Часть 9

      Про день своего рождения Кира не сильно распространяется. Везде, где могла, цифры даты рождения в соцсетях давно уже подтёрла, избавляясь от тонны дежурных поздравлений от тех, кому на самом деле плевать - кому умные алгоритмы ленты вдруг подкинули её профиль. Носом ткнули - мол, поздравьте! Кому-то и вставляет, может быть, эта тонна завернутого в яркую обертку лицемерия, а Кире только плеваться хотелось.       Она и праздновать то не горела желанием. Собирать шумные тусовки, толпы народу... Чужие вечеринки она любила больше - на них всё внимание всегда было на ком-то другом. Но в этот раз всё любезно организовали за неё, дело оставалось за малым - прийти и светить по сторонам довольной улыбкой именинницы. Компания собралась небольшая - наверное именно их можно назвать “самыми близкими”. Они нестройным хором кричали ей “с днем рождения”, залп конфетти из хлопушки вырвался прямо ей в лицо, заставляя морщиться, а потом целый вечер вытаскивать из волос и одежды разноцветные глянцевые ошметки.       На волне всеобщего веселья даже Кира, изначально скептически настроенная на всё это мероприятие в её честь, входит во вкус. Они снимают происходящее на телефон - парочку сторис для инстаграма, ещё несколько видосов на память в личный архив. Звенят бокалы-стаканы-рюмки, неторопливые разговоры и смех.       - Глеб скоро будет, - наклонившись ближе к Кире, ответствует Даня, - Пробки по всему городу пиздецовые.       Она лишь кивает понимающе.              Свободное место рядом пустовало с самого начала вечера, вызывая повторяющие друг друга по смыслу вопросы в голове. Задать их напрямую не хватало духа, но обстоятельства сегодня так удачно играли ей на руку. Теперь она хотя бы понимала, что не зря ждёт. А она тайком признавалась сама себе, что действительно ждёт.       Знакомую фигуру узнаёт сперва по походке, потом уже - по вихрастой голове. Глеб улыбается кривовато, когда Кира встаёт и делает шаг ему навстречу. В руках букет цветов, которые он протягивает ей, вызывая улыбку на выкрашенных красным губах. Хрупкие бутоны гортензий в крупных соцветиях пышут изяществом и нежностью. Выбор удивляет и восторгает одновременно, и очень хочется спросить, почему именно эти цветы.       Викторов слегка запинается, на ходу придумывая слова поздравления. Не растекается мыслью по дереву, сводя все пожелания к общепринятому “счастья-здоровья-любви, а остальное приложится”. Тянется обниматься, обдавая запахом уличного холода и древесного парфюма. Губами к щеке прижимается, вызывая табун мурашек по шее. Кира не видит себя со стороны, но сверкает она как рождественская ёлка. Заметила бы, сразу по лбу себя хлопнула, чтобы поумерить степень выраженности эмоций на лице. Но сейчас они становятся достоянием всех присутствующих, и ей абсолютно наплевать.       Кира обводит собравшихся взглядом, с приятным теплом в сердце ощущая своё не-одиночество. Не хватало ещё одного важного человека. Человека, который последнее время старался максимально вычеркнуть себя из её жизни. Не то чтобы она ожидала хоть какой-то весточки от Сони в честь праздника. Но была бы рада - этого не отнять.              Смириться с тем, что их пути в конце концов разошлись, не получалось никак. Ножом по сердцу резало холодное безразличие, с которым её когда-то-подруга смотрела на неё каждый раз, когда они случайно пересекались в парадной. Поддаваться эмоциям не хотелось, но когда её мнение хоть что-то значило?              От вороха невеселых мыслей отвлекает громкая трель телефона. Она хватает мобильник, встаёт из-за стола, жестом показывая, что скоро вернётся. Голос мамы в трубке теряется за музыкой в зале. Попытка найти хоть один тихий закуток оборачивается провалом и приходится, стянув с вешалки пальто, идти на улицу.

***

      Глеб выходит покурить и подышать заодно свежим воздухом. Взглядом находит Киру, усевшуюся на маленькой скамье возле входа. Она улыбается, теребит в пальцах край короткой юбки в складку.       - Да всё нормально. Ребята мне тут целую вечеринку устроили, - доносится до его ушей, пока проходит чуть дальше, на ходу выуживая из пачки сигарету.       Петербург как всегда ярко играет на контрастах. Слепящие вывески, звуки музыки по барам, а под тёмными сводами арки за прутьями калитки, Глеб видит, как кто-то через рукопожатие передаёт из рук в руки маленький зип-пакетик с крошечными таблетками. Как пошло и беспалевно… Будь на его месте какой-нибудь не в меру добропорядочный служитель закона, пришел бы пиздец. Этой мысли он усмехается вслух.       Чужой взгляд в него впивается так внезапно, что он не успевает прикинуться, будто ничего не видел. Крупный тёмный силуэт сквозь мрак переулка в его сторону движется со вполне очевидным намерением дать в ебало. Глеб в уме прокручивает вероятность успеть скрыться за дверями бара, но как только фигура выходит на свет, планы резко меняются.       - Какие люди! Глебас! - раскатистый голос разносится по переулку. Рукопожатие, какие-то любезности вроде “где пропадал?”, “как сам?” и “чего вообще тут?”. Исход очевидно лучше, чем получить в лицо за то, что увидел картинку, не предназначающуюся для посторонних глаз. А тут даже объясняться никому не приходится - чем занимался Марк, Глеб прекрасно знал. И даже не раз сам обращался за содействием.       Толкая локтем под рёбра, приятель интересуется, не хочет ли он разнообразить вечер чем-то повеселее. Викторов скорее машинально, нежели осознанно, взгляд бросает в сторону Киры, отшучивается, что контингент и повод неподходящие.       Марк следит за траекторией его взгляда и, вдруг поменявшись в лице, направляется прямиком к девушке. Глебу остается лишь в легком замешательстве последовать за ним.

***

      - Ого, вот это встреча. Кирюшка.              Кира голову поднимает, потому что голос узнаёт. Не так, чтобы прям связать с конкретным человеком, но поиски соответствия в голове активизировались моментально. От обращения зубы сводит. Дебильное прозвище, прицепившееся к ней много лет назад и, как Кире казалось, давно уже канувшее в лету вместе со всеми, кто его знал.       Имея теперь перед глазами знакомое лицо, необходимость в долгих раздумьях отпадает. Но легче от этого не становится. С точностью до наоборот. У Киры воздух в горле комом встаёт. Она смотрит на Марка, пока тот тянется по-дружески по голове её потрепать.       На полпути протянутая рука замирает, будто увидел во взгляде красным флагом «не лезь - убьёт».       - Чего какая? Тыщу лет тебя не видел. - Улыбается широко, почесывает пальцами аккуратно уложенную рыжую бороду. - И на студии появляться перестала. Забыла, что ль, о нас?       От легкости, с которой он рассуждает, внутри бури, шторма и пожары. Всё сразу. И этот забористый катастрофический коктейль в голову даёт похлеще любой алкашки. Кира теряется в словах и мыслях, разом тысячетонным грузом свалившихся из ниоткуда. Встает с места, оказывается прямо напротив, под непонимающим взглядом Глеба, который тот переводил с неё на старого приятеля. Слова находятся не сразу.       - Забыла? Серьёзно? - подходит мелкими шажками все ближе, голос постепенно повышая. - Ты правда не понимаешь?       А на глазах уже едкие слёзы выступили. И нотки в голосе появились, от которых Глебу жутко стало в одно мгновение. Кира стоит неподвижно ещё пару секунд, а потом резко сокращает оставшееся расстояние между ними, толкая парня в грудь. Силы в ней, конечно, столько не было, чтобы сдвинуть с места крупное по своим габаритам тело - Марк отшатывается скорее от неожиданного напора.       - Не понимаешь, да? Почему я не появляюсь? Да я видеть вас не могла. И сейчас не могу! - Глеб ошеломленно молчит, наблюдая за разворачивающейся сценой. На каком-то подсознательном уровне чувствует, что надо вмешаться. Но и что делать, тоже не понимает - стоит немым изваянием.       Кира плачет, хватая ртом воздух. Слезы душат. Душат разом обострившиеся чувства, которые за семью замками спрятаны были все эти годы. Она избегала их, глушила всеми доступными способами - алкоголем, таблетками рецептурными и не очень. И теперь вновь встретилась с ними лицом к лицу.       - Из-за вас Костя умер! - она трясёт его за плечи, беспорядочно цепляется то за лацканы кожанки, то за футболку. Тянет на себя и тут же отталкивает прочь под хаотичные попытки дозваться до неё. - Ты ему дурь приносил в тот новый год? Ты?! Ответь мне, Поляков! Что это было?!              Она кричит уже на всю улицу. Задыхается уже не только от слёз. В руках Викторова, оттащившего её от Марка, её тело обмякает. Приходится ухватить покрепче, чтобы она не упала прям там.       - Кир! - зовут теперь два голоса. Она не слышит, потерявшись окончательно в лавине необычайно ярких для той давности лет воспоминаний.       - Ты же был там, да? Видел, как ему плохо. - Марк, устав биться в глухую стену, повышает голос на умоляющем “да послушай же!”, и снова безуспешно. Обвинения сыпятся градом, она не может остановить себя. - И ничего не сделал. Ни один из вас, - ноги уже не держат от слова совсем, она оседает прямо на холодный асфальт, заходясь новым приступом рыданий, как через слой ваты слыша слова.       - Кир, послушай меня, - настойчиво повторяет парень, руки вскидывая в защитном жесте. Пытается подойти ближе, присесть возле неё на корточки. В глаза заглянуть. Хоть какой-то контакт наладить. - Не было меня там, понятно? - Говорит быстро, боясь, что не успеет высказать всё. - Узнал обо всём от корешей. Я вообще в Москве в это время ошивался...        Киру трясёт. Она цепляется пальцами за руки Глеба, как за последнюю связь с реальностью. Головой мотает, не веря. Уши бы руками закрыла, по-детски ограждая себя от информации, которая в корне ломала всё, во что она верила, но не может отпустить последний якорь в виде крепких рук, кольцом сомкнувшихся на талии.       - Не ври! - умоляет она. Внутри рушится всё до основания. Её заваливает грудой обломков, которые составляли картину её мира те долгие годы осознания, смирения и принятия. Та была столь очевидной и складной, что ей никогда не приходило в голову усомниться в ней.        - А он вообще завязывать хотел со всей этой хуйнёй. - Марк всё говорит, говорит и говорит. Руки тянет к ней осторожно. Она сильнее сжимается в коконе глебовых рук, стараясь быть как можно дальше от чужого прикосновения. Внутри сражаются не на жизнь, а насмерть желание заставить его замолчать и мольба продолжить. - Отказывался брать у меня стафф. Работал как не в себя, всё повторял, что вот сделает он шедевр и станет рок-звездой. - Всё так похоже на правду. Так в духе Костика. Под ребрами сжимает с новой силой. - И тусил он тогда не с нами. Не знаю, что за чуваки. С универа какие-то знакомые, вроде. Я даже не знаю их.       От признания легче не становится. В душе как будто смертоносный ураган прошёлся. Сердце дикая тоска давила голыми пальцами, не давая продолжать исправно работать.              - Мне очень жаль, что с ним такое произошло, но я клянусь тебе, я тут не при чем. Богом клянусь, Кир. - Молит искренне, уже не зная, какие ещё слова подобрать. Чем клясться, чтобы понятно стало - не лжёт.

***

      В её дрожащих пальцах сигарета. Холодный ветер пробирает до поджилков, но она сидит, почти не шевелясь, пялясь бессмысленно в одну точку. Глеб не видел её такой ещё никогда. С лица будто разом схлынула краска, пропали все эмоции. Восковая безжизненная маска. Как на живой труп смотришь.       А она и ощущала себя живым трупом. Как будто все внутренности методично вынули, препарировали все чувства, прошлись скальпелем по самым больным местам, зашили наскоро коряво и оставили так. Мол, пусть живёт и мучается.       Он видит как мелко содрогаются её плечи, даже под пальто, накинутом на плечи. И, сука, ни одного слова произнести не может. Он вообще не должен был стать свидетелем этой сцены. И теперь банально не знает, что сказать.       - Внутрь может пойдём? - самый тупой из всех доступных вариантов. А она даже на голос не поворачивается.       - Не хочу. Иди без меня. - Голос, севший от долгих рыданий, болезненно царапает что-то внутри.       - Тебя нельзя в таком состоянии оставлять. Может позвать кого?       - Не надо. Пусть веселятся. - Он только сейчас вспоминает, что внутри этих стен до сих пор шумный праздник. Что это её праздник. Прахом рассыпавшийся для них двоих.       - Это твой брат, да? Костя, - начинает осторожно, боясь сковырнуть очередную кровавую корку своими вопросами. Кира кивает коротко, плечами ведёт от холода. - Просто ты всегда говорила про него так, как будто...       Словарный запас тут же шлёт его нахуй. Да и как вообще можно сказать это мягче, чем оно есть на самом деле?       - Будто он живой? - усмехается горько, говоря за него то, что у Глеба духу не хватило спросить, и наконец обращает к нему свой взгляд. Такой потерянный, что аж страшно становится. Стеклянный. - Потому что всё ещё не могу смириться. Осознать и принять то, что он там, в могиле сейчас гниёт.              Замолкает, нервным жестом вытирая влагу с глаз, которая всё продолжала и продолжала течь по лицу. Смазывая подводку в сплошное черное месиво на щеках. Если честно, Глеб не ожидал, что она захочет сказать что-то ещё. Но поток слов льётся с её губ так, словно всё это — то, что так долго хранилось внутри и некому было высказать — наконец-то потеряло все ограничители и барьеры.       - Мне было шестнадцать, Костик старше меня на четыре года. Он ещё с универа тусил в компании каких-то мажориков, которые почему-то приняли его за своего. Я не знаю, когда он впервые попробовал наркоту, но готова до конца жизни проклинать этот день... - Голос дрожит и срывается время от времени. Редкие всхлипы всё ещё рвутся из груди наружу, не давая восстановить дыхание.       - Это было под новый год. Наверное, они начали праздновать заранее, чёрт его знает. - Видно, как путается в мыслях. Как они терзают изнутри, каждая желающая быть сказанной. - Он недалеко от моей школы тогда жил, и я зашла за ним, чтобы вместе поехать к родителям. Дверь в квартиру была не заперта, и он там... - В очередной раз давится воздухом. Глеб лишь молчаливо руку её заключает между своими ладонями. Пальцы ледяные у неё, а сидит всё так же - в распахнутом пальто, серебристом каком-то топе с блестючками, юбке коротенькой. Ноги только тонкий капрон колготок обтягивает. Глебу в более подходящем к погоде одеянии - и то холодно.              - Никто даже разбираться не стал. Друзья его разбежались как крысы с тонущего корабля - даже врачей не вызвали. А полиция болт на него забила. Нарик и нарик, передознулся, значит сам дебил. - Коротит в этот момент их обоих. Киру - обуреваемую печальными воспоминаниями. Глеба - от того, что себя в какой-то момент жизни узнаёт до боли ясно и четко. Про него бы наверное тоже так сказали, если бы нечто подобное случилось. Если бы однажды помощь не вызвали вовремя. Если бы Соня тогда из собственной квартиры сбежала, никому ничего не сказав. - Не искали ни свидетелей, ни друзей этих его. Закрыли в морге и ушли как ни в чем не бывало праздновать дальше. А он ведь тоже человек. У него была семья. Родители, я. - Снова заходится плачем, лицом утыкаясь в его грудь. Голос Киры теперь звучит приглушённо, и от того ещё более печально - душу вынимая голыми руками. Глеб теперь под пальцами чувствует, как содрогается её тело. - Он души во мне не чаял, с самого детства оберегал. И не смотря на разницу в возрасте, для всех своей была в компашке его. Все знали, что Кирюша с Костиком. По студиям таскал, на гитаре играть научил. С Марком тоже он меня познакомил. Я уже позже узнала, что он параллельно с музыкой ещё и наркотой торгует. Не срастила тогда, что к чему.              Он поддержкой всегда был херовой для всех. Максимум его, Глеба, ораторских способностей не выходил за рамки “да ладно тебе, забей”, но этот вариант для текущей ситуации отчаянно не подходил. А другие никак не сумели найтись.       - Сука, у него столько всего впереди было, Глеб…       Она заплаканные глаза на него поднимает. А у Глеба в этот момент все разбросанные по сторонам пазлы - казалось бы разрозненные кусочки - в единое целое складываются. Мгновенно. Этот арктический взгляд в тот самый первый день их не-знакомства. Внезапное откровение про знакомство с Соней. Что их вместе свело. Понимает теперь, почему она продолжала с ней носиться, даже когда оказалась прямым текстом послана на все четыре стороны. Понимает пренебрежительное “спасать меня решила?” и эти саркастические ремарки про синдром спасателя. Всё до последнего осознаёт, через себя пропускает. Даже в роли слушателя всё внутри давит от чужой боли. Перемалывает в труху. По каким-то самым болезненным точкам четкими выверенными ударами бьёт. Представлять, что у неё сейчас внутри твориться, невообразимо страшно.       Он внутрь возвращается за вещами. На вопросы потерявших их друзей отвечает расплывчато. Чепуху какую-то несёт, что надо срочно уехать. “Нет, ничего не случилось”. “Нет, провожать не надо”.       В такси бережно обнимает Киру за плечи. Позволяет голову на плечо опустить. Слушает, как дышит шумно отголосками прошедшей истерики.       В квартире лютый беспорядок, но обоих это колышет в последнюю очередь. Он Кире показывает, где ванная. Полотенце приносит и какие-то шмотки домашние, чтоб переодеться. Из стратегических запасов на непредвиденный случай бутылку вина достаёт. С поиском бокалов не заморачивается даже - наливает в первые попавшиеся кружки. Встречает её, сидя на полу в гостиной, спиной к дивану привалившись. Смотрит, как с кончиков волос капли срываются. Как футболка его с плеча одного сползает, обнажая острую ключицу. Взглядом бродит по лицу, которое даже заплаканное, даже без макияжа по-своему красиво. Она молчаливо кружку из его рук принимает, устроившись рядом.       Они пьют много и говорят долго. На каком-то совершенно ином уровне понимания друг друга - чувственном. О прошлом, о застарелых ранах и шрамах, которые теперь отчего-то совсем не стыдно показывать. О детстве, которое Глеб вспоминал всегда без большой охоты. Обо всём сразу. Честно, неприкрыто - как на исповеди. Интимнее, чем на исповеди. Разом души друг другу наизнанку выворачивая.       Бутылки пустые в ряд выстраивались подле них. А голоса всё не стихали.