Часть 17

      Утром от эмоций штормит уже не так сильно. Острые углы сгладились ночным сном, оставляя после себя только грусть и легкое чувство обманутости. Несмотря на это, она встает сильно раньше Глеба, чтобы отыскать в близлежащих окрестностях аптеку и купить что-нибудь от похмелья, которое обязательно настигнет Викторова, как только он проснётся.       Уже возвращаясь к номеру, Кира слышит знакомые голоса. В дверях номера, едва переступив через порог, стоит Серафим - эту вихрастую макушку она узнает везде. Его слова разобрать издалека сложно, но интонации читаются даже так - недовольные, осуждающие. Пока шагает ближе, выхватывает вне общего контекста звучащее на пару децибел громче “ахуел”, видит, как Сим пихает Глеба в плечо, и сама ускоряет шаг, начиная всерьёз опасаться, что диалог может кончится дракой.       - Что за шум? - пытается придать голосу бодрости и невозмутимости, будто она возникла из ниоткуда и ничего не видела и не слышала до этого момента. - Доброе утро.       - Доброе. - Сидорин отступает на пару шагов, открывая Кире проход в номер. А сам, мрачно поджав губы, даже не отреагировав на приглашающе раскрытые для объятий руки, поспешил удалиться.       - Что это было? - осведомляется, как только дверь щелкает за её спиной. Выжидающе смотрит на Глеба, который, казалось, только-только поднялся с кровати.       - Наставления от старшего товарища, - огрызается в ответ и, не дожидаясь реакции, скрывается где-то в глубине номера. До ушей доносится шум воды из душевой. Кира, сняв куртку, следует на звук, по пути захватив с тумбочки бутылку воды. В её пальцах шуршит упаковка от шипучего аспирина - единственное, что удалось раздобыть в малюсенькой аптеке на углу переулка за гостиницей. С крышкой на бутылке справляется только со второго раза и сразу же закидывает шипучку внутрь, чуть вытягивает руку от себя, опасаясь, как бы вода от бурления не полилась за края. Не то чтобы катастрофично, но всё же не слишком приятно.       Подготовленный эликсир спасения оставляет на столешнице в ванной - молча, не обозначая своего присутствия, не желая нарываться на повторные колкости. В комнате забирается обратно под одеяло - прямо так, в одежде, одеяло комкает, обнимая руками и ногами. Губы кусает, разрываемая осознанием - за ночь всё-таки не отпустило. Только не кидает больше между этими полярностями - чувством вины и чувством обиды. Последняя теперь ощущалась куда явственнее, царапая горло упрямо сдерживаемыми слезами и отравляя всё нутро одним своим существованием.       Она пытается саму себя успокоить, убедить. Это ведь детская эмоция совсем - хоть и подкрепленная недетскими обстоятельствами. А главное - легче от этого не станет. Ни от обиды, ни от мелочной мести - желания укольнуть в ответ побольнее, вызвать те же эмоции - сколько раз она проходила эти уроки за свою жизнь и кое-чему успела научиться.              И потом… это же Глеб. Её милый Глеб. Оступившийся, да, но она же обещала ему быть рядом. И сама себе тоже обещала. Ему ведь сейчас тоже наверняка не сладко - Сахара во рту, Хиросима внутри черепной коробки… Аналогичные воспоминания и у неё в архиве имеются, и от них мерзко передёргивает.       И всё равно, как же удушающе тяжело справиться с собой - вести себя как обычно. Она старается. Когда чувствует, как матрас рядом прогибается под весом чужого тела, едва оглядывается через плечо, успевая увидеть лишь выглядывающие из-под банного халата ноги. Когда чувствует легкое прикосновение к талии - ощущающееся теплом даже через ткань одежды - не пытается высвободиться, открыто демонстрируя своё недовольство. Но всё равно смотрит равнодушно-грустно - не на него, просто вникуда, говорит бесцветно, не прижимается к нему всем телом, как делала каждый раз, стоило ему обнять со спины.       - Так что произошло между вами с Серафимом?       - Пришел с утра пораньше вломить пизды за то, что поднял всех на уши вчера.       - Он выглядел так, как будто готов в любой момент дать тебе в морду. Он был очень зол.       - А он бы и дал, скорее всего. Если бы ты не появилась так вовремя.       - Не за что, - всё-также сухо, в провалившейся с треском попытке разбавить атмосферу подобием шутки.       Глеб вздыхает тяжело, за плечо пытается развернуть к себе лицом - Кира не сопротивляется, но переворачивается без особого удовольствия. Лицо Виктороа теперь так близко, что можно разглядеть, как с мокрых волос по вискам текут вниз мелкие капли.       - Я урод, мудак и уебан, можешь назвать как хочешь, - взглядом кофейных глаз впивается в упор. Ладонью тянется к её щеке, невесомо касаясь кончиками пальцев. Признавать свои ошибки он умел, но не любил - и Кира видела, что ему тяжело даётся это раскаяние. - Я не хотел испортить тебе выходные. Не злись на меня.       Она губы поджимает, и даёт себе податься навстречу теплой руке. Ластится с прикрытыми глазами, чувствуя эту убийственную нежность. Отвечает тихо:       - Я злюсь не на тебя. - “На тебя тоже, конечно” - завершает мысленно, но это не самая главная мысль, которую она хочет донести. До него и, в первую очередь, до себя. Слова застревают в горле, дерут его изнутри наждачкой, но Кира заставляет себя продолжать. Свои недостатки она тоже всегда принимала с большим трудом. - А на себя. За то, что так близко принимаю всё, что с тобой происходит. Я переживаю за тебя, Глеб. Мне страшно за тебя. Страшно, когда ты перестаешь выходить на связь, пропадаешь непонятно где. Страшно однажды получить звонок из полиции. Или от кого-то из ребят, что с тобой случилось что-то.       Это больная мозоль. Годами не заживающая со смерти Кости, раз за разом сдираемая теми, кто оказался достаточно близко, чтобы она успела привязаться. И Кира каждый раз с ужасом осознавала, что Глеб может оказаться самой глубокой и самой болезненной раной. Пьяные выходки, импульсивные драки в баре - она представляла себе самые разные картинки, одна краше другой, и с болью на сердце понимала, что это всё вполне может стать строчкой в биографии Глеба.       Кира шумно втягивает воздух в легкие, задерживает дыхание на несколько секунд, чтобы унять бешено бьющееся сердце. Своей ладонью накрывает его руку, сжимает холодными пальцами.       - Я люблю тебя, и я не знаю, как буду жить, если… - договорить не может, давится собственными невысказанными словами. Но он, наверное, понимает и сам, что осталось за этим внезапно нагрянувшим молчанием на полуслове. Наверное, и сам временами о том же думает, анализируя свою жизнь, предполагая возможные варианты её развития. Да и недосказанное “если ты умрёшь” слишком ощутимо сдавливает горло своими холодными лапищами. Слишком громко и отчетливо читается в тяжело рухнувшей на них обоих тишине.       Глеб смотрит молча. Глаз не сводит с её лица. Челюсти сжимает так, что ещё чуть-чуть, и они от напряжения заходят ходуном. Ей до чертиков интересно, какие процессы в этот момент происходят в его мозгу. После очередного внезапного откровения. Такого же внезапного признания, которое висело над ней сверкающим лезвием гильотины, но так и не было сказано ранее. Под этим его взглядом невыносимо, и она тянется вперёд, лицом утыкается в пахнущий кондиционером для белья махровый халат. Спустя несколько секунд, показавшиеся вечностью, чувствует, как в волосы зарываются глебовы пальцы.       - Я… - хрипло выдыхает в макушку, а потом резко обрывает сам себя, то ли передумав, то ли растерявшись в том, что хочет сказать первым.       - Пиздец, - нервный смешок колышет её кудрявые волосы, настойчиво лезущие в рот и нос. Он замолкает ещё ненадолго, столкнувшись с трудностью подбора слов. Кира терпеливо ждёт, затаив дыхание; в ушах неугомонно ухает сердце - его сердце. - Я не могу тебе пообещать, что всё будет хорошо. Вот… - Говорит осторожно, так, будто ступает по тонкому, опасно трещащему под ногами льду. По голове поглаживает невесомо. - Блять, такой вот я человек-пиздец. Хуй знает, может, мне однажды кирпич на голову свалится, или череп проломят где-нибудь в подворотне по пьяни. Жизнь такая, блять, непредсказуемая, чтобы обещать, что всё будет заебись.       - Люди обычно врут, ну, когда говорят такие вещи - чтобы успокоить типа. - И она, наверное, хотела бы, чтобы вот именно сейчас он соврал. Она, так рьяно топящая за честность и правду, сейчас была бы рада услышать красиво сложенную ложь про то, что у них всё будет хорошо.       - Да в пизду, - резко чеканит, ёмко выражая своё к этому отношение. Это уже больше было похоже на того Глеба, которого она знала. Не выбирающего особо выражений, говорящего неприглядную правду, ничем её не приправляя. - Ты бы поверила, если б я сейчас сказал что-то типа “да не ссы, всё заебись будет”?       Вместо ответа она отстраняется, голову поднимает, заглядывая Глебу в лицо. Теперь её очередь долго смотреть и искать в себе честный ответ на этот вопрос. Он, конечно, нашёлся сразу - лежал на самом видном месте, не пришлось даже рыться долго - но произнести вслух оказалось намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. Не потому что нужно было признать его правоту, а потому что правда эта была совсем не той, которую хотелось бы знать. И понимать. И держать вечно в сознании - на первых планах, постоянно себе об этом напоминая.       - Я хотела бы обмануться этим и жить долго и счастливо. - До дрожи честно. До тошноты наивно. Она сама это прекрасно понимает, но раз уж пошла такая пьянка, то давать заднюю и отшучиваться или пытаться скрыть свой посыл за красивыми завуалированными фразами Кира не стала. Честность в обмен на честность - вот и весь девиз.       - Жаль, что нам уже не по десять лет, чтобы верить в эти сказки, да?       Она улыбается кривовато, сглатывает горечь своих слов, оставшуюся на кончике языка. Розовые очки уже давно разбились стеклами внутрь, а она всё надеется ещё когда-нибудь увидеть мир в этом обманчиво-ярком свете.       - У нас, конечно, нихуя уже времени не осталось, но можем сходить куда-нибудь, если хочешь. Вдвоём. - Заметив тень поселившейся на её лице печали, предлагает Глеб. - Позавтракать или просто прогуляться. Или я хуй знает. Че хочешь, короче.       - Домой хочу. Москва оказалась не так хороша, как все о ней отзываются. - Рукой, лежащей на его спине, чувствует вибрации его смеха.       - Вот она, коренная петербурженка, - подтрунивает, картинно закатывая глаза, а Кира смеётся с ним в унисон, легонько пихая его в плечо.       - Бла-бла-бла, - она дурачится, поддерживая заданную атмосферу, хотя на самом деле, тоска по дому уже очень плотно засела где-то внутри. Но падать сейчас вновь в эти пучины и тащить за собой Глеба не хотелось от слова совсем. А прятать за улыбкой и ребяческими выходками скребущих на душе кошек она научилась уже давно.       И если честно, она даже рада тому, что оба решили не продолжать тот колючий и болючий разговор о перспективах, которые ни один из них не в силах предугадать. Ей не стало от этого сильно легче, но хотя бы дышать уже было не так тяжело. Из постели они выбираются только когда время начинает ощутимо поджимать. Прежде чем нырнуть в такси до вокзала успевают выпить по чашке кофе и заодно сильно пожалеть о том, что так и не удосужились выйти куда-нибудь пообедать. Или, судя по времени на часах, скорее поужинать. В любом случае, эта опция остаётся для них закрыта как минимум до прибытия на место. Как максимум - учитывая все риски - до самого Петербурга.       От тепла в зале ожидания неистово клонит в сон, и Кира, примостив голову на плече Глеба, почти засыпает под ленивые разговоры над ухом, непрекращающийся звук шагов и дикторские объявления о прибытии и отправлении поездов. Но даже в таком состоянии успевает краешком сознания отметить, что накалившаяся было с утра атмосфера между Серафимом и Глебом всё-таки пришла в норму - пиздели они как обычно много и весьма по-дружески, несмотря на случившуюся перепалку.       Как загружались в Сапсан, искали свои места - она почти не помнит. Сон, казалось, поглотил её ещё до того, как поезд тронулся с места.