🌗 Глава 6. Точка невозврата

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

一 炊の夢

(Issui no yume)

«Сон во время варки каши».

(О бренности и мимолетности человеческого счастья.)

      — Тоджи! — её голос, еще мгновение назад таявший от нежности, теперь надтреснуто звенел в неподвижном ночном воздухе.       Юки стояла у калитки, вцепившись пальцами в холодное дерево забора. Она смотрела, как широкие плечи Тоджи стремительно поглощает ночная мгла. Его шаги были тяжёлыми, яростными, словно он пытался физически раздавить ту близость, что возникла между ними. Сзади послышался приглушенный скрип двери. На порог вышел Хироши, щурясь от слабого света уличного фонаря. Увидев застывшую фигуру дочери, он нахмурился, потирая заспанное лицо.       — Юки? Почему ты не заходишь в дом? — он огляделся, не заметив привычной тени парня рядом. — А где Тоджи?       Юки не обернулась. Её плечи мелко задрожали, и первый всхлип, тихий и надрывный, сорвался с губ, разбивая тишину спящей улицы. Хироши мгновенно оказался рядом.       — В чем дело? — отец осторожно положил руку ей на плечо. — Он обидел тебя? Что-то случилось?       Юки подняла на него лицо, блестящее от слёз. В её взгляде смешались восторг и ужас — чувства, которые не могли ужиться в одном сердце.       — Мы... мы поцеловались, папа, — прошептала она, и её голос сорвался на высокой ноте. — А потом он просто убежал. Словно я... словно я сделала что-то ужасное.       Хироши вздохнул, его лицо смягчилось. Он знал Тоджи как закрытого человека, возможно, слишком привыкшего к одиночеству.       — Глупый мальчишка, — негромко произнес он, пытаясь утешить дочь. — Напугался собственных чувств, не иначе. Ему нужно остыть, Юки.       Но Юки вдруг отступила. Слёзы всё ещё застилали глаза, но в движениях появилась лихорадочная, пугающая энергия.       — Нет, я не могу просто ждать. Я должна его догнать!       Отец хотел было возразить, напомнить, что на часах полночь, но, встретившись с решительным взглядом дочери, лишь медленно кивнул.       — Хорошо. Но будь осторожна, Юки.       Она не слышала последних слов. Юки уже сорвалась с места, выбегая на дорогу. Она бежала в ту сторону, где скрылся Тоджи, ориентируясь на глухое эхо его шагов, которое, как ей казалось, всё ещё вибрировало в асфальте. Сердце колотилось о рёбра, во рту пересохло, а лёгкие обжигал холодный воздух, но она продолжала бежать.       Юки свернула в переулок, короткий путь к району, где Тоджи снимал комнату. Здесь было темно, единственный фонарь мигал, отбрасывая дёрганые, уродливые тени.       Она остановилась так резко, что едва не упала.       В узком проходе, между кирпичной стеной и мусорными баками, лежало что-то бесформенное. Юки сделала осторожный шаг вперёд. Запах... резкий, металлический запах крови ударил в нос, смешиваясь с запахом дешёвого алкоголя. На грязной земле лежал человек — старый пьяница, который вечно просил мелочь у станции. Его голова была вывернута под неестественным углом, а лицо превратилось в сплошную багровую маску.       Юки почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она вскинула голову, желая закричать, и её взгляд устремился в конец переулка, на следующую освещенную улицу. Там, в бледном конусе света, медленно удалялась знакомая фигура. Тоджи. Его походка была размеренной, будничной. Он даже не обернулся. Он шёл прочь от места, где только что угасла жизнь.       Мир вокруг Юки рассыпался на тысячи острых осколков. Ей не нужно было быть детективом или экспертом, чтобы понять: это сделал он. Человек, который только что касался её волос. Человек, чей поцелуй она всё ещё чувствовала на своих губах.       Но её разум, отчаянно защищаясь, кричал: “Нет! Это ошибка! Это случайность!”. Однако именно в этот момент тишины, нарушаемой лишь гулом крови в ушах, пазл в её голове начал складываться сам собой. Картинки прошлого вспыхивали перед глазами, как кадры из старой плёнки.       Она вспомнила, что Тоджи всегда уходил от вопросов. Как он ни разу не позволил ей прийти к нему на работу, отшучиваясь или становясь пугающе холодным. Она вспомнила его руки — те самые руки, которыми он так бережно вырезал фигурки из дерева. Сбитые в кровь костяшки. Глубокие порезы, ссадины на скулах.       — О боже... — выдохнула она, звук превратился в судорожный всхлип.       Юки почувствовала, как ноги становятся ватными. Она медленно опустилась на грязный асфальт прямо там, где стояла, не заботясь о чистоте одежды. Прижала ладонь к губам, приглушая рыдания, которые рвали грудь изнутри.       Тоджи никогда не был грузчиком. Он занимался чем-то ужасным, грязным, смертоносным. И теперь она знала — каждый раз, когда он приходил к ним с разбитыми руками, он не переносил тяжести. Он забирал чьи-то жизни.       В ту ночь Юки поняла, что поцеловала не мужчину, а саму Смерть, которая на мгновение решила притвориться человеком. И этот страх, смешанный с неутихающей, больной любовью, заполнил собой всю её грудь.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Тоджи ворвался в свою комнату над рамённой так, словно за ним по пятам гналось само небо, готовое рухнуть на плечи. В каморке было душно, пахло дешёвым табаком, застарелым фритюром с нижнего этажа и пылью — привычный, почти родной запах нищеты, который сейчас показался ему невыносимым.       Он не зажигал свет. Бледный отблеск уличной рекламы, пробивающийся сквозь щели в жалюзи, пачкал стены неоновым розовым и ядовито-зелёным. Тоджи подхватил с пола спортивную сумку. Движения его были резкими, механическими, лишёнными привычного спокойствия. В сумку летели немногие пожитки: сменная одежда, запасные ножи, мотки лески. Его пальцы перепачканные в крови, всё ещё хранившие едва заметный тремор после того, что он сотворил в переулке, коснулись маленькой деревянной фигурки кошки на столе — незаконченной работы из мастерской Хироши. Он собирался подарить эту безделушку Юки.       На мгновение он замер. В горле встал колючий ком. Образ Юки, её светящиеся нежностью глаза и вкус её поцелуя вспыхнули в сознании, обжигая похлеще калёного железа.       — Нет, — выдохнул он сквозь зубы.       С резким хрустом он сжал фигурку в кулаке, чувствуя, как щепки впиваются в кожу. Боль была отрезвляющей. Боль была понятной. Оставить её сейчас, вырвать себя из её жизни с корнем — это была единственная форма любви, на которую он был способен. Самая жестокая и самая честная.       Тоджи достал из заначки пачку смятых купюр, оставил щедрую сумму на столе для старика-владельца, задолженность и сверху, и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, отрезав его от тех немногих месяцев, когда он почти поверил в возможность быть простым человеком.       Всю ночь он бродил по Токио. Город выл клаксонами, переливался огнями, дышал миллионами жизней, до которых Тоджи не было дела. Он шёл сквозь толпу как призрак, чувствуя, как внутри него кристаллизуется холодная, привычная пустота. К рассвету, когда небо над горизонтом окрасилось в цвет несвежего синяка, он вошёл в холл роскошного отеля в Роппонги. Здесь пахло дорогим парфюмом и кондиционированным воздухом.       — Пентхаус, — бросил он на стойке регистрации, швыряя пачку денег.       Ему не нужен был уют. Ему была нужна высота и панорамные стёкла, за которыми мир казался маленьким, игрушечным и совершенно неважным.       На следующий день он встретился с Коном. В тесном салоне автомобиля посредника было накурено так, что резало глаза. Кон протянул ему папку с заказами, но Тоджи даже не стал вчитываться в детали.       — Возьму всё, — голос прозвучал сухо и отстранённо.       Кон замер с зажигалкой в руке, внимательно вглядываясь в лицо своего лучшего исполнителя. Он видел Тоджи разным: пьяным, злым, скучающим. Но сейчас перед ним сидел человек, который сознательно выжигал в себе остатки души. Сбитые костяшки, лихорадочный блеск в глазах и пугающая готовность убивать — Кон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понял, что с Тоджи что-то случилось, что-то сломало его внутренний предохранитель, но как опытный делец, Кон промолчал. Лишние вопросы к парню стоили слишком дорого.       Работа поглотила его.       Первый заказ был простым — бизнесмен, запутавшийся в долгах и грязных связях. Тоджи устранил его быстро, почти брезгливо. Никаких эмоций, только чистая механика. Вскрытый замок, тень в дверном проёме, короткий взмах клинка и тишина, нарушаемая только тиканьем дорогих часов на запястье мертвеца. Забрав оплату, он не почувствовал ни облегчения, ни торжества.       Вместо того чтобы вернуться в свой стерильный пентхаус, Тоджи отправился в подпольное казино. Там, под слепящими лампами, среди криков крупье и звона фишек, он надеялся утопить зудящую память.       Он ставил по-крупному. Проигрывал, снова ставил, не сводя глаз с вращающегося колеса рулетки. Его не волновали деньги — он хотел почувствовать азарт, гнев, хоть что-то, что вытеснило бы из мыслей тепло карих глаз Юки. Но стоило ему закрыть веки хотя бы на секунду, как он видел её лицо.       К утру он проиграл всё до последней копейки за вчерашний заказ. Выйдя из казино на слепящее утреннее солнце, Тоджи почувствовал странное удовлетворение от этой пустоты в карманах. Если у него не будет ничего — ни привязанностей, ни денег, ни будущего — значит, он снова будет в безопасности. Значит, он снова будет просто инструментом, у которого нет сердца, способного болеть.       Он закурил, щурясь от света, и зашагал по улице, старательно подавляя желание обернуться и проверить, не бежит ли за ним по-прежнему та, чей мир он так безжалостно растоптал.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Утро в Киото всегда наступало с тихим шелестом бамбука и едва уловимым звоном колокольчика в глубине сада. Поместье Годжо тонуло в сизом предрассветном тумане, который делал древние стены похожими на призрачные декорации. В комнате наследника пахло свежестью татами и чем-то неуловимо холодным.       Шестилетний Сатору сидел на своей постели, выпрямив спину так ровно, как того требовал этикет, но в его позе не было смирения. Скорее поза осажденной крепости. Его взгляд, обычно пронзительный и всевидящий, сейчас был упрямо прикован к узору на стене. Он чувствовал приближение отца задолго до того, как его шаги коснулись пола коридора.       Сёдзи мягко отъехали в сторону. Кенджи вошёл в комнату, и на мгновение в воздухе повисла тяжёлая тишина. Он посмотрел на сына — маленькое божество в шёлковой юкате, на плечи которого клан уже взвалил ответственность за весь мир. Но сейчас, за маской наследника, скрывался просто обиженный ребёнок.       Кенджи тяжело опустился на татами рядом с постелью.       — Сатору, — негромко позвал он.       Мальчик не шелохнулся. Его челюсть была сжата так плотно, что скулы стали острыми. Для него вчерашнее появление “гостьи” стало личным предательством. Отец, который всегда был символом дистанции и строгости, вдруг проявил нежность к чужачке. Это было несправедливо. Это было больно.       — Ты думаешь, мир должен вращаться только вокруг тебя и твоей силы, — начал Кенджи, глядя в окно, где туман медленно таял под первыми лучами солнца. — Но иногда он ломается под ногами у тех, кто этой силы лишён. У Деметрии не осталось никого. Совсем.       Сатору едва заметно повёл плечом, давая понять, что слушает, но всё ещё не прощает.       — Представь, что в один миг всё, что ты знал, исчезло. Твой дом... твои родители. Она узнала об этом всего два дня назад. Её сорвали с места, посадили в железную птицу и привезли в страну, где всё чужое: запахи, лица, слова. Она напугана, Сатору. Ей сейчас одиноко. Поэтому я держал её на руках.       — Мне тоже бывает одиноко, — голос Сатору прозвучал внезапно, надтреснуто и непривычно тонко. — Но ты не носишь меня на руках.       Он резко дёрнулся, намереваясь вскочить и уйти, скрыться в лабиринтах поместья, где никто не увидит его слабости. Но Кенджи был быстрее. Его ладонь, широкая и тёплая, крепко обхватила запястье сына. Одним плавным, но властным движением он притянул Сатору к себе, заключая в кольцо рук.       — Пусти! — Сатору задохнулся от возмущения. — Убери свои руки!       Он начал вырываться, пыхтя и злясь, его маленькие кулачки бессильно барабанили по плечам отца. Он был Шестиглазым, он был вершиной иерархии, он не должен был позволять так обращаться с собой... Но Кенджи лишь крепче прижал его к своей груди, утыкаясь подбородком в белоснежную макушку.       — Сатору, послушай меня, — прошептал Кенджи, и в его голосе было столько неприкрытой, болезненной любви, что пространство вокруг них словно потеплело. — Ты — мой сын. Мой единственный, любимый ребёнок. И никто никогда не займёт твоё место. Я люблю тебя. Слышишь? Очень люблю.       Сатору внезапно замер. Ярость, копившаяся в нём со вчерашнего вечера, вдруг полностью иссякла. Тишина в комнате наполнилась звуком их общего дыхания. Он почувствовал, как бьётся сердце отца — ровно и надёжно. В этом ритме не было места протоколам клана или ожиданиям старейшин.       Мальчик резко, до хруста в суставах, обнял отца в ответ, крепко зажмурившись. Он уткнулся лицом в плечо Кенджи, пряча глаза, в которых против его воли скопилась влага. В этот момент он не был сильнейшим магом. Он был просто шестилетним ребёнком, которому было жизненно необходимо знать, что он — любим. Просто так. Не за глаза. Не за потенциал. А потому что он есть.       Кенджи мягко коснулся губами затылка сына, закрепляя этот момент в памяти.       Через минуту Сатору резко отстранился. Его лицо раскраснелось, он старательно отводил взгляд, поправляя воротник юкаты. Смущение охватило его с новой силой, возвращая привычную маску высокомерия, но глаза его сияли иначе.       — Я голоден! — громко объявил он, вскакивая на ноги и направляясь к двери. — Пойду на завтрак. И не смей говорить об этом маме или Татсуки!       Он выбежал в коридор, и Кенджи услышал его быстрые шаги, направляющиеся в обеденную залу. Обида ушла, оставив место новому, сложному чувству, первому шагу к взрослению, в котором ревность уступает место пониманию. Кенджи остался сидеть на татами, глядя на пустую комнату, и впервые за долгое время на его лице промелькнула слабая, но искренняя улыбка.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Вечерний Токио за окном задыхался в неоновом мареве, но здесь, в маленьком домике на окраине тихого района, время словно застревало в густом киселе теней. Шин вернулся поздно, няня что иногда присматривала за Руной когда он задерживался, тут же попрощалась с ним, быстро кинув что девочка уже спит и ушла. Тяжело дыша, он стащил с плеч дешёвый пиджак, который уже давно перестал сидеть по фигуре, и почти рухнул в старое кресло.       Пружины жалобно скрипнули, принимая на себя вес его усталости — не той, что лечится сном, а той, что копится в костях годами.       На кофейном столике, заваленном квитанциями и рекламными буклетами, лежал он. Тяжёлый альбом в кожаном переплёте, чей корешок был вытерт до блеска его собственными ладонями. Шин несколько минут просто смотрел на него, не решаясь коснуться. Наконец, пальцы, пропахшие бумажной пылью страховой конторы, потянулись к обложке.       Первая страница.       С глянцевой поверхности на него смотрело солнце. Настоящее, яркое, заключённое в рамку объектива. Фрида. Она смеялась, откинув голову назад, и ветер растрепал её пшеничные волосы, превращая их в золотистый нимб. Её глаза, пронзительно-голубые, казались осколками исландского ледника, в которых навсегда застыла радость.       Шин прикрыл глаза. Скрип кресла и гул далеких машин исчезли. Сознание, благодарное за возможность сбежать, унесло его в 1987 год.       Тогда он был другим. Ведущий менеджер транснациональной корпорации, Шин носил костюмы индивидуального пошива и ходил с идеально прямой спиной. Его жизнь была выстроена по линейке: графики поставок ценных пород дерева, переговоры, амбиции, которые жгли изнутри. Его отправили на профессиональную конференцию в Киото — город древних храмов и вечных традиций. Именно там, среди красных клёнов и строгого безмолвия пагод, он встретил её.       Фрида Йонс. Иностранка из далекого Рейкьявика.       Она казалась существом из иного мира. Высокая, стройная, с холодной, почти неземной внешностью. Но холод был лишь снаружи. Внутри Фрида пылала. Она приехала по престижному гранту, одержимая идеей изучить японскую архитектуру, особенно мастерство возведения многоэтажных пагод без единого гвоздя. Её японский был удивительно чистым, лишь иногда спотыкаясь о сложные термины, которые она тут же заменяла английскими.       Шин был очарован. Не только её красотой — хотя он до сих пор помнил, как сворачивали шеи прохожие, видя их вместе, — но и её разумом. Он помогал ей с документацией по поставкам кедра и кипариса для её исследовательского проекта. Они проводили часы в архивах и на строительных площадках. Шин показывал ей скрытые от туристов чайные домики, а она взамен рассказывала ему о своей далёкой родине, о гейзерах и чёрных пляжах.       Их роман был подобен летнему шторму: внезапный, мощный и сокрушительный.       Он помнил тот день, когда сделал ей предложение. Это был душный июль. Небо внезапно потемнело, и на город обрушился ливень — стена воды, смывающая пыль с тротуаров. Они бежали по улице, промокшие до нитки, смеясь от того, как нелепо выглядят. Фрида в своем белом платье, которое теперь липло к её телу, подчёркивая каждый изгиб, была божественно прекрасна. Капли воды блестели на её ресницах, как бриллианты.       В какой-то момент Шин остановился. Прямо посреди улицы, под этим безумным потоком.       — Фрида! — крикнул он, перекрывая шум дождя. Она обернулась, её улыбка была шире горизонта. И тогда он, не заботясь о дорогом костюме, рухнул на колено прямо в глубокую, грязную лужу. Асфальт был жёстким, вода мгновенно пропитала ткань брюк. — Ты станешь моей женой? — его голос дрожал, и это не было связано с холодом.       Фрида взвизгнула — звук, полный чистейшего восторга, — и бросилась к нему, сбивая с ног. Они упали на мокрый асфальт, сплетаясь в объятиях. Он чувствовал вкус дождя на её губах и жар её кожи. В тот миг они были абсолютно, пугающе счастливы.       Затем была свадьба. Два года, пролетевших как один день в их просторной квартире в центре Токио. Третий год принес ещё больше света — Фрида забеременела. Шин помнил, как возвращался домой, бросал портфель и замирал в дверях кухни. Фрида, сосредоточенная и нелепая в огромном фартуке, что-то колдовала у плиты. Готовила она отвратно: рис вечно подгорал, а соусы были слишком солёными, но она так старалась угодить ему, японцу, что Шин съедал всё до последней крошки.              Он подходил к ней со спины, бережно обнимая. Его ладони ложились на её большой, округлый живот. Там, внутри, жил маленький непоседа, который постоянно пинал отца в ладонь.       — Она будет такой же упрямой, как ты, — шептал он ей в шею, вдыхая аромат её волос. Они думали, что день родов станет вершиной их любви.       Но вместо крика младенца в его памяти навечно запечатлелся голос врача. Невыносимо спокойный, профессионально сочувствующий голос в стерильно белом коридоре больницы.       — Примите мои соболезнования... ваша супруга не выжила. Обширное кровотечение. Мы сделали всё, что могли.       И мир рухнул. Тишина, наступившая в тот момент, длилась до сих пор.       Шину пришлось оставить карьеру. Огромная корпорация требовала командировок и жизни в офисе, а у него на руках была Руна — крошечный комочек с белоснежными волосами. Он сменил престиж на маленькую страховую контору у дома, где мог уходить ровно в пять, чтобы забирать дочь. Он продал их общую квартиру и купил этот домик.       Шин открыл глаза и посмотрел на фотографию.       — Как же я скучаю, — прошептал он в пустую комнату.       Он видел образ Фриды в Руне каждый божий день. Та же неиссякаемая энергия, та же шумная радость, те же непоседливые движения. Его дочь была живым памятником женщине, которая пересекла океан ради мечты и оставила здесь своё сердце. Фриды больше не было, но она оставила ему частичку себя — маленькую, яркую и такую же невероятную.       Шин осторожно погладил пальцем лицо на фото, закрыл альбом и ещё долго сидел в темноте, слушая, как в соседней комнате во сне ворочается Руна. Единственная причина, по которой он всё ещё продолжал дышать.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Высокий, широкоплечий мужчина стоял посреди сонной улицы, утренние тени постепенно уползали, стекая с аккуратных фасадов домов. Район был тихим, стерильным в своем спокойствии, идеальное место для тех, кто хочет спрятаться от шума мира или от самих себя.       В руках он до боли сжимал ключ, чувствуя, как металл холодит кожу. Его карие глаза, подёрнутые дымкой усталости, были прикованы к небольшому двухэтажному домику. В этом взгляде не было ни предвкушения, ни радости новосела, лишь глухая, безэмоциональная покорность.       Он толкнул калитку. Та отозвалась коротким жалобным скрипом. Дорожка к крыльцу успела зарасти сорняками и жёсткими травинками, которые нагло пробивались сквозь трещины в камне, заявляя права на заброшенную территорию. Мужчина поднялся на три ступени. Дерево под его весом застонало, он двигался тяжело, каждый шаг давался с трудом. Помедлив несколько секунд, словно давая себе последний шанс передумать, он вставил ключ в скважину.       Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.       Внутри дом встретил его запахом пыли и долгого отсутствия жизни. На полу лежал серый налет, след нескольких недель забвения. Немногочисленная мебель напоминала призраков: столы и кресла были бережно накрыты белыми простынями, под которыми угадывались лишь их неясные очертания. На стенах, оклеенных светлыми обоями, остались тёмные прямоугольные следы от фоторамок прошлых жильцов — шрамы памяти, которые прежние хозяева решили не забирать с собой.       Он прошёл на кухню. Там, на столешнице, стояла забытая кем-то чашка и сковородка с треснувшей стеклянной крышкой.       Тяжело вздохнув, мужчина принялся за дело. Он срывал белые покрывала, поднимая в воздух клубы пыли, безжалостно снимал с окон выцветшие розовые занавески, которые явно не вписывались в его новую, аскетичную жизнь. Найдя в кладовке ведро и старую швабру, он начал уборку. Движения его были скупыми и точными.       Через пару часов, когда спина уже начала ныть от монотонного труда, снаружи раздался резкий гудок. Привезли вещи. Грузчики, работавшие споро и молчаливо, перетаскали на крыльцо несколько увесистых коробок. Поклонившись новому жильцу, они быстро уехали, оставив его один на один с горой картона.       Весь оставшийся вечер он занимался обустройством. Расставлял книги, раскладывал инструменты, вешал одежду в пустой шкаф. Лишь когда за окнами окончательно стемнело, он лёг в постель. Новая простыня была холодной и колючей, а подушка пахла магазинной свежестью, в которой не было ни капли домашнего уюта.       Сон пришёл быстро, но он не принёс покоя.       Сначала ему снилась Саори. Она стояла в лучах мягкого закатного солнца, невероятно красивая, с сияющей улыбкой. На руках она держала годовалого малыша — Рэна. Мальчик смеялся, хватая мать за прядь волос, и этот смех казался самым чистым звуком во вселенной. Мужчина потянулся к ним, чувствуя, как сердце наполняется щемящим теплом...       Но свет мгновенно померк. Красивый сон, надломившись, перерос в липкий кошмар.       Пейзаж сменился. Теперь та же Саори, только с потускневшим, мёртвым взглядом и осунувшимся лицом, сидела на холодной, сырой земле. Перед ней была маленькая могила, свежий холмик, усыпанный лепестками, которые казались чёрными в сумерках. Она медленно поднялась, глядя на него с такой жгучей ненавистью, что воздух вокруг стал ядовитым. Она закричала — беззвучно, но этот крик вибрировал в его костях. Саори бросилась к нему, начала бить кулаками в грудь, в то самое место, где под кожей ныло разбитое сердце. По её щекам текли нескончаемые слёзы. В какой-то момент она сорвала с пальца обручальное кольцо и со всей силы швырнула его прямо в него.       — А-ах! — он подскочил на кровати, путаясь в простыни, пропитанной холодным потом.       Тяжёлое, рваное дыхание разрывало грудную клетку. Рука инстинктивно прижалась к сердцу, которое бешенно колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. В комнате было темно, только бледный свет луны падал на его мокрый лоб.       Прошло три года, а рана так и не затянулась.       Масамичи Яга провёл мозолистыми, широкими ладонями по лицу, стирая остатки липкого ужаса.       В свои двадцать восемь лет он не выглядел тем пугающим и несокрушимым магом, каким его будут знать позже. Сейчас он был просто молодым мужчиной. В его чертах ещё сквозила мягкость, не до конца вытравленная горем, но в глубине глаз уже поселилась суровость, которая со временем станет его броней.       Он откинул тонкое одеяло и поднялся. Босые ноги коснулись холодного пола. Пройдя на кухню, он налил себе стакан воды. Стекло ощутимо дрожало в его крупной руке, но прохладная жидкость немного усмирила беснующуюся в груди бурю.       Яга присел на край стула в полной темноте.       “Как называют женщину, потерявшую мужа? Вдова. Как называют мужчину, потерявшего жену? Вдовец. Ребёнка без родителей? Сирота... Но нет слова для родителя, который потерял ребёнка. Ни одно слово не способно передать этого ужаса”, — пронеслось в его голове.       Его мысли невольно вернулись в прошлое. Совсем недавно всё было иначе. Они с Саори поженились в восемнадцать — юные, безрассудные, уверенные, что их любовь способна перекроить мир. Сын, родившийся, когда им обоим было по двадцать четыре, стал центром их вселенной. Рэн принёс в их жизнь столько радости, что казалось, её хватит на века.       Но мальчик заболел. Смерть была стремительной и безжалостной, она выпила из него жизнь за считанные недели. Они не смогли пережить это вместе. Общая потеря не сблизила их, а стала стеной, через которую было невозможно перебраться. Боль Саори была кричащей и обвиняющей, боль Масамичи — немой и разрушительной. Они развелись, потому что смотреть друг другу в глаза означало видеть в отражении могилу своего сына.       И вот теперь, три года спустя, он здесь. В тёмном доме на окраине Токио, в тихом районе, где никто не знает его имени и никто не спросит, почему по ночам он просыпается от собственного крика. Двадцативосьмилетний маг, который умеет вдыхать жизнь в неодушевленные куклы, но так и не научился склеивать осколки собственной души.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Сумерки всегда ощущались как вязкое, серое марево. Силуэт Шина казался ещё более сгорбленным в тусклом свете кухонной лампы, он устало вздохнул и потянул за завязки фартука. Ткань соскользнула с его плеч, обнажая помятую офисную рубашку.       На столе дымились две тарелки с овощным рагу. Шин старался. Он правда старался быть хорошим отцом, заменяя Фриду во всём, даже в кулинарии, хотя каждый раз, ловил себя на мысли, что вкус всё равно получается не тем. Не таким живым.       — Руна! Ужинать! — позвал он, и его голос, хриплый от долгого молчания, эхом отразился от крашеных стен.       До него донёсся торопливый, дробный топот. Через мгновение в дверном проёме появилась девочка. Белоснежные волосы были растрёпаны, а в глазах, так напоминавших Шину о Фриде, горел огонёк упрямства. Пыхтя от усердия, Руна взобралась на высокий стул, но стоило ей заглянуть в тарелку, как светлые брови сошлись на переносице в грозную линию.       — Приятного аппетита, — негромко сказал Шин, берясь за ложку.       Он надеялся на спокойный вечер. Просто еда, просто тишина, просто сон. Но Руна не коснулась приборов. Она демонстративно отодвинула тарелку, отчего та со скрежетом проехалась по дереву, и упрямо скрестила руки на груди.       — Не хочу! — отрезала она. — Овощи не вкусные! Они склизкие и неприятно пахнут!       Шин снова вздохнул. Этот вздох стал привычкой его жизни за последние пять лет.       — Овощи полезны, Руна. Тебе нужно расти. Ешь, пожалуйста.       — Нет! Не хочу! — закричала девочка, и её голос пискляво зазвенел.       Мужчина потёр уставшие глаза, под которыми залегли несмываемые тени. Он снова пододвинул к ней тарелку, стараясь сохранять терпение, которое уже трещало по швам.        — Давай так: если съешь хотя бы половину, я дам тебе мороженое.       Это была проверенная уловка, но в этот раз она не сработала. Лицо Руны исказилось от непонятного, почти стихийного гнева. Она с силой толкнула тарелку от себя. Керамика сорвалась с края стола и с оглушительным грохотом разлетелась на куски об пол. Ошмётки моркови, картошки, цукини и густая подливка брызнули на обои и босые ноги девочки.       — Руна! — вскрикнул Шин, вскакивая на ноги.       В этот момент воздух в кухне стал плотным, наэлектризованным, как перед ударом молнии. Руна дёрнулась, её маленькое тело напряглось, и она зашлась в крике, переходящем в надрывный плач. Свет над столом мигнул раз, другой, а затем начал пульсировать в такт её всхлипам.       Волоски на руках Шина встали дыбом. Холодный пот прошиб спину. Он сделал шаг к дочери, желая обнять её, успокоить, но замер, скованный первобытным ужасом.       На нежной коже щёк Руны, лбу и на её маленьких запястьях начали проступать символы. Они словно горели изнутри. Тонкие, чёткие линии, складывающиеся в узор, вспыхивали ослепительно-белым светом и исчезали, словно под кожей пульсировало живое пламя.       — Что это... — прошептал Шин, чувствуя, как шок парализует мышцы.       Девочка завыла ещё громче, и символы стали чётче, обретая устойчивое сияние. Воздух вокруг неё начал дрожать, искажая пространство, как над раскаленным асфальтом. Посуда в шкафу зазвенела, шторы взметнулись вверх под порывом невидимого ветра, хотя окна были плотно закрыты. Давление нарастало, в ушах Шина появился невыносимый гул.       Вдруг этот невидимый мыльный пузырь лопнул. Грохот слетевшей с петель задней двери, ведущей во двор, взорвал тишину. Шин, ведомый лишь отцовским инстинктом, рванул к дочери и успел схватить её на руки за долю секунды до того, как нечто невидимое и невероятно мощное швырнуло его через всю кухню.       Удар о кухонный шкаф был сокрушительным. Шин услышал отчётливый хруст — рёбра и ключица отозвались острой, ослепляющей болью. Руна вылетела из его объятий и упала на пол, заливаясь криком.       Закашлявшись, Шин попытался подняться, но невидимая сила снова вцепилась в него. Словно марионетку, его потащило по полу в сторону выбитой двери. Он чувствовал, как невидимые когти впиваются в его голень, раздирая ткань брюк и кожу.       Он вскинул голову и взглянул на дочь. Руна сидела на полу, её голова была запрокинута. Голубые глаза исчезли — вместо них на него смотрели два бездонных белёсых озера без зрачков. Символы на её лице сияли так ярко, что на них было больно смотреть.       Монстр — невидимый, но ощущаемый как сгусток чистой злобы — встряхнул Шина и снова швырнул его на пол, как старую тряпичную куклу. Перед глазами заплясали чёрные точки, во рту разлился металлический вкус крови.       С трудом соображая от боли, Шин нащупал рядом ножку сломанного стула. Извернувшись, он наугад ударил в пустоту перед собой. Дерево рассекло воздух, не встретив сопротивления.       — Руна, беги! Уходи отсюда! — закричал он, захлёбываясь кашлем.       Но девочка оставалась неподвижной, пока невидимая тварь продолжала измываться над ним, медленно, с садистским наслаждением ломая его кости.       Внезапно голова Руны резко дёрнулась в сторону кухонного окна. В ту же секунду стекло разлетелось на тысячи осколков. Девочка, словно подхваченная невидимыми нитями, взмыла в воздух. Её маленькие кулачки забили по пустоте.       — Пусти! Пусти меня! — её голос словно множился, эхом разлетаясь в стороны.       Шин лежал на боку, хватая ртом воздух. Последнее, что запечатлелось в его угасающем сознании, был ослепительный белый свет, исходящий от его дочери, и всполохи яркого пламени — плита, повреждённая в ходе погрома, полыхнула.       Раздался оглушительный взрыв. Ударная волна вынесла остатки оконных рам и дверей. Маленькое тело Руны, охваченное сиянием, вышвырнуло через разбитое окно прямо на лужайку перед домом.       Шин остался в огне, в обломках своей жизни, не в силах даже закрыть глаза.

☽ ──────── ⊱❈ ◯ ❈⊰ ──────── ☾

      Ночь в этом районе должна была пахнуть остывающим асфальтом и спокойствием, но Масамичи Яга, медленно бредущий вдоль аккуратных живых изгородей, чувствовал лишь запах собственного одиночества. Он вышел на прогулку, чтобы окончательно вытеснить из груди эхо кошмара и хоть немного привыкнуть к тишине, которая больше не прерывалась детским смехом.       Оглушительный грохот взрыва пошатнул безмолвие, и спустя секунду над крышами соседних домов взметнулось ядовито-оранжевое пламя. Яга сорвался с места прежде, чем успел осознать это решение. Дыхание стало ровным, мышцы напряглись, а чувства обострились до предела.       Он кожей, всем своим нутром ощутил пульсацию — тяжёлую, липкую и вибрирующую. Проклятая энергия. Она била по нервам, как разряд тока.       Первое, что он отметил: здесь было проклятие, и оно было сильным. Минимум второй уровень. Второе — в самом центре этого энергетического шторма находился маг. Но аура была странной, незнакомой: она не текла плавно, а вспыхивала хаотичными, ослепительными искрами, которые пробегались по коже, вызывая зуд.       Когда он, перемахнув через невысокий забор, вбежал во двор горящего дома, он уже сжимал кулаки, готовясь к бою. Но сцена, представшая его глазам, заставила его замереть, словно он наткнулся на невидимую стену.       На траве, среди разлетающейся сажи и осколков стекла, сидела маленькая девочка. Её светлые волосы, перепачканные гарью, слиплись от крови, а лицо было бледнее самой смерти. Но не это приковало взгляд Яги. От ребёнка исходило сияние, чистый, холодный свет, который казался физически ощутимым.       А прямо перед ней, в паре метров над землёй, билось в агонии проклятие.       Уродливое существо с паукообразными конечностями, покрытыми хитиновыми наростами. Его острые когти скребли воздух, но оно не могло двинуться. Яга слышал отчётливый, тошнотворный хруст: ломались челюсти существа, лопались его фасеточные глаза. Огромная острозубая пасть проклятия застыла в беззвучном крике, пока его тело скручивалось под невероятным давлением, превращаясь в бесформенный ком плоти.       Наконец, давление стало критическим. Проклятие лопнуло. Чернильные ошметки плоти и тёмная жижа дождём оросили и выжженный газон, и самого ребёнка.       Девочка покачнулась. Свет, исходивший от неё, дрогнул. Метки на её маленьких запястьях и лице вспыхнули в последний раз и окончательно погасли, оставив после себя лишь бледные тени на коже. Ребёнок рухнул на траву, лишившись чувств.       Тишина, наступившая на мгновение, была почти болезненной. Затем мир снова ожил. С соседних участков начали выбегать люди. Крики, шум открывающихся дверей, запах гари от плиты, которая продолжала полыхать внутри дома. Яга продолжал стоять неподвижно, даже когда через забор перемахнула молодая девушка, а за ней мужчина с заметной сединой и искаженным от ужаса лицом.       Юки и Хироши бросились к Руне, крича и пытаясь привести девочку в чувство.       Вдали, нарастая и перекрывая всё остальное, взвыли сирены пожарных машин и скорой помощи. Синие и красные огни уже начали окрашивать верхушки деревьев.       А Масамичи Яга не мог шевельнуться. В его голове, заглушая суету спасателей, набатом звучало только одно.       Сэтцу.       Эта девочка — Сэтцу.       Каждый, кто имел отношение к миру магов, знал легенду об Сэтцу. Знал историю о силе, способной менять баланс сил, о душе, что должна была кануть в вечность. Старейшины кланов, учителя в академии, шепотки в коридорах — все говорили о ней как о мифе, как о чём-то далеком. И никто не знал, что она уже здесь.       Маленький ребёнок, наделённый несравненной, первобытной мощью. Девочка, способная уничтожить проклятие второго ранга одним лишь всплеском своих эмоций, даже не осознавая, что она делает.       Яга смотрел, как Хироши бережно поднимает Руну на руки, как Юки прижимает ладони к лицу, и чувствовал, как по его спине пробегает ледяной холод.       “Просто ребёнок…” — подумал он, глядя на её безвольно повисшую сломанную ручку. Но в этом ребёнке спал бог, и этот бог только что проснулся, окропив землю кровью проклятия.