкая, скользнула в его руку, переплетая пальцы.       — Спасибо, что пошёл с нами, — тихо сказала она.       Тоджи ничего не ответил. Он лишь крепче сжал её руку, позволяя ей вести себя дальше к концу аллеи, где под сенью цветущих деревьев играли музыканты. Музыка была старой, тягучей, как мёд, и в этом обманчивом покое весеннего вечера Тоджи Фушигуро казался себе почти счастливым человеком.       Он знал, что эта идиллия — лишь затишье перед бурей.       Но здесь и сейчас, в кружении лепестков сакуры, всё было правильно.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Обратный путь был пропитан тишиной, которая бывает только после больших праздников. Шум ярмарки остался позади, превратившись в едва уловимый гул, а запах сакуры стал холодным и острым. Руна, вымотанная впечатлениями, крепко спала на плече Тоджи, уткнувшись носом в его жёсткую куртку. Её мерное дыхание грело ему шею — доверчивое, беззащитное, пугающее своей простотой.       У порога соседского дома их встретил Шин. Его взгляд, как всегда, был мутным от усталости. Тоджи бережно, стараясь не разбудить, передал ему обмякшее тельце девочки. Шин коротко поблагодарил их за возню с дочерью и скрылся за дверью, оставив Тоджи и Юки наедине с пустой улицей и стрёкотом насекомых в густых кустах.       Они пошли к дому Юки. Шаги по гравию звучали неестественно громко. Тоджи чувствовал, как внутри него снова натягивается струна, которую он так старательно расслаблял весь вечер. Юки шла рядом, чуть касаясь его плеча своим, и это мимолетное тепло жгло сильнее огня.       Остановившись у её забора, под бледным светом одинокого фонаря, Тоджи посмотрел на девушку. Она переминалась с ноги на ногу, глядя куда-то в сторону своих туфель. В её волосах, запутавшись в тёмных прядях, розовел лепесток сакуры — крошечный осколок весны.       Тоджи протянул руку. Его пальцы осторожно коснулись её волос.       — Застрял... — начал было он, вытаскивая лепесток.       Но договорить не успел. Юки внезапно вскинула голову, её глаза, широкие и влажные, впились в его лицо. Секунда — и она подпрыгнула, почти по-детски обвив руками его шею. Тоджи пошатнулся, инстинктивно ловя её, склоняясь ниже под весом её тела.       И тогда Юки поцеловала его.       Её губы были нежными и холодными, как лепестки той самой сакуры, и она замерла, словно перестав дышать, словно весь мир в этот миг схлопнулся до точки их соприкосновения. Тоджи застыл изваянием. Целую вечность он не двигался, парализованный чистотой этого жеста, и когда хватка девушки начала слабеть, когда она уже готова была отстраниться в испуге... что-то внутри него сорвалось.       Голод, который он подавлял годами, ярость на собственное бессилие и жажда тепла выплеснулись наружу. Он резко, почти грубо прижал её к себе, сминая пальцами ткань её одежды на талии, и поцеловал в ответ. Жаркий, глубокий, со вкусом отчаяния и запоздалого признания. Он сжимал её так сильно, что боялся сломать ей кости, но сил оторваться не было. Юки была его якорем и его проклятием.       Лишь когда с её губ сорвался короткий, шумный вздох, Тоджи как будто ударило током. Он резко отступил, тяжело дыша.       Юки стояла перед ним, раскрасневшаяся, с припухшими губами и сияющим взглядом. Она выглядела счастливой. И именно это счастье ударило по Тоджи ледяным страхом.       Нельзя. Нельзя. Нельзя.       Голос в его голове орал, заглушая стук сердца. Чувства — это слабость. Юки — это заложница. Если он позволит себе любить её, мир уничтожит её просто чтобы причинить ему боль. Он посмотрел на свои руки — руки убийцы — и увидел на них невидимую кровь, которую никогда не смыть.       Он не сказал ни слова. Руки сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Тоджи резко развернулся и стремительно зашагал прочь, прочь от этого света, от этого дома, от этой нежности.       — Тоджи! — долетел до него обеспокоенный голос Юки, но он не обернулся.       Он шёл, чувствуя, как в груди колотится сердце, превращаясь в раненого зверя. Губы горели, всё ещё храня вкус её поцелуя, и этот вкус казался ему ядом. Он злился на неё за её доброту, злился на себя за минутную слабость. Ему нужно было заглушить эту боль. Ему нужно было снова стать тем, кем он был всегда.       В тёмном, вонючем переулке в трёх кварталах от дома показалась шатающаяся фигура. Местный пьяница, бормочущий что-то под нос. Тоджи даже не замедлил шаг. Он не думал. Он просто наотмашь ударил мужчину, вкладывая в этот удар всю свою ненависть к клану, к миру, к самому себе.       Мужчина упал, захлебываясь мольбами, но Тоджи уже не слышал. Он бил, бил и бил. Под его кулаками хрустели хрящи и ломались кости. Он не чувствовал, как липкая, горячая кровь брызжет ему на лицо и одежду, пачкая куртку.       Ему было всё равно. Он убивал не этого пьяницу — он убивал в себе того Тоджи, который мог бы любить Юки. Того Тоджи, который мог бы быть счастливым.       Только когда тело под его руками перестало дёргаться, а сознание наконец заполнила желанная, звенящая пустота, он остановился. Тяжело дыша, он выпрямился, вытирая лицо окровавленным рукавом. Глаза его были пустыми.       Тоджи перешагнул через труп и ушёл в темноту, оставляя позади и весну, и сакуру, и единственный поцелуй, который он когда-либо хотел запомнить.