Часть 16

      Их утро начинается ближе к полудню. На улице уже давно рассвело, и за прозрачной тюлевой тканью видно, как московские улицы засыпает снегом.       В номере зябко, и Кира натягивает на замёрзшие пальцы рукава вязаного цветастого свитера, в который нырнула почти сразу же, как только вылезла из-под одеяла. Желание забраться обратно в кровать и провести там весь день активизируется как никогда, но они условились все вместе позавтракать. Атака сообщениями в телегу тонко намекает на то, что ждут только их.       Глеб улетает по своим делам почти сразу же после позднего завтрака, чмокнув напоследок в лоб и поручив придумать, чем она, Кира, хочет заняться, когда он вернётся. Она провожает его с улыбкой на лице.       Сим, не рассиживаясь долго в номере, собирается в клуб на саундчек. С собой зовёт, но охоты мешаться там под ногами, пока остальные работают, Кира не испытывает, поэтому, попрощавшись со всеми, возвращается в номер.       Ощущение одиночества и скуки едва рассеивает лепет телевизора на фоне. Мысли в собственной голове всё равно громче - одолевают со всех сторон, обступают плотным кольцом, тянутся своими ручонками загребущими. Думает о том, что выходные рано или поздно кончатся. Что побег от проблем и груза ответственности - а иначе, как побегом она эту поездку назвать не могла - не приближает её к разрешению ситуации, только даёт отсрочку перед неизбежной встречей с этим дерьмом лицом к лицу. Это и не давало ей в полной мере расслабиться - куча мала из нерешённых проблем, несмотря на все надежды, не осталась в Питере, а поехала дополнительным местом неоплаченного багажа.        Сон тоже не идёт - Кира вертится в кровати, которая оказывается слишком большой и пустой для одного, пытается устроиться поудобнее, но кажется, что само её тело резко стало неудобным, неказистым и как будто совсем не предназначенным для сна. На время поглядывает чаще, чем на экран телевизора, где идёт какая-то очередная дурацкая комедия. Чувствует себя чёртовым Хатико, которого оставили в ожидании возвращения хозяина. Шальная мысль выйти прогуляться гасится здоровой предосторожностью потеряться в незнакомом городе и не греющей - что буквально, что метафорически - цифрой уличной температуры в прогнозе погоды.       К вечеру нахождение в гнетуще-пустом номере за бездумным просмотром ютуба становится совсем невыносимым. Глеб на сообщения не отвечает и даже в сети не появляется - она, конечно, не в обиде. Понимает, что они, дескать, люди творческие, поймали нужный вайб и решили не прерываться на самом интересном месте, но оптимизма это всё равно не добавляет. Идея увязаться за компанию с ребятами в это маленькое путешествие уже не кажется ей такой хорошей, хотя одинокие выходные в родном Петербурге тоже вряд ли стали бы эталоном интересного времяпровождения. Уже не зная, куда себя деть, пишет Серафиму с вопросом, актуально ли его предложение. Тот в привычной расслабленной манере призывает не морочить себе голову, а собираться и пригонять в клуб - мол, если она поторопится, успеет аккурат к началу всего движа.       Достойной альтернативы всё равно не имеется. Ходить по номеру из стороны в сторону и нервно поглядывать на часы таковой не считается, хотя соблазн, конечно, велик.       На навязчивые попытки таксиста пошутить отвечает лишь хмурым взглядом. Тот намёков упорно не понимает, и Кира, наверное, впервые в жизни реально жалеет о том, что поехала на переднем сиденье. А тут ещё эти пробки, вызванные внезапно свалившимся на голову жителям столицы снегопадом. Про себя ещё успевает удивиться - она то думала, это только у них любой снегопад приравнивается по уровню к стихийному бедствию, провоцирующему всеобщее волнение и панику.       Время тянется бесконечно долго, пока они лениво тащатся сквозь заснеженные улицы, все уже обвешанные гирляндами, новогодними шарами и прочими атрибутами грядущего праздника. Она безучастно смотрит в окно, периодически поглядывая по карте, как далеко им ещё ехать. В перерывах на автомате открывает диалог с Глебом, раз за разом встречая одну и ту же картину - был в сети “недавно”, ни одного сообщения. Набирает на всякий случай, что едет на концерт к Серафиму. Втайне надеется увидеть его в клубе, беззаботно потерявшего счет времени в компании друзей и знакомых, забросившего мобильник где-то в гримёрке и вообще забывшего о его существовании.       Тешит себя этой надеждой, лелеет её, пока рассеянно вертит головой в поисках знакомых лиц. Находит всех, кроме самого нужного.       Знакомые-незнакомые люди здороваются, принимая за свою, лезут обниматься, болтают о чем-то слишком громко, а некоторые уже полупьяно и невпопад. У Киры никак не получается поймать нить разговора, в который её втянули, и она только по-кукольному хлопает глазами и кивает головой, продолжая украдкой разглядывать присутствующих.       Серёжа встречает её веселым “все-таки пришла”, обнимает крепко, отрывая от пола. Они успевают перекинуться парой фраз, прежде чем Кира задаёт главный интересующий её вопрос.       - Глеб здесь? - Серый оглядывается по сторонам, примерно как она делала всё это время, и неуверенно пожимает плечами.       - Не видел.       Её надежды стремительно обращаются в прах.       В многолюдной випке, куда медленно стеклись все гости из гримёрки, в атмосфере всеобщей радости и пьянства, Кира чувствует себя максимально инородным телом. Немного даже завидует чужой легкости и веселью, потому что у самой расслабиться, отпустить себя и получать удовольствие ну никак не выходит. Ругает сама себя - одиночеством не довольна, культурной программой - тоже, как угодить собственным не до конца понятым и осознанным желаниям? Уехать хочется со страшной силой, но она ещё способна здраво отдавать себе отчет в том, что в номере отеля в полном одиночестве тягостные мысли просто сожрут её заживо. Даже костей не оставят в напоминание о том, что она когда-то существовала.       Но все эмоции, видимо, бегущей строкой читаются на её лице невооруженным глазом, потому что после концерта даже Серафим, бодрый и заряженный энергией, теряет свою весело-шальную улыбку, едва сталкивается взглядом с её глазами. Быстро сращивает, что к чему - наверное, даже быстрее, чем сама Кира признаётся себе в причине подавленного настроения и зарождающейся тревоги. Конечно, он же их обоих - что Глеба, что Киру - знал как облупленных.       - Да не кипишуй ты, - он рукой за плечи к себе притягивает, по волосам треплет, пытается подбодрить и хотя бы улыбку на лице вызвать. - С Артуром, блять, вечно так. Залетишь на пару часов, а просидишь весь день, нахуй. И всю ночь.       - Он с самого утра сообщения игнорит. И на звонки не отвечает, - вставляет ещё одни пять копеек, пытаясь объяснить, что вообще-то, её беспокойство не из ниоткуда взялось, а имеет под собой какие-никакие объяснения. Но Сидорина, очевидно, не впечатляют приведённые аргументы.       - А то ты не знаешь, как он работает. Проебал телефон где-то на студии и не вспомнит, пока не понадобится такси вызвать. - Доводы кажутся разумными. Вдвойне разумными в исполнении Серафима, который Глеба знает намного дольше, и со всеми закидонами последнего тоже знаком не понаслышке. И это даже немного успокаивает. У неё, по крайней мере, больше не дрожат руки и сердце не колотится, как бешеное, в полной готовности прорвать себе путь наружу.       Она даже успевает перекинуться с кем-то парой фраз после концерта. Успевает отказаться от продолжения вечера где-нибудь в баре, но скорее вежливости ради соглашается “посидеть где-нибудь как-нибудь в другой раз”. Кому улетает это случайное согласие, забывает почти сразу же и вряд ли уже вспомнит. Как собственно и тот, кому она это пообещала.       За всеми сборами, бессмысленной болтовнёй и бесконечным ожиданием такси, до отеля добираются уже сильно заполночь. В пустом номере, где на кресле всё ещё лежит неразобранная сумка с его вещами, тревожные мысли схватывают вновь в свои удушающие объятия. Она задыхается от них, и так тянет открыть окно. Впустить в комнату свежий воздух. Вдохнуть его полной грудью.       Кира под открытым окном зябко ёжится, обнимая себя за плечи. Морозный воздух режет легкие после очередного глубокого вдоха, но и разум прочищает будь здоров. Получше любых мантр и медитаций.       В номер стучат, и она подрывается с места мгновенно, но на пороге обнаруживается лишь Серафим. Из-под капюшона растянутой зипки выглядывает мокрая шевелюра и Кира спешит впустить его внутрь, чтоб не стоял на сквозняке. Смотрит на него с неприкрытой благодарностью, потому что ожидание в одиночестве для неё подобно адским пыткам. Сидя здесь в соло, она точно сошла бы с ума.       Сим болтает о чём-то ненавязчиво, и старательно не выдает своего волнения, но она улавливает это в напряжённых плечах. И в том, как периодически на часы поглядывает. Совсем как она весь этот вечер. Новых известий не прибавляется, и от этого хочется на стенку лезть.       Сидорин вновь заводит свою шарманку про “заработался, с кем не бывает”, но по глазам видно, что уже и сам начинает сомневаться в собственной версии. Киру это нисколько не обнадеживает, скорее даже наоборот. В прошлый раз, когда Глеб пропал с радаров, все кончилось весьма плачевно. А тут, в незнакомом городе, было совершенно непонятно, где и у кого его искать. И откуда вообще начинать эту поисковую операцию.       - А ты можешь этому Артуру позвонить? - поймав себя на светлой мысли, которая почему-то не пришла к ней раньше, Кира оборачивается на Серафима. Тот, усевшись в кресло, мерил лишенным осмысленности взглядом стену напротив - не намного продуктивнее, чем кирины попытки сосредоточиться на телевизоре. Услышав вопрос, он встрепенулся, задумался на мгновение, будто не сразу понял, чего от него хотят. Потом нахмурился, подбирая слова:       - Так этот гандон тоже трубку не берёт. Я не пытался, думаешь.       Кира с обреченным стоном падает на кровать, зарываясь пальцами в волосы.       - Может его уже в розыск пора объявлять? - Выдыхает отчаянно первое, что приходит в голову. Иных вариантов уже просто не осталось. - Куда он мог вляпаться опять?       - Эй-эй, притормози, - успокаивающий тон его низкого голоса фокусирует на себе всё её внимание. Он пересаживается с кресла к ней на кровать и заставляет в глаза посмотреть. Руку на плечо кладет ободряюще. - Мы ещё ничего не знаем. Рано поднимать тревогу. Если они там словили ебать какое вдохновение, могут проторчать на студии хоть до утра.       И так на все её многочисленные “а если…”, генерируемые достигшей всех мыслимых и немыслимых пределов тревогой, у него находится разумное опровержение.       Сходятся в итоге на том, что если до утра Глеб не объявится или не даст о себе знать хоть каким-то образом, начнут его искать. Ожидание после принятия этого решения, вопреки надеждам, становится только мучительнее. И время тянется раз в сто медленнее, демонстрируя чудеса человеческого восприятия во всей его красе. Сим, глядя на измученное лицо, подмечает невзначай, что ей бы поспать, и только тогда Кира понимает, насколько на самом деле устала.       Сон крадётся из полутьмы невесомой поступью неизбежности. Пронизывающий до костей холод московского декабря, все переживания сегодняшнего дня и предшествующих ему - всё это, оказывается, вымотало настолько, что сил сопротивляться невероятной тяге сомкнуть веки просто не находится. Она последними крупицами ещё не сдавшегося сонливости сознания чувствует, как на плечи опускается тяжелое одеяло, и тут же проваливается в зыбкую темноту, где вместо снов лишь смутные, будто нарисованные плохой акварелью образы - без контуров, лиц, очертаний. Сплошное чёрно-белое месиво.       Такие сны часто превращаются в кошмары, но в этот раз она просыпается раньше, чем это происходит. Непонятное подобие сновидения оставляет после себя неприятный привкус тревоги и необоснованного страха. Уходит несколько секунд на то, чтобы хотя бы минимально осознать себя в пространстве и времени, но выбраться из плотного морока полудремы окончательно не получается всё равно. Однако даже этого хватает, чтобы понять, что она проснулась не просто так, а от того, что электронный замок на двери коротко пропищал, а сама дверь открылась и следом захлопнулась с глухим щелчком, как будто кто-то пытался сделать это максимально тихо.       Веки такие тяжелые, что едва поддаются, когда она хочет их открыть. Что уж говорить о теле, которое ощущалось вдруг катастрофически тяжелым и неповоротливым.       - Глеб, - зовёт едва слышно, заставляя шорохи затихнуть на несколько секунд. Видимо, чтобы сообразить, что его действительно зовут, и ему это не кажется. Она едва выцепляет своим близоруким взглядом тёмную фигуру, которая в этот самый момент едва не валится на пол в попытке стянуть с себя штаны.       - Блять, - ругается приглушённо, забивает на попытки раздеться, а у Киры в этот момент сердце колет неприятным предчувствием. Осознать его удается с большим запозданием - когда Глеб ложится на кровать рядом, обдавая её плотным шлейфом алкогольного аромата. Понимание это настолько оглушает, что даже остатки сна растворяются в небытие.       - Где ты был? - Она пытается в темноте разглядеть его лицо, но получается увидеть лишь лихорадочно блестящие глаза, в которых различались отблески уличного фонаря из незашторенного окна.       - Я… Прости меня, пожалуйста. - У него язык заплетается нещадно и слова выходят смазанные и нечёткие. Руками тянется к её лицу, по щекам ведет, спускается к шее. Подается ближе, чтобы поцелуй оставить на губах, но Кира отворачивает лицо, прячет его в подушку. Облегчения, вопреки всем ожиданием, не настаёт. Хочется одновременно кричать, ругаться и плакать, но она лишь тяжело и глубоко дышит, пытаясь понять, как реагировать на случившееся. На Глеба - снова пьяного Глеба - обещающего, что больше такого не повторится. На Глеба, сбивчиво просящего прощения и признающегося в любви. Значит ещё достаточно вменяемого, чтобы осознавать себя и окружающую действительность?       - Я так… тебя люблю. Кто б знал, блять, как сильно, Кирюш, - бормочет едва разборчиво, обнимать тянется. Её от этого его “Кирюш” - суматошного, с придыханием, как будто он за это имя, как за спасательный круг цепляется - разрядами тока по всему телу прошибает. И простить уже всё, что угодно, можно. Но в глазах закипает предательская влага. Это она недосмотрела - всё её вина. Взялась ведь помогать. Оберегать. Теперь пожинает плоды содеянного? Но…       - Ты обещал, что не будешь, - шепчет едва слышно. Бесцветно совсем, оставляя эмоции адским пламенем выжигать всё внутри. А хотелось наорать.       От остро противоречащих друг другу чувств - обиды на него, обжигающей злости на саму себя - разрывается сердце. Душа надвое. Она не говорит ничего больше, хотя от вопросов, которые хочется задать, и слов, которые хочется сказать, ещё немного и кажется, что начнёт звенеть в голове.       - Ты плачешь? - Ладонь на щеке обнаружила солёную влагу. Лицо напротив, приблизившееся, кажется, почти вплотную, смотрит необычайно серьёзно даже через пелену опьянения. Большим пальцем стирает очередную побежавшую по коже каплю. Удушающе нежно. - Не надо, прошу. Не плачь из-за меня… Не хочу, чтобы ты плакала из-за меня… Прости меня…       И это режет больнее, чем любые крики, обвинения и упрёки. Чем пощёчины, удары и битая посуда. И на душе так горько и невыносимо, что хоть волком вой.