Часть 4

      На кухню Глеба заносит каким-то иррациональным попутным ветром. На самом деле, чесать языком уже кончились силы и нутро щекотало желанием уединиться. На каком-то клеточном уровне эта мысль в нём копошилась. Но комната, вопреки его надеждам, не пустовала.       Стук кухонных шкафчиков, звон посуды - Глеб, привалившись плечом к дверному косяку, взирал на бурную деятельность, разводимую девушкой. Она спиной к нему стояла и не обратила внимание на появление постороннего.       - Ты че делаешь? - наконец, обнаруживает свое присутствие. Девчонка кидает на него беглый взгляд через плечо.       - Кофе варю, - как само собой разумеющееся. У него смешок вырывается быстрее, чем он успевает до конца осознать всю комичность ситуации. Ну да, конечно, кофе. В чужом доме. На вписке. В два часа ночи. Конечно, он такое не в первый раз в своей жизни встречает. - Хочешь?       - Кофе на ночь? - изгибает бровь дугой, - Ты ж вроде врач, все дела…       - У каждого свои недостатки, - оборачивается, улыбается обезоруживающе, плечами пожимает. И думай теперь, про кофе эта ремарка или про выбор профессиональной деятельности.       Девчонка тянется к верхней полке шкафчика, забитого до отвала какими-то пакетами и коробочками, на носки встаёт и всё равно не дотягивается до того, что нужно. Содержимое с полок, явно превышающее их вместимость, начинает сыпаться на столешницу. Помощи не просит, но очевидно в ней нуждается. Глеб из-за её спины без особых усилий протягивает руку к нужной полке, подцепляя пальцами шелестящую упаковку с молотым кофе. Из рук в руки передаёт под смущенное “спасибо”. Упавшие чайные коробки запихивает на законное место, закрывая дверцу прежде, чем всё полетит обратно.       Она засыпает в турку кофе прямо из упаковки, от усердия губы поджав. Викторов не знает, чему удивляется больше - тому, что у Серёги вообще в квартире подобная кухонная утварь водится, или тому, что девчонка об этом прекрасно знала. И вообще чувствовала себя на этой кухне как у себя дома.       - А ты легких путей не ищешь, - посмеивается тихо, намекая на то, что можно просто залить порошок кипятком и не заморачиваться со всеми этими приблуды. Он, собственно, так и делал всегда. Те, кто по утрам был способен соскрести себя с кровати, чтобы проделать всю эту замудренную последовательность варки бодрящего напитка, вызывали в нем священный страх и уважение. Сегодня этот список пополнился ещё одним именем.       - Просто так вкуснее и всё, - насупившись, бурчит она, ставя турку на зажженную конфорку. Только что губы не дует по-детски. Прислоняется спиной к холодильнику, складывая руки на груди.       Воцаряется молчание. Глеба штормит между желанием удалиться и не мешаться под ногами, потому что по виду девчонки можно было понять, что он вмешался в какой-то пиздецки важный ритуал, и противоположным порывом - остаться и стать его частью. Интерес всё-таки побеждает. Он всё никак не может отделаться от мысли, что они столько времени вертелись в одном кругу общения и никогда даже не заговорили друг с другом. Парадокс, мать его.       - Давно Серого знаешь? - спрашивает первое, что приходит в голову. Чисто чтобы не сидеть и не слушать тишину. Все эти неловкие паузы всегда стояли у него костью поперёк горла. Пздлявая натура неизбежно искала способы, как эту пустоту заполнить.       - Год, - вскинув задумчивый взгляд к потолку, тянет она, - может два. Это вообще Сонькина тусовка изначально. А я так… случайно вписалась.       - Ну очень удачно, судя по всему, - плюхается на табуретку, подпирая щеку ладонью. Легкий флёр опьянения пробуждает желание тупо шутить. - Гвоздём сегодняшней программы стала. Даже соседи апплодировали. Своим извращенным способом, но всё же.       Она смеётся, вспоминая события часовой давности. Забавно морщит нос и легким движением руки отбрасывает упавшие на лицо волосы.       - Да они сто процентов хотели меня помидорами забросать. Подниматься лень было.       - Протестую. - Указательный палец вверх вскидывает, акцентируя внимание на серьёзности своего заключения. - Получилось о-ху-ен-но. Давно музыкой занимаешься?       - Занимаюсь - слишком громко сказано, - произносит с усмешкой на губах. С носа очки стягивает, крутя их в пальцах. - Так, балуюсь немного. Это всё брат мой. Я в детстве такой ужасной повторюшей была - хотела делать всё, что делает он. И лет в тринадцать я начала до него докапываться, мол, хочу как ты. А он уже тогда серьёзно всем этим делом занимался, группу сколотил, грезил, как девочки будут плакаты с его лицом на стены вешать. - Она на него не смотрит, рассказывает как будто сама себе. В мысли погрузилась какие-то свои, почти теряя связь с реальностью. Губы подернуты улыбкой - сам Глеб своё детство никогда с такой не вспоминал. - Сказал, на пирсинг меня не поведёт, иначе родители четвертуют, но на гитаре научит. Тогда как-то и пошло само собой.       - Он до сих пор музыку делает? - Спрашивает из интереса. Вдруг, всплывёт знакомое имя и обнаружатся внезапные, до этого момента скрытые от него родственные связи. Наблюдает, как лицо девчонки всего за мгновение приобретает какое-то странное, нечитаемое выражение лица. Как будто он неосознанно залез туда, куда не стоило. Она быстро собирается, поднимает на него взгляд:       - Не совсем… - Головой мотает, руки к волосам тянет. Он сам так часто делает, когда не знает, куда их деть. - Нет. Музыка осталась в прошлом.       Дальше Глеб не лезет. Разговор клеился хорошо до этого момента, и похерить всё, продолжая сыпать вопросами, вводящими её в такое стрёмное состояние, ему не хотелось вовсе. Он знал, как неприятно, когда начинают топтаться по каким-то больным местам. Хоть и не имея карты, чтобы сориентироваться. Ненарочно.       В очередную паузу в разговоре вклинивается посторонний звук. Шипение на плите навязчиво напоминает о прерванном ритуале. Она, ругаясь сквозь зубы, подхватывает турку, содержимое которой вспенилось и полилось через края. Тянется к ручке конфорки. Шипит, обжигаясь горячими каплями, упавшими на руку. По кухне разносится запах безнадёжно сожженного кофе.       - Твою мать, - изрекает наконец она, оглядывая результаты своих стараний, превратившихся в локальную катастрофу. Руку, на которую брызги попали, под кран с водой суёт. - Вот сглазил ты со своим “кофе на ночь вредно”. Вот и будем теперь без кофе. Всем спасибо, все свободны.       Ворчит, как будто действительно расстроилась. Убирает торопливо следы преступления. Падает на соседний табурет, пальцы протягивая к оставленной на столе электронке. Затягивается, выпуская в потолок облако густого дыма, пахнущего то ли вишней, то ли леденцами какими-то - хрен разберёшь. Что-то сладко-фруктовое. Девчачье совсем.       - А сам то где пропадал? - видимо, тоже утомившись затянувшейся паузой, спрашивает, с легким прищуром в глаза заглядывая. - Искали тебя все.              Один - один в их незримом противостоянии под названием “найди вслепую больное место”. Глеб, подобно своей собеседнице, долго размышляет над ответом, теребя отросшие волосы.       - Кормил внутренних демонов. - Внутренне сам плюётся от слащавости подобранного эвфемизма. Но фраза и правда максимально подходит для того, чтобы описать ситуацию, не вдаваясь наглухо в подробности, остающиеся за кадром.       - По расписанию? - Хмыкает девчонка, и они оба смеются над тем, как синхронно попали в одну и ту же отсылку. И возможность такая прекрасная - перевести тему в другое русло. Он пользуется ей с огромным облегчением.       - Фанатка Пиро?       - Не сказала бы. - Качает головой из стороны в сторону, подкрепляя всю неоднозначность своего ответа. - Его надо слушать в определённом душевном состоянии, я считаю... Когда не знаешь, чаю пойти выпить или повеситься.        Хохочет заразительно, а он взглядом пристальным рассматривает её губы со слегка приопущенными уголками и точеным контуром. Мелкая деталь, но в глаза почему-то бросилась, приковав взгляд на долгих несколько секунд. - И часто оно у тебя? - с ухмылкой интересуется Глеб, брови вскидывая. На образ вечно депрессующей девочки, ментально оставшейся в пятнадцатилетнем возрасте, она не тянула от слова совсем. - Ну… достаточно, наверное, чтобы назвать меня фанаткой Пиро. - Смех вновь витает над столом в просторной кухне. - Ладно, шучу. Но, как говорится, у всех бывают плохие дни.       Глеб, держащий в пальцах зажжённую сигарету, делает широкий жест рукой, соглашаясь со сказанным.       - Плохие дни, месяцы, годы, - тянет лениво, выдыхая сигаретный дым. По-хорошему бы на балкон выйти - Серёга не любил, когда в квартире курят что-то кроме кальяна - но подниматься с насиженного места и обрывать разговор на полпути не хотелось, а вот закурить - катастрофически. А уж пару нелестных в свой адрес он уж как-нибудь переживёт. - У кого-то вся жизнь - в поиске света.              Образы в голове яркими вспышками. Бежишь-бежишь по этому тёмному холодному тоннелю, сломя голову и обливаясь потом, в ожидании, что вот наконец-то. Ещё чуть-чуть.       - И в этот момент главное, чтобы увиденным светом были не огни несущегося на тебя поезда.       Она выдавливает из себя смешок и замолкает, замершим взглядом смотря на тень серой панельки за окном. На лице задумчивое выражение, и Глеб, наверное, впервые в жизни жалеет, что не может залезть в голову к человеку, чтобы узнать, что там творится. Только сидеть и пялиться на плавные черты лица и тени, оставляемые теплым рыжим светом люстры.       - Наверное, каждого в конце ждёт такой поезд, - девушка вновь подает голос, не сводя глаз с ночного пейзажа за окном. Разговор приобретал какой-то философский оттенок - хотя по-другому наверное и никак, когда всё вот так, на кухне в ночи, придавленные оба невесомым флером выпитого алкоголя. Когда даже самые стойкие гости вечера либо разбрелись по домам, либо заняли все свободные горизонтальные поверхности и видят каждый свои цветные или не очень сны. - И там уже считай-не считай свои хорошие или плохие дни, на неизбежность происходящего это никак не повлияет.              Мысль её уходит куда-то глубже. Дальше, чем можно осознать. И Глеб слушает молча, ожидая, к чему же этот путь ночных философствований в итоге её приведёт.       - Но, - она оборачивается к нему, поднимая вверх указательный палец, - если осознать эту неизбежность и принять её, можно замедлиться и не нестись из последних сил навстречу. В конце концов, даже в темноте можно найти что-то хорошее.       И вот вроде бы, завершает свой монолог на позитивной ноте, но Глеб смотрит на неё и видит - глаза печальные. Что она там такого нарыла по потёмкам души, что такими глазами смотрит сейчас… Хуй знает. Но с вечный раздраем в его собственных потёмках резонирует будь здоров.       - Какой-то очень мрачный оптимизм, - вставляет свои пять копеек, улыбается одним уголком губ. Потом сам же себя одергивает:        - Хотя… Каким ему быть ещё, если в итоге всех нахуй переедет ебучий поезд.       Она разводит руками в жесте, мол, “а я о чем” и смеётся снова. Но уже каким-то вовсе не весёлым смехом, у Глеба от него волосы на загривке зашевилились, казалось. Всё яснее становилось одно - у неё тоже за душой полно разносортных ночных тварей. И смотрела она на них своим кукольным личиком как на что-то обыденное и давно уже знакомое. Глеб своих всех в лицо так до сих пор и не узнал.       - И никому почему-то не приходит в голову идти назад, - вбрасывает очередную мысль, подпирая щёку ладонью. Смотрит задумчиво в потолок.       - Приходит, - цокает Глеб, возражая. Она думает, что открывает Америку, но мысль по своей сути проста как дважды два. Взгляд напротив загорается интересом и невысказанным вопросом. - Просто никто не хочет заново проходить всё то дерьмо, которое осталось за спиной. Это не уровень в игре пройти, где всё можно переиграть и сделать новый, правильный выбор. А танцевать на тех же граблях чувство самосохранения не позволяет.       Она зависает секунд на десять, вновь отброшенная его словами в какие-то глубины собственного сознания. Губы кусает. Как будто с такой точки зрения никогда на проблему не смотрела. Волосы теребит пальцами со множеством колец.       - Ну тогда это пиздец, - заключает в итоге, облекая все мыслительные потуги в столь незамысловатую формулировку. Прячется за звонким хохотом, мастерски оставляя за кадром невысказанные подробности.       - Это жизнь, - пожимает плечами, констатируя такой простой факт, который, тем не менее, оброс новыми красками и оттенками на фоне их полуночного разговора.       В дверном проеме возникает фигура хозяина дома. Он взирает на них сонным взглядом и чешет лохматую голову.       - Вы чего тут? - не дожидаясь ответа, шаркая ногами по полу, идёт к графину с водой, делает несколько глотков прямо из горлышка.       - Да ниче. Сидим пиздим. - Тоже чем не пища для внутренних демонов - вдруг вклинивается в мысленный поток в голове.       - А время сколько? - на кухне часов не было, а мобильники остались лежать где-то в гостиной - понимает Глеб с запозданием. Рассвета ещё было не видать, но по единичным зажженным окнам в доме напротив, вывод напрашивался сам собой. Серый, видимо, приходит к тому же заключению, потому что сразу же, не дожидаясь ответа, переключается на другую мысль:       - Вы че, заночуете или по домам? Предупреждаю сразу, спальные места все заняты. В свою кровать не пущу.       Глеб делает вид оскроблённой невинности, картинно прикладывая руку к груди. Смеётся, растягивая на девчачьих децибелах “а я думал, мы с тобой друзья” и лезет обниматься, чуть не сбивая ещё не до конца проснувшееся тело с ног. В воздух сыпется отборный мат. Глеб надеется, что все гости этого дома спят достаточно крепко, чтобы потом не проклинать их, потревоживших хрупкое спокойствие.       Пока они валяют дурака, не замечают, как девчонка ретируется с кухни.       Они пересекаются уже в прихожей. Она сидит на пуфике у двери и, прислонившись головой к стене, пристально смотрит в экран, где отслеживается маршрут едущего за ней такси. Лениво поднимает взгляд на них - Глеба, который под ворохом верхней одежды пытается отыскать своё пальто, и сомнамбулой припавшего к дверному косяку и, кажется, уже начавшего вновь засыпать, Серого.       - Ну что ж, как там говорится. Рад был всех вас видеть, гости дорогие. Приходите ещё, - тянет хозяин дома нараспев, как самый гостеприимный человек на свете.       - Глебас, - хлопает его по плечу. - Рад, что заглянул.       - Кирюш, - Переводит взгляд на девчонку, переступает неуклюже через армию обуви, разбросанной по всей прихожей, и заключает её в объятия. Глеб неосознанно продолжает крутить в голове это братско-ласковое “Кирюш”... Вот и познакомились...       У подъезда они стоят молча. Глеб очередную сигарету курит, а девчонка, переминаясь с ноги на ногу и руки в карманы куртки засунув, высматривает по сторонам такси, которое вот-вот должно подъехать.       Мысли его превращаются в вязкую мутную субстанцию, весь их ночной разговор отрывками лениво возникает в разных участках памяти, и Глеб украдкой поглядывает на девушку, спотыкаясь о мысль, что зря он не приметил её раньше.